Ступенька

Предисловие

Здравствуй, мой милый читатель.

Перед тем, как ты решишь погрузиться в историю с головой, пожалуйста, прочти это маленькое предисловие до конца.

Мой рассказ включает в себя мистический сюжет и местами — весьма циничную философию. Здесь все персонажи, столкнувшиеся со смертью, имеют разную веру, разные взгляды на существование высших сил. И если тема религии, идущая рука об руку со смертью, является для тебя глубоко сокровенной, реплики некоторых персонажей покажутся тебе чересчур оскорбительными.

Я не разделяю точку зрения ни одного из персонажей, не пропагандирую стремление к смерти и осознаю, что в рассказе, возможно, встречаются фактические и исторические неточности, на которые ты всегда можешь указать в мягкой форме.

А теперь прими благодарность за то, что уделил моим словам минутку своего внимания, и если ты до сих пор желаешь продолжишь чтение — милости прошу перелистнуть страницу.

Глава 1. Смерть, ступенька и дамская шляпка.

«Часть людей обольщается жизнью земной, Часть — в мечтах обращается к жизни иной. Смерть — стена. И при жизни никто не узнает Высшей истины, скрытой за этой стеной».

Омар Хайям

На первый взгляд это была самая что ни на есть заурядная ступенька. Три фута в ширину, седьмая в пролёте. Из древесины благородных пород, вероятно, палисандра или тика, видавшей свои лучшие времена. Но если хорошенько присмотреться, можно было заметить, что эта ступенька была на целый дюйм выше всех остальных. И единственной с выступавшим вперёд «клювиком».

За все свои неполные тридцать пять лет мистер Генри Джеральд, типичный английский офисный клерк, впервые рассматривал ступеньку в деталях настолько внимательно и настолько мрачно. Его губы слегка скривились, густые брови сошлись на переносице, а в сверкавших металлом глазах попеременно вспыхивали проблески то ошеломлённости, то отрицания и отчаяния.

Одно дело, когда каждый день, поднимаясь в свой номер в старом отеле вечером или спускаясь на завтрак на утро, вы проходите по ступеням вверх и вниз, не одаривая мимолётным взглядом и половину из них. Но совсем другое — когда у их подножия лежит ваш бездыханный труп со сломанной шеей.

Уже две минуты и двадцать пять секунд мистер Джеральд молча созерцал все прелести потрескавшегося, исцарапанного сотнями чьих-то каблуков коричневого лака и всё никак не желал поднять головы. Вместо того, чтобы спуститься, рассмотреть мёртвое тело повнимательнее и с истинным бесстрастием, как и полагало всякому фаталисту двадцать первого века, признать факт своей внезапной кончины, он предпочитал осыпать мысленными проклятиями несчастную ступеньку и костерить того безмозглого мастера, который породил её на свет.

Занеся ногу, он даже несколько раз ударил носком правой туфли по скрипучим доскам, спуская на них всю праведную злость, накопившуюся в его душе за эти сто сорок пять — уже сто сорок шесть! — секунд. Однако скрипа не послышалось, и ступенька не шелохнулась; только поток запоздалых отменных ругательств пронёсся по пустому холлу древнего прибрежного отеля «The Shell».

Попытавшись сдержать клокотавшие под горлом чувства, мистер Джеральд ненадолго отгородился от реальности, опустил веки и скрестил руки на груди. Подушечки его фаланг стали нервно поглаживать серебряное кольцо на правом большом пальце, задевая кожу кончиками коротко подстриженных ногтей. Шею плотно обвивал клетчатый шарф, пальто слегка жало в плечах, несмотря на смерть. А тишина давила на уши, равно как и минуту тому назад, и две: в холле в такой поздний час и в такую холодную осеннюю пору не было ни души.

Здесь стоило бы упомянуть, что отель «The Shell», как гордо гласила табличка у самого его входа, существовал без малого двести пятьдесят лет, лишь на девять лет опережая рождение Наполеона I Бонапарта. Он стоял на побережье Великой Британии, на одном из крайне живописных зелёных холмов в окружении белых каштанов, и век за веком наблюдал за стоянкой, ремонтом и погрузкой судов, отходивших преимущественно во Францию. Появившись на свет в облике весьма приличного для своего времени постоялого двора, «The Shell», или, как он именовался тогда в честь основателей, «Hawkins-Eddington», мало-помалу обрастал этажами, комнатами и надстройками, хорошел, словно девица на выданье, в заботливых руках нескольких поколений владельцев. И сейчас от первоначального его вида осталось немногое — только холл, сиявший благородной стариной после очередного ремонта и напоминавший своей сутью корабль Тесея; и крепкая главная лестница, которую исправно чистили, полировали и украшали поручнями, но не меняли вот уже двести пятьдесят лет.

Если бы владельцы отеля, Эддингтоны, поголовно предпочитавшие здравомыслию небрежный изыск, вложили свои доходы не в замену поручней на более модные и витиеватые, с ручной резьбой, расстановку многочисленных фарфоровых ваз по тумбам или поклейку винного цвета обоев, а в ремонт единственной несчастной ступеньки, о которую спотыкался каждый четвёртый новый гость и каждый второй пьяница, возможно, мистеру Джеральду довелось бы дожить хотя бы до заката своей молодости. Однако прошлого не воротить, времени не обернуть вспять, и ему оставалось лишь молча стоять у злосчастной лестницы и испытывать бессильный праведный гнев.

Несомненно, развернись вся эта история на подмостках одного из сотен дешёвых бродячих театров, главный герой обязательно схватился бы за голову, вскричал что-то наподобие: «О нет, бездельники погубили великого человека!» — и камнем рухнул бы на сцену без чувств под рёв толпы и восторженные аплодисменты. Однако в реальности всё зачастую происходит куда прозаичнее, чем среди красивых картонных декораций, поэтому мистер Джеральд, ещё не до конца осознавший свою смерть, не сумел придумать ни одной мудрой пафосной фразы, а только снова выдал грязную брань.

Ответом ему стал громогласный хохот откуда-то сверху.

Опешив, мистер Джеральд сразу распахнул глаза, медленно поднял взгляд и снизу вверх уставился на схватившегося за живот, словно за круглый пивной бочонок, смуглого загорелого мужчину. Тот стоял на самом верху лестницы, покатываясь со смеху, босой, в одних только панталонах и расстёгнутой рубашке, крой которой вышел из моды не один десяток лет назад. И в довершение к этому на его курчавой чёрной голове красовалась самого что ни на есть нелепого вида женская шляпка. Она сидела набекрень, почти сползая до уха, и грозилась упасть от малейшего движения, но почему-то всё не падала и не падала. И круглолицый мужичок, не испытывая ни капли стыда из-за своего внешнего вида, всё смеялся и смеялся, а его щёки полыхали пьяным румянцем.

«Пополнение, неужели у нас пополнение! — не переставая хохотать, во всю глотку прокричал он с ясным странным акцентом, очень напоминавший итальянский, и замахал руками. — Эй, сумасшедшая, слыхала?! Ах, разрази меня гром!»

Мистер Джеральд, по-прежнему не шевелясь, молчал, а сумасшедшая, кажется, действительно ничего не слыхала или вовсе не торопилась. Учитывая внешний вид мужичка, его отсутствие манер и крайне неприличный смех, в голову напрашивался единственный вывод — о собственном больном воображении. Но вполне настоящий труп под лестницей, воспоминания о резкой боли перед смертью и исключительная детальность происходящего всё-таки убеждали мистера Джеральда в трезвости своего рассудка.

— Значит, и вы тоже?.. — только и сумел спросить он, нехотя опустив взгляд на своё тело, и нахмурился ещё сильнее.

— Конечно тоже. Чёртова ступенька, чтоб она провалилась! — Мужчина выразительно притопнул по полу левой ногой несколько раз и, пошатываясь, облокотился на поручень. Он обвёл мутным, нетрезвым взглядом весь холл: приоткрытую входную дверь, поскрипывавшую от сквозняка; пустовавшую стойку пожилого администратора, полчаса назад отошедшего на крыльцо выкурить сигарету; растерянное выражение лица мистера Джеральда, его труп и проклятую ступеньку. — Держу пари, нам ещё ждать от неё пополнения!

— От пари воздержусь, — с неизменной чопорностью, вежливостью и лёгкой старомодностью в речи, столь естественной для всех англичан, мистер Джеральд на автомате продолжал отвечать. Но так или иначе, а осознание собственной смерти всё никак ему не давалось, поэтому он наконец решился подойти к мёртвому телу, склониться над ним и рассмотреть себя повнимательнее.

Возможно, умри он в восхитительном костюме с иголочки, в дорогих ботинках и с гладко выбритым лицом, выглядевшим абсолютно безмятежно даже после смерти, мистер Джеральд сумел бы обрести внутренний покой. Однако о трагичной красоте не шло и речи: мёртвое тело носило грязные и всё ещё мокрые после дождя туфли; обычные джинсы, испачканные брызгами у края штанин; тёплое пальто, согревавшее в осеннюю промозглую погоду, и строгие скучные очки, сползшие на самый кончик носа.

Усталое удлинённое лицо с колючей щетиной будто бы вытянулось ещё сильнее, исказившись от боли, удивления и страха; глаза цвета тусклого олова остались безобразно распахнутыми. Рядом, выпав из руки, лежал треснувший телефон; на мерцавшем экране, покрытом паутиной серых линий, до сих пор светилось двадцать пропущенных с незнакомых номеров. А от вида угла, под которым вывернулась его шея, скрывавшаяся под клетчатым шарфом, мистер Джеральд отступил, резко отвернулся и вполголоса, до сих пор слабо осознавая происходящее, заметил:

— Какая... нелепая смерть. Я был уверен, что когда-нибудь умру от старости, работая за ноутбуком в своей кровати.

В ответ на это мужичок снова расхохотался так оглушительно, что мистер Джеральд скривился и поспешил встать за своим трупом, чтобы только отгородиться от этого пьянчуги.

— Ах, надеяться на скучную смерть в кровати, якорь тебе в задницу! — Захлёбываясь хохотом, мужчина широко расставил ноги, хлопнул себя по груди и заметил: — Я вот всю жизнь ждал какого-нибудь бунта на корабле, кортика под сердце, виселицы или, на крайний случай, лютого шторма... А помер, споткнувшись о ступеньку! Называй меня Роджер, кстати. Как Весёлый Роджер, — всё балагурил он.

— Мистер Генри Джеральд, — сухо и лаконично представился тот.

— Не из разговорчивых, значит... Тем лучше — меньше конкуренции! — Каждый новый взрыв хохота Роджера, раздававшийся буквально после всякой его относительно остроумной фразы, заставлял мистера Джеральда вздрагивать и украдкой оглядываться на своё тело. — Да умер ты, Генри, умер! Пошёл на корм рыбам, отдал концы... Что уж теперь переживать? Ах, проклятая ступенька!

— Допустим, я споткнулся о ступеньку, поднимаясь к себе в номер поздним вечером, и... умер, отдал концы, — медленно повторил мистер Джеральд, до сих пор полностью не понимая смысла сказанных им слов, а после с внезапным раздражением спросил: — Тогда что теперь?

— А ничего. Вообще ничего. Добро пожаловать в «The Shell» на веки вечные, — Роджер всё продолжал острить, с чётким акцентом произнося «S» отдельно от названия отеля, из-за чего его фраза прозвучала как «Добро пожаловать в этот ад на веки вечные».

Прим.: Непереводимый английский каламбур. «The S-hell» созвучно с «This hell».

Мистер Джеральд вдруг захотел ослабить шарф на своей шее: чем больше на него накатывало осознание ситуации, тем сложнее почему-то становилось дышать. Но сколько бы он ни дёргал узел или тянул за концы, тот всё никак не поддавался. И поправить очки, криво сидевшие на носу, тоже не получилось.

Роджер внезапно покачал головой, осклабился и на мгновение блеснул тремя золотыми зубами.

— Бесполезно, Генри. Ой пустая затея, разрази меня гром.

— Так я теперь никогда уже не смогу снять шарф или очки?..

— Так же, как я уже двести лет не могу снять эту дамскую шляпку. Вот, послушай про неё... — Оперевшись о поручень, Роджер так и остался стоять наверху, глядя на отделанный деревом холл у своих ног словно бы с высокой корабельной мачты. — Началось-то всё со шторма, наверное. За все мои тридцать два года в море это была одна из самых ужасных ночей... Большая часть экипажа её не пережила.

— Тридцать два года? — удивился мистер Джеральд. — А вы, наверное... пират?

На мгновение отвлёкшись от тяжёлых воспоминаний, Роджер снова залился громким лающим смехом.

— Пират? Ох, Генри, да какой из меня пират? Я не разбойник, не вор и не убийца. Я выходец из родины величайшего французского полководца, человека удивительнейшей судьбы! Сын бедного католического священника, умеющий считать и писать, но плюнувший богу в его надменную, самодовольную морду и сбежавший из родных мест; мужчина, выбившийся из нищеты в люди, попавший на корабль и приобщившийся к ненадёжной торговле...

— Корсиканец, значит. И контрабандист, — подытожил мистер Джеральд, пораскинув мозгами и выудив из памяти отдельные факты из курса школьной истории. — Но вы же начали про шляпку?

— Да, да, про неё. Так вот, Генри: в тот раз мы направились в Англию, собравшись привезти оттуда много редкого добра. Рискованное было дело, если вспомнить, но в конечном итоге трюм оказался забит грузом под завязку, и всё шло на удивление гладко. Только судно, наша «Жоржетта», отходило от берега тяжело, совсем непослушно. Небо было чистым, звёзды блестели, суля нам горы звонких монет, а через несколько часов ветер принёс нехорошие тучи... И тогда посреди ночи разразился адский шторм.

Мы едва успели убрать паруса, скинули часть груза на дно ещё до того, как гроза разбушевалась на полную. И это был третий раз за всю мою жизнь, когда при мне отдали приказ рубить мачты. — Роджер рассказывал с чувством, красочно, дополняя речь выразительными жестами и откровенно упиваясь вниманием единственного терпеливого слушателя. — Да, на нашу беду, после начала шторма «Жоржетта» дала сильный крен; весь экипаж бросился на наветренный борт, стараясь её выровнять. Боцман криком доказывал капитану, что рубить мачты уже было необходимо, а тот с минуту колебался, думая, будто ветер скоро переменится, ослабеет и сыграет нам на руку.

Тогда первым пустил пузыри юнга, совсем ещё мальчишка... Просто скатился с палубы — и захлебнулся. Капитан наконец уступил доводам боцмана; отвага и слаженность работы команды вынудила «Жоржетту» выпрямиться. Мачты сумели спустить на воду, привязать канатом и завести в корму почти без потерь. Но волны оставались высокими, ветер — сильным, шторм не стихал. А дальше одно за другим, как в страшном сне: кого придавило чем, а кто ударился головой при качке и потерял сознание... Один матрос всё сидел у борта и молился, молился, пока все вокруг сновали по палубе и выполняли команды; а после прокричал что-то, выхватил кремнёвый пистолет, спрятанный на груди, приставил его к виску — и застрелился.

Этот факт почему-то показался Роджеру смешным, и веселье в прокуренном лающем голосе прозвучало столь зловеще, что мистер Джеральд поёжился, словно бы от ночного холода, отвернулся и опустился на пол, садясь на ступени.

— Ну и что в этом смешного? — пробормотал он, воспользовавшись короткой паузой, и по привычке промокнул лоб рукавом, словно бы вытирая несуществующую испарину.

— Вы, англичане, любили говаривать: «Моряки ближе всех к смерти и дальше всех от бога»... Да и толку молиться, если через секунду ты своими же руками, а не волей случайностей и провидения, вышибешь себе мозги? Заметь, Генри: он верил и в ад, и в рай, и всё равно предпочёл вечный ад той ночи на «Жоржетте»... Разве это не смешно?

Мистер Джеральд был с этим абсолютно не согласен, но всё-таки решил промолчать, позволив Роджеру, в памяти сейчас переживавшего все события той ночи, продолжить свой вдохновенный рассказ о шляпке.

— Так вот, я сам тогда был на волосок от гибели, потому что свалился за борт. Но мне чудом удалось остаться на плаву, схватившись за какую-то бочку, и продержаться до самого утра, покуда шторм совсем не утих. Я бы точно околел и отправился к моллюскам, если бы не проходивший мимо английский корабль, «Маргарет»... К счастью, они оказались нашими братьями по профессии.

Той ночью им тоже пришлось несладко, но они с самого начала шли пустыми, а рулевой — ах, какой золотой рулевой у них был, как мягко и плавно шла его «Маргарет»! Из жалости их капитан подобрал меня, полуживого, продрогшего, точно мокрая собака, и просоленного до костей. А вскоре «Маргарет» догнала и наше корыто, чудом оставшееся на плаву без серьёзных пробоин. Мы сняли и привели в чувство тех немногих, кто успел привязать себя, чтобы не быть смытыми с палубы; вытащили нескольких несчастных из кают. И мне показалось, что смерть стала гнаться за мной волной по пятам с того самого момента.

К вечеру второго дня меня свалила ужасная лихорадка. Я кашлял так, будто собирался выплюнуть лёгкие, бредил, задыхался, рвал рубашку на груди... Судовой врач «Маргарет» уже поставил на мне крест, разводил руками и предлагал только найти священника для отпевания. Но когда мы зашли в порт, я ненадолго пришёл в себя; крикнул ему: «Да пропади ты пропадом со своим священником!» — и снова стал бредить. Тогда-то меня и переправили в «Hawkins-Eddington». Единственный постоялый двор, из которого, англичане точно знали, меня бы не вышвырнули умирать в канаве: Эддингтоны всегда оставались нечестны на руку, жаловали контрабандистов всяко лучше прокуроров... Зато когда я очнулся в следующий раз, это было в тёплой, как объятия моей матери, кровати, в комнате с видом на море, и при мне находился новый смышлёный врач.

— «Hawkins-Eddington»... Этот самый отель? Ещё до переименования? — воскликнул мистер Джеральд. — Но подождите: откуда у моряка деньги на такой постоялый двор и на нового врача? Ни за что не поверю, будто вам предоставили всё это из жалости или в долг.

— Любому контрабандисту во все века важно знать хороших людей, — уклончиво сказал Роджер, но было-то ясно, что он что-то утаивал и не хотел в чём-то признаваться: то ли из чувства стыда, то ли из нелепой гордости. — Тогда мне казалось, смерть от болезни точно настигнет меня здесь, на суше, в чужих краях... Однако случилось новое чудо — и я пошёл на поправку.

— Шляпка, — всё-таки напомнил ему мистер Джеральд.

— Да, да, она самая... Так вот, вскоре я всё-таки оправился, встал на ноги и был так, чёрт подери, этому рад, что влез в крупные долги и кутил целую неделю! А в один из вечеров, — ну, знамо как бывает, — принял слишком много рома за борт. Уже не расскажу толком, что я тогда творил, но отчётливо помню, как сорвал с причёски одной милой синьоры её чёрную шляпку и натянул себе на голову! Да уж, ничего больше не помню, а эта сцена перед глазами до сих пор стоит как влитая...

— А после вы пьяным пошли к себе в номер, споткнулись о ступеньку и «отдали концы».

— Ах, в точку, Генри, лучше не скажешь! — в голосе Роджера на секунду мелькнула несвойственная ему глубокая грусть. — Нет, ну кто бы мог подумать! Ведь пока я летел с лестницы, время словно бы замерло, и я даже, как видишь, весьма протрезвел... А после умер, оставшись навеки полупьяным и неразлучным с дурацкой шляпкой. Вот что значит по-настоящему нелепая смерть! Проклятый отель, проклятая выпивка, проклятая ступенька! — Роджер снова безостановочно захохотал, разбрасывая ругательства направо и налево похлеще, чем разбрасывают мелочь богатые маменькины сынки.

— Не могу поверить в то, что два человека способны умереть, споткнувшись об одну и ту же ступеньку...

— Бери выше, Генри. Здесь же есть ещё сумасшедшая, — спохватился Роджер. — Эй, а ну спускайся, сумасбродная донна! Ну поздоровайся хоть! Да-да, она действительно как не от мира сего... Имени своего не называет, в глаза не смотрит, всегда молчит. Никогда не заговаривает первой, а если и отвечает на мои рассказы, то холодно, резко... Молится дважды в день, на закате и на восходе. И едва ли интересуется жизнью живых.

«Верующая сумасшедшая и полупьяный контрабандист... Прекрасная компания для загробной жизни офисного работника», — с долей самоиронии подумал мистер Джеральд и поднялся на ноги, но вслух спросил:

— Интересно, конечно... но что насчёт остальных? Ну, тех, кто умер не из-за ступеньки?

— А таких здесь нет. Только ты, сумасшедшая и я.

Эти слова прозвучали как-то особенно зловеще и страшно, и мистер Джеральд сам не заметил, как затаил дыхание.

— Подождите. Разве за столько времени здесь, кроме нас, никто не умер?

— Умирали, конечно. — Роджер в один миг как-то поугрюмел, опустил голову, слегка сгорбился; его лицо, несмотря на румянец, помрачнело. — Кто повесится, кто в драке себя переоценит, у кого сердце слабое... Многие умирали — и ни один не остался после смерти. Они просто исчезали куда-то, испарялись в единственный миг, как вода на жгучем солнце. И нет, не спрашивай куда, я не отвечу. Может, становились солёным попутным ветром или морской волной...

Его грубый голос самую малость смягчился, а глаза заблестели внезапной отчаянной надеждой.

— Но... но раз они куда-то исчезали, может, я тоже мог бы? — Мысль о том, чтобы навеки застрять в отеле, в компании контрабандиста и некой сумасшедшей безымянной дамы, пугала мистера Джеральда куда сильнее, чем собственная смерть. — Может, можно уйти куда-то дальше, и там либо рай, либо ад или чистилище, либо небытие, перерождение, или... не знаю, я не силён во всех этих религиях, но...

— Нет, Генри. Если бы ты мог, ты бы ушёл сразу. И не умер бы именно на проклятой ступеньке. Я же сказал: «Добро пожаловать на веки вечные».

— Но в этом всём должен же быть какой-то смысл? Должен быть! — всё не мог успокоиться мистер Джеральд. — Мы живём, чтобы умереть, каждый из нас, без исключения. Мы живём в вечных поисках смысла, но любой поиск однажды подходит к концу! В случае жизни им становится смерть. И если, умерев, мы должны будем продолжать искать смысл не только в ушедшей жизни, но ещё и в нелепой смерти, всё это бытие...

— Смысла нет, — резко и коротко перебил Роджер, и его слова прозвучали рыком злой одичалой собаки. — Его нет.

— Этого не может быть! Ничто не вечно. Всё заканчивается или изменяет форму своего существования, перетекает из одного состояния в другое. Хаос стремится к порядку, порядок — к хаосу, и раз так...

— Нет, Генри. Рая и ада для нас нет. Бога нет. Дьявола нет. Перерождения и забвения — тоже. Ты можешь молиться, можешь менять точку зрения на каждую из вещей, когда-либо тобой совершённых, и всё равно останешься здесь навсегда. Как остался я. И сумасшедшая ещё до меня, несколько десятков лет. Ты не можешь уйти из «The Shell», никаким из способов. Не можешь ни-че-го. Всё, что тебе остаётся, — это наблюдать за живыми, веками умирать от скуки, шатаясь по пустым коридорам, и ждать, пока кто-нибудь ещё не убьётся о чёртову ступеньку, чтобы просто переброситься с кем-то парой слов.

Мистер Джеральд отказывался верить в этот абсурд всем своим нутром.

По холлу неожиданно пронёсся женский крик: одна из живых девушек, остановившихся в отеле, кутаясь в пальто, захотела, кажется, выйти на улицу и кому-то позвонить, но случайно увидела труп. На её крик внутрь почти сразу вбежал пожилой администратор, всегда остававшийся на ночь и живший в «The Shell», — мужчина лет шестидесяти. Он попятился, прикрыл рот рукой и застыл на пороге при виде мертвеца. А девушка всё продолжала кричать, вцепившись в поручень; захлопали двери, из номеров высыпали первые заспанные, испуганные и раздражённые люди. Кто-то кинулся к телу проверять пульс, дыхание, вызывать полицию. А вот скорая помощь могла не торопиться.

Мистер Генри Джеральд, без всякого сомнения, уже полчаса как был мёртв.

Глава 2. Сумасшедшая без сумасшествия.

Высокий ум безумию сосед.

Границы твёрдой между ними нет.

Джон Драйден

Роджер наконец замолк и уселся на верхней ступеньке лестницы, из уважения к чужому горю решив не беспокоить погибшего пустыми разговорами. А мистер Джеральд всё стоял и стоял, наблюдая за суетой в холле, за тем, как его тело накрывали скучной безликой простынёй; как кто-то из зевак пытался успеть сделать фотографии на мобильный; как приехал владелец отеля, мистер Эддингтон; как несколько полицейских стали опрашивать постояльцев и работников. Все эти события смешивались, расплывались, казались незначительными и гротескными, смазанными, а крики и разговоры вокруг превращались в один ровный сплошной гул, звучавший далёким и нереальным.

— Я... правда умер? — только и сумел спросить мистер Джеральд спустя два часа гробового молчания, когда холл уже почти опустел, а холодное укрытое тело вынесли ногами вперёд через боковой вход. На большее его осипшего подавленного голоса просто не хватило. И небритые впалые щеки оставались сухими, несмотря на приоткрытые в беззвучном рыдании губы: видимо, мёртвым слёзы были ни к чему.

— Понимаю, Генри. До меня в своё время тоже дошло не сразу. Тяжёлый момент, паршивое зрелище, — тотчас откликнулся Роджер, как будто бы уже давно ждал именно этой реакции и этого вопроса.

Мистер Джеральд, сглотнув, в который раз машинально коснулся своей левой ладони правой, царапнул её ногтями и краешком кольца, но на коже не осталось ни полоски. Впервые осознав это, в полной мере дав отчёт тому, что уже не чувствовал ни холода, ни тепла, ни боли, он наконец застонал, прикрыл лицо рукой и глухо прошептал:

— По крайней мере, они разберутся в этом. Поймут, что дело в лестнице, и отремонтируют дурацкую ступеньку, чтобы никто больше не умер...

— Ах, да о чём ты! Я надеюсь на ремонт лестницы уже больше сотни лет, Генри! Мы погибли, споткнувшись на этой ступеньке; и когда она исчезнет, я уверен, исчезнем и мы. Ну а до тех пор нам непременно ждать от неё пополнения. И всё по милости младшего Эддингтона — такого же скупердяя, эгоиста и расчётливого корыстного хитреца, как и все его прадеды!

Роджер махнул в сторону двух шепчущихся фигур, стоявших в отдалении ото всех и о чём-то пылко споривших, и глубоко вздохнул. Заколебавшись, мистер Джеральд всё же направился к ним, подошёл вплотную и остановился на расстоянии вытянутой руки от живых.

Говорившими оказались тот самый администратор с сединой в волосах, вторым обнаружившим мертвеца, и последний потомственный владелец отеля.

— Мистер Эддингтон, говорю вам, дело в лестнице. Вспомните все эти истории о печальной мисс и о моряке-полтергейсте... Она проклята, её нужно заменить до последней доски!

— Чушь, — холодно отвечал тот, с опаской поглядывая на полицейского в другом углу холла и выразительным жестом показывая собеседнику понизить голос. — Это мелочи, предрассудки прошлого века. Дело не в ступеньках, а в невнимательности и неуклюжести людей. Они приходят пьяными или раздосадованными, не смотрят под ноги — и вот результат... Поручни на лестнице и так уже стоят отличные: красивые, резные. И лучше мы потратим бюджет на замену пожарных сигнализаций во всех помещениях, чем станем выбрасывать его на ветер из-за всяких глупостей. Проверок всё равно теперь ждать и ждать, по всем фронтам.

Мистер Джеральд не верил ушам: коварная ступенька собиралась остаться на своём месте, продолжить свою охоту на пьяных и раздосадованных. Принести ещё больше «пополнений» в «The Shell».

— Знаешь, обиднее всего то, что этот человек обманчиво обаятельной наружности, младший Эддингтон, не сделал абсолютно ничего хорошего за свою жизнь. Воровал, подставлял, братался с самыми гадкими преступниками, плевал с высокой мачты на всё, кроме собственной репутации и красоты отеля... И он вполне этим счастлив и доволен, — пробормотал Роджер с откровенной досадой, потирая затылок, и тоже стал рядом. — У меня и то жизнь прошла благороднее, а я всё равно никогда не был удовлетворён. Сделал слишком мало, мало кому стал полезен...

— Говорю вам, мистер Гибсон, — в это же время продолжал мистер Эддингтон, раздражённо притопывая носком туфли и становясь всё злее и злее на старика, — то, что этот идиот не смотрел под ноги, не моя забота! И либо вы работаете тихо и изредка развлекаете гостей историческими экскурсиями по отелю, либо продолжаете доставать меня глупыми суевериями о проклятиях и призраках — и уходите на пенсию. Мне плевать на ваше имя. Маразматиков я здесь держать не стану!

Слово «идиот», наполненные болью стеклянные глаза старика и истерический тон мистера Эддингтона, сейчас напоминавшего вконец обнаглевшую ухоженную болонку, которая тявкает на всех из своей безопасной коморки, стали для мистера Джеральда последней каплей. Занеся руку с крепко сжатыми в кулак пальцами, он что было мочи ударил владельца отеля в лицо, но не добился этим ничего, кроме новой вспышки хохота Роджера.

Ладонь попросту прошла сквозь живое тёплое тело и осталась незамеченной.

— Нет, Генри, так ты его ничему не научишь, — всё гоготал корсиканец, наблюдая за праведным гневом мистера Джеральда и выражением его лица, искажённого яростью. — Мёртвые никак не смогут навредить живым... Зато глянь, какую штуку я когда-то обнаружил!

Роджер, не церемонясь, подошёл к одной из декоративных ваз, стоявших на тумбе неподалёку от владельца отеля, замер на минуточку, сделал глубокий вдох — а после без труда схватил и бросил её прямо за спину мистеру Эддингтону. Сосуд разлетелся на крупные фарфоровые осколки, но ни один из них не сумел его оцарапать, словно бы в последний момент изменив траекторию.

— Видишь? При всём желании до этого подлеца, как и до любого другого, даже покойники не доберутся. Но ничего, пускай помучается от кошмаров, чтоб ему морские черти во сне привиделись!

Мистер Эддингтон заверещал и отбежал на десяток шагов от разбитой вазы, комично размахивая руками. И его вскрик одновременно подхватили ещё несколько человек, потом целый месяц клявшихся друг другу и всем окружающим, что слухи о моряке-полтергейсте, когда-то погибшем на лестнице, — чистая правда. Будто ранее безобидный призрак теперь начал уносить жизни постояльцев, и его первой жертвой стал мистер Генри Джеральд, одинокий зануда-клерк...

Но именно в ту минуту, когда корсиканец смеялся, хватаясь за живот, и нахваливал себя за шумные проделки, пока вокруг жались друг к другу испуганные люди, мистер Джеральд внезапно почувствовал злость.

— Вы... да что вы творите?!

— То же, что и ты, Генри, когда пытался его ударить. Ну и откуда такое возмущение, чёрт возьми? Мы же оба не против дать в рожу этому подлецу. Это мерзкий, гнилой человек из не менее мерзкого и гнилого рода. И уж если контрабандист называет кого-то сволочью и негодяем, поверь мне на слово, так оно и есть!

— Я возмущён, потому что вы пугаете не только его, но и всех вокруг! — выпалил мистер Джеральд, снова крепко сжимая кулаки, и стал между Роджером и ближайшим окном: на всех подоконниках в «The Shell» в ряд стояли бьющиеся цветочные горшки. — Гляньте-ка на лицо этого старика: он же видел это, видел, как ваза упала сама по себе! Вы могли довести его до инфаркта, напугать до смерти!

— Не будь таким тупоголовым чурбаном, Генри: это в девятнадцатом веке все боялись призраков как огня. А сейчас люди — глупейшие из животных. Вместо того, чтобы держаться подальше от мнимой опасности и хранить всё в тайне, они с восторгом начинают пускать презабавнейшие громкие слухи. А другие, те, кто их услышат, — высыпать кошельки перед владельцем проклятого отеля, драться друг с другом за право переночевать в комнате несчастного, погибшего от рук полтергейста, и всё лишь для того, чтобы после, попивая вино в компании друзей, с нарочным пренебрежением уронить: «Ах, "The Shell"? Да, я был там недавно. Как раз ночевал в номере Генри Джеральда — да-да, того самого, якобы убитого призраком... Пустые слухи, знаете ли». Моя шалость только привлечёт сюда народ!

— Народ, который, валя сюда толпами, станет приносить бо́льший доход подлецу Эддингтону? Народ, который будет всё чаще и чаще спотыкаться на ступеньке, пока следующий несчастный не умрёт? Вы это имеете в виду?

Выражение лица корсиканца неуловимо исказилось, стало абсолютно растерянным, немного даже виноватым. Роджер двинулся было за мистером Джеральдом, но тот бросился прочь, к главному выходу из отеля. Вот только как бы он ни пытался выбежать через распахнутую дверь, какая-то неведомая сила заталкивала его обратно, внутрь, и не давала сделать ни половинки шага за порог.

— Я же говорю: из «The Shell» нам уже никогда не...

— Да замолчите уже! Хватит меня преследовать, Роджер, хватит! С меня хватит!

Мистер Джеральд кинулся от него вниз по лестнице, по незнакомым тёмным коридорам подвальных помещений. Он не знал дороги, не знал, куда несли его ноги, и вскоре, сам того ещё не осознавая, ворвался в просторную, опустелую в такой поздний час полутёмную кухню.

Прижавшись спиной к дверце высокого белого холодильника, мистер Джеральд медленно сполз на пол и закрыл лицо руками. Злость, страх, отрицание так и кипели в нём, проносились по венам бурлящим потоком, возвращаясь к сердцу. И если бы в этот момент его снова окликнул Роджер, выставляя напоказ свои три золотых зуба и с порога выкрикивая очередную плоскую шутку, мистер Джеральд не постеснялся бы схватить корсиканца за шиворот и спустить с чёртовой ступеньки минимум восемь раз подряд — благо, мёртвые могли бить друг другу морды.

— Мистер Джеральд, — позвали его, пока он был слишком поглощён придумыванием ещё более жестокой расправы для бессмертного призрака.

Мистер Джеральд дёрнулся, сцепил зубы покрепче и поднял голову, уже собираясь высказать Роджеру всё, что о нём думал, но внезапно пересёкся взглядом с задумчивыми голубыми глазами.

Маленькая молодая женщина, в том нежном возрасте, когда её, скорее всего, ещё можно было назвать девушкой — он дал бы ей не более двадцати восьми лет, — стояла поодаль, глядя как будто бы на мистера Джеральда, но в то же время и сквозь него. Она была полновата, носила сдержанное повседневное платье, а точнее — отдельный лиф голубых оттенков, обозначавший высокую грудь, и довольно простую нижнюю юбку. Волосы лежали в пучке на затылке под домашним чепцом с оборками, и из него на плечи ниспадало несколько завитых светлых локонов. На левой руке не было обручального кольца.

Несмотря на её приятный внешний вид, мистер Джеральд невольно отметил: женщина действительно выглядела так, будто давно была не в себе. Это читалось не по одежде и не по причёске, но по странному выражению лица, какое бывает у совершенно отстранившихся от общества людей, у изгоев и серийных убийц. И эти глаза, обрамлённые по-детски пушистыми ресницами, сверкали резкостью и холодностью, будто бы обнажавшими душу всякого собеседника и выставлявшими её на Суд Божий.

— Сумасшедшая? — случайно вырвалось у него, когда он пересёкся глазами с этим взглядом и вскочил, заозиравшись по сторонам.

Женщина промолчала, слегка прищурилась — и, развернувшись, без единого слова направилась к выходу из кухни.

— Ох, постойте! Извините, я не хотел вас обидеть.

Она даже не замедлила шага, удаляясь всё так же степенно и гордо. Мистер Джеральд догнал её на полпути к порогу, но не решился тронуть за плечо и потому снова позвал:

— Мисс...

Сумасшедшая, глубоко вздохнув, всё-таки остановилась.

— Вы что-то хотели, мисс?

— Мистер Джеральд, — повторила она всё тем же тяжёлым отстранённым тоном, от которого ему стало совсем не по себе, — скажите: это верно, что вы должны были погибнуть на этой неделе? Ещё до того, как судьба свела вас со ступенькой.

— Откуда вы?.. — он замялся, и его зрачки расширились, выдавая удивление. — Да. Да, это так.

— Как давно?

Её голос оставался глубоким, грудным, и в нём не звучало ни капли акцента, не считая старомодного говора: несомненно, она тоже была англичанкой.

— Только позавчера... позавчера утром я попал в аварию, когда ехал в командировку. — Воспоминания об этом, яркие, болезненные и совсем забывшиеся на фоне последних событий, снова нахлынули на мистера Джеральда. Стиснув кулаки, опустив голову, он почему-то продолжил во внезапном порыве: — Водитель второй машины расшибся всмятку: подушка безопасности его не спасла. А я чудом отделался парой царапин... Пришлось снять комнату здесь, остаться на пару дней.

Мистер Джеральд снова почувствовал болезненный ком в груди, вспомнил тот шок, в котором он находился, когда его вытаскивали из смявшегося, как жестянка, автомобиля. Тогда ему в первый и последний раз довелось увидеть истекавшего кровью, ещё живого другого водителя с переломанными коленями и рёбрами.

— Я потому и вернулся сегодня в отель так поздно: давал очередные показания полицейским, встречался с юристом, был до смерти уставшим... — глухо продолжил он, запуская пятерню себе в волосы и бессознательно начиная их рвать. — Постоянные звонки с разных номеров: и от родственников погибшего, и от его друзей, и сколько бы я ни клялся, что тот сам гнал по трассе и нарушил правила, они не хотели мне верить! Угрозы, оскорбления, у меня так болела голова от всего этого, и на душе было так отвратительно, что в какой-то момент я просто достал телефон из кармана, хотел отключить, чтобы не видеть новых звонков. Но задумался, отвлёкся, и на проклятой ступеньке я... споткнулся.

Мистер Джеральд закусил губу, понимая, что поддался эмоциям и сказал слишком много, когда его никто не спрашивал.

— Я понимаю, что значит машина, полиция, водитель... Но я не слышала про юристов и подушки безопасностей, — только и заметила сумасшедшая спустя минуту, будто нарочно напоминая об их разнице в возрасте в несколько веков. — Впрочем, это не имеет никакого значения. Главное то, что вы должны были умереть, но выжили и споткнулись на ступеньке. В этом мы трое схожи.

Она снова замолчала, окидывая его более внимательным взглядом, а мистер Джеральд почувствовал себя глупым и вконец раскисшим потерянным мальчишкой.

— Извините, что вначале сказал грубость, мисс. Роджер упоминал, вы никогда не заводите разговоры.

Сумасшедшая снова выдержала паузу, но такую долгую, что он даже перестал надеяться на ответ любого рода.

— Хорошо. Я прощаю вам эту грубость. К тому же вы произвели на меня более благоприятное первое впечатление, чем Батисту, мистер Джеральд. — Перехватив вопрошающий взгляд, она поправилась: — Роджер. Батисту Копполани при рождении... Он отказался от имени, данного ему отцом, когда его мать погибла от лихорадки, и ушёл из отчего дома.

— Батисту Копполани... — эхом повторил за ней мистер Джеральд. — Да уж, для корсиканца имени страннее, чем Роджер, не найти. А почему он... почему отказался от имени?

— Спросите у него самого, мистер Джеральд. — Иногда фразы, сказанные ею, звучали так же резко, как пощёчины, но всё равно справедливо и метко. Он опустил голову на грудь, уже жалея, что задал этот вопрос, и сумасшедшая, отметив это, всё-таки сменила тон на более нейтральный и учтивый: — Его отец, отлучённый от церкви священник, всю жизнь метался между духовным и плотским. Он отказался послать за врачом для матери своего сына, сторонясь их обоих, и та умерла. Однако не ждите от меня подробностей. Спросите Батисту сами, если не побоитесь разбередить чужие душевные раны.

— А откуда вы столько знаете про... Батисту?

— Не назовите его так ненароком. И не рассказывайте, что говорили со мной, — только и попросила она.

— Не буду, — пообещал мистер Джеральд. — И кстати, мисс... как вас зовут?

— Называйте как угодно — мне нет дела до имени.

Сумасшедшая, бесшумно ступая по белому кафелю, прошла мимо ряда кастрюль, мимо остывших конфорок газовых плит и молчавших в ночные часы кухонных вытяжек.

— Вы ничего не рассказали о себе, хотя узнали многое обо мне, мисс. Если я могу спросить, скажите... а как должны были умереть вы? Ещё до ступеньки?

Этот вопрос заставил её вздрогнуть, и мистер Джеральд вновь на мгновение почувствовал себя бестактным идиотом, бередившим чужие душевные раны из глупого любопытства.

— Вы слышали, как Батисту упомянул застрелившегося матроса, — внезапно напомнила сумасшедшая, снова игнорируя всякие вопросы о себе. — Скажите, что вы подумали в тот момент?

— Я подумал, что Роджер — я буду называть его так, мисс, — тот ещё бездушный циник. Лично мне этого матроса было искренне жаль.

Поразмыслив над его ответом, сумасшедшая кивнула и коротко сказала:

— В день своей смерти я так же, как и тот матрос, потеряла веру в Бога. Я убила человека, мистер Джеральд. И захотела покончить с собой, вот только не успела.

Развернувшись, она молча побрела прочь из кухни, закончив свой рассказ длиной в три предложения и глубиной в отчаяние.

В этот раз он уже не держал женщину, когда та, придерживая подол юбки, перешагнула порог и вышла в коридор. Сумасшедшая внезапно остановилась сама, но только на минуту, чтобы добавить:

— И ещё, мистер Джеральд... Вы зря обвинили Батисту в злом умысле. Да, умри кто-нибудь ещё на нашей ступеньке — и он был бы вне себя от радости. Да, безусловно, он пытается привлечь живых в отель, чтобы не быть таким одиноким. Но даже я, презирая этого человека всей душой, не могу не признать: будучи мёртвым и глубоко отчаявшимся, Батисту никогда не стал бы желать живому смерти.

Она ушла, а мистер Джеральд остался стоять посреди кухни, размышляя над словами этой сумасшедшей, тайком подслушивавшей разговоры и производившей странное, но не слишком отталкивавшее впечатление; и над спорным поведением Роджера, которое временами казалось ему отвратительно фамильярным и циничным.

Он провёл в кухне всю оставшуюся ночь, усевшись в темноте за одной из разделочных тумб так, чтобы его не было видно с порога, и не издавал ни звука. За четыре часа ему не удалось ни забыться, ни заплакать, и осознание смерти до сих казалось таким странным и пугающим, что вызывало и страх, и смятение, и растерянность. Но самым ужасным фактом, не покидавшим головы, стала мысль: за всю свою скудную на события жизнь мистеру Джеральду просто нечего было вспомнить.

Годами он вставал в семь утра, ехал в приличную контору, где работал с девяти до шести, надевал пальто и возвращался домой, ведь это считалось правильным, взрослым подходом к обеспечению себе достойной старости. У него была машина, были деньги, отложенные на свадьбу, детей и чёрный день, но его единственная так и не впорхнула к нему в скучный офис, не упала на улице в крепкие объятия. Всеми яркими событиями в жизни мистера Джеральда стали походы в магазин, редкие прогулки в парке по выходным или долгие командировки.

А ещё — авария, в которой он выжил и был обвинён, а другой водитель — умер.

«И ради чего я жил, если ничего не успел? Чтобы в мой автомобиль врезался человек и погиб? И всё? Но тогда роль сыграна... И теперь мой занавес закрылся, и пришла предрешённая смерть?» — снова и снова спрашивал себя он, а после пускался в спор с самим собой, старался приводить контраргументы, отрицать бессмысленность своей жизни, но вскоре сам же терялся в поисках веских доводов.

— Генри, вот ты где, чёрт бы тебя побрал... Я уже самую малость испугался, что ты всё-таки исчез! — стало первым, что выпалил Роджер, когда наконец его нашёл, догадавшись пройти вглубь кухни и заглянуть за кухонную тумбу.

«Будучи мёртвым и глубоко отчаявшимся», — вспомнил тогда мистер Джеральд слова безымянной женщины и опустил голову на колени так, чтобы спрятать унылое лицо.

— Хотел побыть в одиночестве. Просто вспылил. Не знаю, что это на меня нашло...

— Понимаю. Первый день всегда самый... — Роджер, замявшись, пробежал глазами по кастрюлям и сковородкам и перевёл тему: — Ах да, а ты, случаем, ещё не видел сумасшедшую? Она часто здесь бродит.

— Видел.

— И как она? Правда же сумасшедшая? Всё молчит, молчит и смотрит волком так, что дрожь иногда пробегает...

— Да, — кивнул он и, поднявшись, добавил: — Она и мне не сказала ни слова.

Глава 3. Послесмертие Батисту.

Когда выступают с обвинением против кого-либо, то нет ничего несправедливее останавливаться на длинном перечне фактов, говорящих против обвиняемого, и умалчивать о фактах, говорящих в его пользу.

Марк Туллий Цицерон

Первое время в отеле оказалось для мистера Джеральда самым странным. Пожалуй, оно было и самым тяжёлым, но Роджер, несмотря на своё спорное поведение, всегда оставался где-нибудь рядом и старался отвлекать нового друга от печальных мыслей всеми силами.

Полупьяный корсиканец, повидавший в разы больше, чем унылый офисный работник, оказался невероятно интересным собеседником, разве что слишком категоричным, болтливым и неугомонным. Он сиял от счастья, слыша любой вопрос, и часто сетовал на то, что мистер Джеральд не знал ни итальянского, ни французского. Действительно, Роджер изо всех сил старался говорить с ним на чистейшем английском, не мешая слова с другими языками, и только вскользь однажды упомянул, как ему довелось выучить его в плаваниях, а после невольно практиковать в отеле последние двести лет.

Мистер Джеральд и безымянная мисс, которую он мысленно, под влиянием Роджера, продолжил называть сумасшедшей, за многие месяцы также стали более близки. Теперь ему было кристально ясно, что она нарочно избегала развязного моряка, игнорировала только его вопросы и грубые шутки. Общество сдержанного рассудительного англичанина отнюдь не было ей противно.

Их отношения не стали теплотой, крепкой дружбой или, упаси кого-нибудь так подумать, внезапной влюблённостью. Это было то странное доверительное чувство, которое обычно возникает между одинокими людьми, оказавшимися отрезанными от общения с кем-либо, кроме друг друга.

Они верили в абсолютно разные вещи, по-разному смотрели на жизнь и имели совершенно разные ценности, но их сближала присущая им деликатность характера, тактичность, касавшаяся глубоких тем, и взаимное уважение, когда речь заходила о личных границах. Если в разговорах с Роджером мистер Джеральд обычно выполнял роль покорного слушателя, то в случае с сумасшедшей они оба могли вести учтивый осмысленный диалог, и это позволяло им внимать друг другу с долей приятного удовольствия.

— Мисс... Почему вы презираете Батисту? — спустя много месяцев решился спросить её он, когда Роджер ушёл в номер одного из гостей и стал внимательно смотреть телевизор вместе с живыми. — Я ничего не скажу ему, обещаю.

— Я не хочу рассказывать о себе, мистер Джеральд, но без этого вы не поймёте. Мне тяжело говорить о себе, об отце, о прошлом теперь, когда... — Она запнулась и сменила тему, сказав: — Когда-то я убила моряка. Контрабандиста, которого с охотой приютили Эддингтоны. Не спрашивайте ничего, пожалуйста. Скажу только то, что я потеряла веру в Бога в тот вечер; я совершила ужасный грех, а после твёрдо решила покончить с собой. Хотела выбежать на улицу, броситься в море... Но оступилась на ступенях — и умерла. Les rêves se réalisent...

С фр.: «Мечты сбываются».

Действительно, сумасшедшая свободно владела французским, что часто заставляло мистера Джеральда задумываться о её благородном происхождении, и иногда, по привычке давней моды, бессознательно его использовала.

Мистер Джеральд французского не знал, и многие её цитаты оставались для него загадкой. Обычно он переспрашивал, но в этот раз не решился: сейчас, на фоне напоминания о совершённом убийстве и попытке покончить с жизнью, вопросы о переводе незнакомых слов казались абсолютно неуместными.

— Но почему вы его убили?

— И зачем вам это знать? — она мгновенно одёрнула его любопытство. — Сейчас мы говорим не обо мне, убийстве или моей смерти, но о Батисту. Это было необходимым отступлением... Я утолю ваш интерес, если вы уважите моё желание не вдаваться в лишние подробности.

— Как скажете, мисс... Как скажете, — покорно вздохнул он.

— В тот день Бог не позволил мне взять на душу второй тяжкий грех — самоубийство. Взамен я обрела суровое наказание — более двухсот лет я брожу по отелю в полном одиночестве, бессильная, беспомощная, вынужденная стать молчаливой свидетельницей многим ужасам... Всё, что мне остаётся, — молиться за себя и за всех тех, кто сошёл с истинного пути. Я вернула свою веру в Бога, вернула, но слишком поздно и считаю, что до сих пор расплачиваюсь за отнятие чужой жизни. Пока вы довольны моей исповедью, мистер Джеральд?

Он знал, что сумасшедшая терпеть не могла говорить о чувствах, показывать свои слабости или уязвимость, и потому в такие моменты её тон становился ещё более резким, вызывающим. Она словно бы бросалась в наступление, не желая слышать ни слова осуждения, и тогда мистер Джеральд старался отвечать мягче, деликатнее.

— Я не верю в Бога, но поскольку в него верите вы, я буду это уважать. Спасибо, что рассказываете... Прошу, продолжайте. Так что насчёт Батисту?

— Я не могу смотреть ему в глаза, — призналась она погодя, при этом нервно ломая пальцы, и потупила внезапно потерянный взгляд. — Всё вспоминаю тот вечер, когда Батисту умер... Тогда я с отвращением наблюдала за ним, за тем, как этот моряк напился точно свинья, едва выздоровев; как стал распускать руки, стягивал с молодой вдовы шляпку и пытался поцеловать отбивавшуюся несчастную в губы. Я была так зла, так зла и снова абсолютно беспомощна... Но, к моей огромной радости, всё обошлось: бедняжка убежала. А потом этот пьяный корсиканец умер. Поскользнулся на той же ступеньке, что и я. И не исчез.

Первый месяц Батисту провёл в полной истерике. Он рыдал, как ребёнок, бросался мне на грудь в немом крике, искал утешения и сострадания... А я смотрела ему в глаза и молчала, потому что видела в них такое же грязное дикое животное, как тот моряк, погибший от моей руки.

Мистер Джеральд видел, что она боялась признаться в этом факте даже самой себе, но старалась быть честной и говорила весьма откровенно.

— Когда я не стала ему собеседником, а начала избегать изо всех сил, Батисту показал другую свою натуру — и окончательно оттолкнул меня. Он озлобился, принялся разбрасываться оскорблениями, пытался ранить грубостями; обиженный ребёнок, всеми силами старавшийся заполучить хоть каплю моего внимания... Но я продолжала упорно молчать и уходить под нескончаемые крики, когда он ревел во весь голос: «Да скажи хоть слово, сумасшедшая, я же знаю, что ты не немая!» Я не хотела — и бросила его в одиночестве с самого начала.

Иногда меня не покидает мысль, что это было крайне несправедливым. Батисту не сделал мне ничего дурного. Поддержи я его тогда, сразу после смерти, — и он, возможно, приложил бы все усилия, чтобы исправиться, стать моим верным другом... Но я отвернулась от него в трудную минуту, видя в нём совсем другого человека; и своими руками чуть было не сотворила дьявола.

Движимый обидой, непониманием и злобой, Батисту научился брать в руки предметы и стал кидаться ими, пугая постояльцев, издевался над живыми, гоготал, носился по коридорам, как спятивший пьяница, и рвал картины на стенах. А после снова садился на нашу ступеньку — и рыдал без слёз так горько и громко, что у меня сжималось сердце.

Его приступы буйства прекратились в одночасье, когда на постоялый двор однажды пожаловал священник. Батисту долго смотрел на него, наверное, вспоминая своего ненавистного, отвернувшегося от них с матерью отца... Смотрел, как стены кропили святой водой, как вешали иконы над дверьми, слушал знакомые ему с детства молитвы. Не думаю, что он сожалел о том дне, когда покинул родные места, совсем нет. Но вид священника, запуганные взгляды постояльцев заставили его принять одну простую истину: стоило бы ему продолжить пугать верующих, как отель закрыли бы навсегда. Тогда он навеки остался бы здесь, в заброшенном здании, наедине со мной и ненавистной ступенькой... В своём полном беспросветном одиночестве.

В отеле снова воцарилась тишина, Батисту словно бы переменился. Он стал садиться перед живыми людьми и представлять, будто ведёт с ними разговор. Рассказывал им о себе, о подвигах и случаях на море, вспоминал отца, которого не видел с четырнадцати лет, когда сбежал от него на рыбацкий корабль... Винил его в смерти матери, проклинал день отпевания и религию в целом. Он насмехался над Богом, хотя иногда, в порыве чувств, даже пытался ему грубовато молиться; он отпускал скользкие остроты и сам же смеялся над своими шутками.

Иногда мне становилось так невыносимо видеть его отчаянное одиночество, проявлявшееся в развязности и злости на весь мир, что я стала спускаться, садиться где-нибудь у окна, глядя только лишь на пейзаж, но не на Батисту, и позволяла ему рассказывать. Рассказывать о том, как он мечтал стать капитаном, но даже матросом, несмотря на всё своё бахвальство, был не лучшим; как первые несколько лет он лишь драил палубу и даже так чувствовал себя счастливее многих; как у него обнаружился дар к торговле тканью, оружием и лекарствами. Он радовался любому моему вопросу, любому холодному резкому замечанию. Однажды мы даже поссорились на тему смысла нашей смерти... И пускай тот вечер и закончился руганью, моей пылкой тирадой в попытке раскрыть этому цинику глаза и уходом на чердак на две недели, Батисту просто сиял от счастья: впервые за сорок лет ему удалось с кем-то поссориться.

Я стала более терпеливой к нему, более снисходительной... Быть может, я бы сумела однажды посмотреть ему в глаза и увидеть взгляд Батисту, а не кого-либо ещё, но нет, пока нет. Я до сих пор его презираю, — закончила она.

Мистер Джеральд впервые слышал, чтобы сумасшедшая, отвыкшая от общества, говорила так пылко и так много. Говорила о себе и своих чувствах.

— Спасибо, что рассказали, мисс. Я понял... И ему ничего не скажу.

Глава 4. Всему свойственно ломаться.

Судьба сокрушает нас двояким образом: отказывая нам в наших желаниях и исполняя их. Анри Амьель

С дня смерти мистера Джеральда прошло почти три года. Он и Роджер-Батисту стали ладить лучше прежнего, невольно превратившись в хороших друзей, и ни одна из частых словесных перепалок не могла поссорить их дольше, чем на несколько часов. Иногда они вместе смотрели телевизор и обсуждали новости, иногда — внимали экскурсиям старика-администратора, рассказывавшего очередным гостям о самоубийстве основателя Хокинса, о переименовании «The Shell» и процветании рода Эддингтонов...

Роджер наконец устал от монологов, потому что исчерпал основные запасы своих нескончаемых морских рассказов, и теперь так и норовил засыпать лучшего и единственного друга тысячей вопросов. Но тот вовсе не был против отвечать: с тщательно скрываемой усмешкой он любил наблюдать за яркой реакцией моряка на очевидные или всем известные, как казалось мистеру Джеральду, вещи.

«Как это, скончался в плену на острове Святой Елены?! Не может быть, не может быть, я не знал!» — то и дело раздавалось из библиотеки, где они обычно заседали в пустующих креслах, ведя разговор. «А эти... эти штуковины из телевизора... Хотите сказать, такого на самом деле не существует?! Что значит и здесь спецэффекты?» — всё поражался Роджер.

Сумасшедшая тоже смягчилась и стала снисходить до разговоров с мистером Джеральдом всё чаще и чаще, когда моряка не было рядом. Они обсуждали более деликатные, философские темы, размышляли о смысле жизни, о том, как изменились человеческий быт и духовные ценности по сравнению с концом восемнадцатого века. Однако она сразу замолкала, стоило Роджеру появиться где-то на горизонте, и быстро уходила в подвальные помещения: туда тот спускаться не любил.

А после произошёл случай, который поднял настроение Роджера до небес... и вскоре раздавил его, на целый год отправив в пучины тёмного глубокого чувства.

Мистер Эддингтон, последний владелец «The Shell», погиб.

По иронии судьбы или закону возмездия, он всё-таки споткнулся о злосчастную ступеньку, поднимаясь по лестнице в темноте из-за отключённого электричества, упал и проломил голову о блестящий резной поручень. Роджер, заставший этот момент воочию, ликовал, звал мистера Джеральда и сумасшедшую, пускался в неловкий пляс и разминал кулаки, надеясь устроить новоприбывшему справедливую взбучку...

Но никто не пришёл.

Последний в роду мистер Эддингтон умер — и его призрак исчез, не задержавшись в отеле ни на мгновение, несмотря на смерть от проклятой ступеньки.

Глубокая трещина впервые пробежала по надежде Роджера на пополнение. И слепая вера в лучшее окончательно разбилась вдребезги, когда на следующей неделе лестницу закрыли на ремонт.

Рабочие заменили каждую ступеньку до единой, включая ту самую, с выступавшим «клювиком», и теперь они все стали абсолютно одинаковыми и безликими. Появился поручень посредине лестницы, не считая боковые — простые, трубные, металлические и гарантировавшие бо́льшую безопасность.

Проклятой ступеньки, ставшей причиной четырёх смертей, не стало.

Когда её пилили на доски, на Роджере не было лица. Он смотрел на рабочих пустыми глазами, молча, никак не комментируя их топорную неуклюжесть, глядел на поочерёдно то на живых, то на мёртвых... а после ушёл куда-то вглубь отеля, в подсобные помещения, и не сказал ни слова. Ни мистер Джеральд, ни сумасшедшая не видели его целую неделю. И когда Роджер наконец вернулся в холл, он выглядел так страшно, подавленно и мрачно, что даже единственный друг побоялся с ним заговаривать.

Да, можно сказать, что тогда, в день смерти мистера Эддингтона, мечта моряка о возмездии наконец сбылась. Корыстный потомственный плут получил по заслугам, оказался наказан собственной жадностью. Но после Роджер, которого все знали, словно бы умер дважды вместе со своей главной тайной верой — верой в исчезновение... И с той поры отель не слышал его шуток целый год.

Замена ступеньки надолго подорвала настрой и самого мистера Джеральда. В то сложное время именно он занял место главного балагура, отпуская неудачные плоские анекдоты, чтобы хоть как-то поднять всеобщий дух и развеять гнетущую атмосферу. Но Роджер слушал их вполуха и даже не скалил зубы, став больше похожим характером на замкнутую сумасшедшую; а последняя оставалась верной себе, витая где-то в своих философских мыслях и избегая обоих мужчин.

— Вы знаете, я верю в рай и верю в ад, мистер Джеральд, — однажды сказала ему она, выйдя ненадолго из туманной задумчивости, когда Роджер в очередной раз ушёл на чердак, чтобы побыть в одиночестве. — Если человек был грешен при жизни, ад Божий станет ему наказанием. Праведность же вознаграждается раем... Но вы знаете, что случается с теми, кто жил ни грешно, ни праведно? Имя этому Чистилище. Так некоторые души претерпевают очищение, чтобы обрести святость и покой; это состояние, в котором им даруется шанс искупить свои грехи... Быть может, отель и есть наше испытание?

— Я совсем не верю в Бога, мисс, — ответил тогда мистер Джеральд, пожав плечами. — Но даже если бы он был, я бы последовал примеру Роджера, выразил ему своё искреннее презрение и отказался бы от рая, выбрав ад: дьявол более честен и понятен. Но всё-таки кто-то однажды сказал, будто ад мог быть придуман только людьми и для людей... И я согласен с этим; и я верю лишь в абсолютное небытие, так же, как Роджер тайно верит в перерождение. Вы же не хотите сказать, что все, кто не разделяют вашу веру в Бога, отправляются в ад?

— Я не собираюсь ввязываться в лишние споры с вами: это заведомо бессмысленно, потому что каждый останется при своём, — сумасшедшая глубоко вздохнула. — Сейчас я не говорю о том, какая участь ждёт нас в конце этого странного бытия. Я говорю, что суть Чистилища наиболее ясно отражает вещи, с нами происходящие.

Мы с вами — ни белые, ни чёрные, мистер Джеральд. Я жила праведно; и я оступилась и захотела покончить с собой. Однако мой Бог отобрал у меня гиблую возможность ступенькой, чтобы дать шанс спасти мою душу. Это то, во что я верю.

А Батисту... Батисту был контрабандистом, преступником, отрёкшимся от всякой веры, и распутником, но его принципы, его понимание морали, его взгляд на жизнь иногда сверкают так же ярко и незамысловато, как у чистого душой ребёнка. Он, простой матрос, почти умер, привязывая капитана, боцмана и других членов экипажа в каютах и на палубе, чтобы те не расшиблись и не упали за борт, ожидая конца шторма. Он сумел помочь многим, а его самого волной смыло в море — ах, вы не знали, мистер Джеральд? Все выжившие «Жоржетты» отдали свои последние пожитки, чтобы только отблагодарить преданного матроса кровом и врачом. Ведь это едва живой Батисту с пеной у рта, почти с кулаками бросаясь на капитана «Маргарет», заставил англичан сменить курс и отправиться на поиски своего экипажа... При всём напускном бахвальстве, Батисту скромен, когда дело касается его заслуг. Батисту бывает отвратительным, но достойным восхищения. Он искренне считает, что успел сделать слишком мало для других при жизни. И судьба зачем-то распорядилась так, чтобы он умер не в шторме и не от лихорадки, но здесь, на ступеньке...

А вы, вы, мистер Джеральд? Вы говорили, что не успели сделать абсолютно ничего хорошего или плохого в жизни. У вас нет ни семьи, ни любимого дела, за которое вы готовы бы были отдать душу. Совершенно ничего. Такая же серость, как и я, как и Батисту. А также вы сердцем чувствуете груз ответственности за смерть другого человека, пускай и понимаете умом: вина не лежала на вас. «Быть рождённым на свет, чтобы стать невольной причиной чьей-то гибели, не оставить после себя ничего и не запомниться никому, остаться безликим, бесполезным, забытым всеми», — именно такие мысли вас временами посещают, верно?

Быть может, нам всем стоит посмотреть на происходящее иначе? Как если бы небеса, либо небытие, либо судьба или провидение, называйте это как угодно, даровали нам какой-то шанс, чтобы исправить то, о чём жалеем, искупить вину... Каждый из нас троих должен был погибнуть, и каждого судьба довела до этой самой ступеньки. Судьба, говорю я; ведь я верю, что всё это не случайность.

— С последним я согласен. Только вот как, по-вашему, мы должны исправлять то, о чём жалеем, здесь, в отеле? — сказал мистер Джеральд, обведя рукой всё вокруг и начиная раздражаться, как и всегда, когда она заводила речь о религии. — Как мы должны что-либо сделать, если мы не в силах уйти отсюда, не в силах поговорить с живыми или увидеть исчезнувших покойников? Грехи, если я правильно помню, можно замаливать добрыми делами; а вы, мисс, не сотворите ни одного, потому что мертвы. И сколько лет вы каялись в единственном грехе перед вашим богом, сколько раз молились ему и исповедовались? По-вашему, ваше одиночество, ваши страдания и кротость до сих пор, за эти двести пятьдесят лет, его не разжалобили? Тогда на кой чёрт вам нужен такой жестокий бог? Простите себя сами, в конце концов, если сможете: прощения от кого-либо другого мы уже не дождёмся.

Это был единственный раз, когда его холодность и резкость оставили оскорблённую до глубины души сумасшедшую без ответа. Она ушла — и ещё долго не снисходила до разговоров с ним, пока не услышала слов искренних извинений.

Глава последняя. Против принципов и судьбы.

Судьба способна очень быстро

Перевернуть нам жизнь до дна,

Но случай может высечь искру

Лишь из того, в ком есть она.

И. Губерман

После смерти мистера Эддингтона, о которой все вскоре успели подзабыть, у «The Shell» почти сразу же появился новый владелец — совсем ещё неопытный юнец, считавший, что тратить лишние деньги на облагораживание отеля, и без того приносившего солидный доход, — одна из совершенно необязательных затей.

За десять лет вечные мелкие ремонты понемногу прекратились, электрическая проводка стала проверяться втрое реже, датчики пожарной сигнализации не заменялись вовремя. И одной ночью в технических помещениях подвала вспыхнуло искристое пламя.

Мистер Джеральд и Роджер тогда по обыкновению сидели у окна в библиотеке, глядели на звёзды и лениво обсуждали новости политики, услышанные от живых. О том, где снова началась война; о том, что стоило бы четвертовать глупца, изобрётшего ядерное оружие; о том, как было лучше в прежние времена, ведь прошедшее и минувшее всегда привычнее нам, чем новое и непредсказуемое.

Когда на порог вбежала взволнованная сумасшедшая, спотыкаясь и наступая на подол своей юбки, оба мужчины замолкли и одновременно подорвались с кресел, потому что ещё никогда не видели её в таком состоянии. «Там, в подвале, в западном крыле... — только и выдохнула она, растерянно глядя то на мистера Джеральда, то на Роджера, переминая складки платья дрожавшими пухлыми пальцами. — Пожар». В её обычно бесстрастных ледяных глазах сейчас читались искренняя беспомощность и паника.

— Плохо, — равнодушно прокомментировал Роджер, списав её волнение на обыкновенную женскую чувствительность, и снова медленно опустился в кресло. — При последнем пожаре в 42-ом номере он, конечно, весьма обуглился, но зазвенела эта их сигнализация, приехали люди, и...

— Однако сигнализация до сих пор молчит, а пламя уже скачет по паркету, перекидывается в коридор! И если через него оно доберётся до кухни...

Оба мужчины догадывались, что произошло бы тогда: значительная часть всего кухонного оборудования была на газе, а не на электричестве, с которыми частенько случались перебои. Мистер Эддингтон давно хотел это исправить, чтобы избежать проблем с инспекциями в будущем, но не успел; а новый владелец появлялся в «The Shell» реже, чем луна поднималась и исчезала на небе, и старинное величественное здание быстро пришло в упадок.

Сумасшедшая в упор посмотрела на мистера Джеральда, без слов пытаясь ему что-то сказать, попросить об огромной услуге. Но тот не понял беззвучного посыла и, откашлявшись, осторожно заметил:

— Но мы мертвы, мисс. При всём желании, ничем не могу помочь...

Он видел, как исказилось её лицо, и в нём отразилась чистая безысходность.

— Batesto, mon chèr amie! — она внезапно бросилась к Роджеру, почти падая перед ним на колени. Тот, окликнутый своим родным именем так ласково и с такой мольбой в голосе, тяжело сглотнул, схватился за подлокотники и, разинув рот, уставился на сумасшедшую. — Батисту, вы же можете всех разбудить! Сбросить картины, разбить вазы! Как вы это делали раньше!

С фр.: «Батисту, мой милый друг!»

— Н-наверное... — в полном замешательстве ответил он, вскочил на ноги и, опомнившись, замахал руками: — Ох, да что вы творите, синьорина? Ну же, встаньте, встаньте! Что мне сделать? То есть где?

— Разбейте все окна на первом этаже, если сможете. Нужно разбудить тех, кто ближе всего к пожару...

Мистер Джеральд наконец догадался: всё это время сумасшедшая просила его воззвать к Роджеру. Тот был единственным из них троих, кто мог как-либо влиять на мир живых. И то, что она переступила через свою гордость и лично обратилась к нему, значило одно: дела действительно были ужасно плохи.

Они вместе, все трое, бросились из библиотеки на этаж ниже, в западное крыло. Роджер украдкой всё бормотал себе что-то под нос на французском и, даже не зная точного перевода слов, мистер Джеральд понял по его интонации повторявшуюся раз за разом фразу: «"Mon chèr amie", mince alors, "сhèr amie"?!»

С фр.: «"Мой милый друг", чёрт возьми, "милый друг"?!»

— Думаете, они почувствуют запах гари? — мистер Джеральд тщетно пытался уловить хоть след дымного аромата в воздухе, глубоко дыша через нос.

— Не знаю, насколько сильно ею пропитан воздух, — призналась сумасшедшая, едва поспевая за обоими мужчинами, — но когда я уходила из подвала, дыма было достаточно много, чтобы перед глазами появилась стойкая пелена.

Роджер, мчавшийся впереди всех, был на удивление молчалив, спокоен и сосредоточен. Взбежав по лестнице на первый этаж, где начинались жилые номера, он, не задавая лишних вопросов, бросился к горшкам с цветами на подоконниках.

Замерев и на мгновение прикрыв глаза, Роджер сцепил зубы, сделал глубокий вдох — и что было сил запустил один из горшков в стекло. Раздался оглушительный звон, на улицу посыпался град блестящих острых осколков. Из ближайшего номера послышался вскрик, заспанная брань, шуршание простыней и скрип кроватных пружин.

— Кстати, а как вы вообще это делаете, Роджер? — спросил мистер Джеральд, пожалуй, впервые за десять лет задавшись этим вопросом.

— Ах, да нужно только вспомнить какую-то сильную порывистую эмоцию, вроде ярости, — и вцепиться в неё, ощутить каждой клеткой, дать захлестнуть голову, как хорошей выпивке или нюхательному табаку, — быстро объяснил Роджер, пробегая дальше по коридору, к следующему окну. — А после схватиться за эти ощущения крепко, будто клешнями, и изо всех сил захотеть почувствовать себя живым.

С этими словами он снова сконцентрировался на каком-то своём внутреннем стержне, сжал пальцы в кулак и уже рукой ударил по стеклу. После нового резкого звона жильцы западного крыла ещё сильнее засуетились за дверьми, а Роджер, разбушевавшись, стал завывать, гоготать и кидаться всеми бьющимися предметами в стены, ронять картины, бросаться всем телом в двери номеров с гулким стуком. Сумасшедшая тоже попыталась последовать его примеру и разбить ещё одно окно, но не смогла взять в пальцы и осколка от цветочных горшков. Она сгребала их руками, сосредоточенно хмурила брови, силясь отыскать в себе ту самую ярость или злость, но результата не было. И мистеру Джеральду в этот момент также не хватило тех сильных бурлящих чувств, знакомых моряку-контрабандисту.

Роджер буйствовал, как самый настоящий полтергейст, и вёл себя так дико, что стал пугать этим даже мертвецов. На лестницу наконец высыпали первые люди — и сразу почувствовали стойкий дымный запах. Началась новая какофония из криков, топота по ступеням вверх и вниз, звонков пожарным и в скорую.

Одна из женщин потеряла сознание, выбежав в коридор: кажется, она испугалась страшной давки, шума, паники. Сперва её дыхание участилось, зрачки расширились, судорожно заметавшись из стороны в сторону; может, у неё была клаустрофобия, а может, слабое сердце или излишняя впечатлительность. Она побледнела, обмякла и сползла по стене на пол, чуть не угодив кому-то под ноги, но бедняжку почти сразу подхватил на руки кто-то из постояльцев и вынес на улицу, на свежий воздух.

Сумасшедшая в это время убеждала Роджера потушить пожар своими силами, не дожидаясь помощи живых, а тот упорно отказывался. «Одно дело швырнуть горшок в окно в порыве злости, проклиная дурацкую ситуацию, а другое — сосредоточенно оттащить куда-то вёдра или шланг, открутить тугие вентиля, — пояснял он, теряясь всё больше от того пыла, с которым она задавала вопросы. — Я всё-таки, синьорина, как бы... мёртв. И хоть вечность якорями мне греметь, а такого не сделаю!»

Где-то на улице уже были слышны сирены. Спустя пару минут и Роджер, и сумасшедшая отправились на верхние этажи, проверить, не осталось ли в номерах спящих. И мистер Джеральд, не знавший, чем себя занять, тоже хотел последовать за ними, но всё-таки остановился: женщина, потерявшая сознание, почему-то никак не выходила у него из головы. Повинуясь либо внезапному порыву, либо шестому чувству, либо элементарной логике, он в одиночку вернулся к оставшейся приоткрытой двери в её комнату. И, зайдя внутрь, мистер Джеральд похолодел: несмотря на шум, панику и отдалявшиеся крики людей, в кроватке у окна беспокойно спало трёхмесячное дитя.

— Роджер! Роджер! — как можно громче позвал он, запрокинув голову, но здесь его никто не слышал. А пламя, добравшись до кухни прямо под западным крылом, в любую секунду могло устроить приличный взрыв неизвестного масштаба, сровнять часть здания с землёй. И даже взлети сейчас эта несчастная кроватка на воздух, обуглись детское тело или окажись укрытым ранящими обломками вместо тёплого одеяльца, мистер Джеральд ничего не смог бы поделать. Ни заслонить живого собой; ни прочесть молитву, слов которой не знал; совершенно ничего.

Отчаяние, страх за ребёнка, чувство собственного бессилия сами собой растеклись по телу, липкой жижей наполнили давно умершее сердце. И в тот момент мистер Джеральд, кажется, понял и вспышки гнева Роджера, проклинавшего судьбу за её жестокие шутки, отнимающие жизни самыми глупыми способами в мгновение ока; и панику сумасшедшей, которой было просто невыносимо оставаться беспомощной всё своё послесмертное бытие. Он тоже не хотел стоять и отстранённо наблюдать, что случилось бы дальше, забежал ли бы кто-то по чистой случайности в покинутый матерью номер или нет. Но и поделать, будучи мёртвым, уже ничего не мог.

Все его мысли закружились вокруг слов Роджера о ярости, о невозможности для призрака носить предметы — только швыряться ими во все стороны, как последний безумец, и разрушать всё на своём пути. Протянув руку вперёд, мистер Джеральд мягко коснулся головы малыша, сладко сопевшего в тёплой кроватке, — и застыл при мысли о том, что ему нужно было не просто сделать крохотное усилие и поднять его, а пронести ребёнка до самого выхода из отеля.

«Да, злость порывиста, — судорожно думал он, не отходя прочь ни на шаг, склоняясь над перилами кроватки и кусая губы до фантомной боли, — и её следствием становится порыв, возможность быстрого действия, стремительного соприкосновения с миром живых. Но, быть может, если я сумею "вцепиться" в другую яркую эмоцию, более стабильную, менее разрушающую, то мне удастся вытащить малыша отсюда, не уронить его на пол?»

Он прикрыл глаза, став выискивать в себе тот самый стержень, чувство, которое могло бы сгодиться в такой ответственный момент. Растерянность, слишком ненадёжная и зыбкая, как застилающий глаза туман; паника, порывистая и истеричная; беспомощность, только отодвинувшая бы его дальше от результата. И яркий страх. Не за себя, нет, но за этого маленького человека, не успевшего ещё сотворить ни хорошего, ни плохого. «Быть рождённым, чтобы не сделать ничего и умереть...» — в сотый раз за десять лет подумалось мистеру Джеральду, и от этой мысли ему стало дурно.

Эти тошнота, отвращение, возмущение, комом встававшие в горле от осознания несправедливости мира, разожгли в его сердце какой-то странный ровный огонёк: пламя холодной решимости, протеста, желания доказать, что у каждого должна быть возможность сделать хоть что-нибудь. Шанс начать и завершить свой путь так, чтобы не жалеть ни о чём после смерти. И чем дольше мистер Джеральд пропитывался этим чувством, позволял ему осветить голову, тем яснее понимал: это и могло стать его «стержнем».

Он схватился за яркую эмоцию, за все сожаления, которые испытывал насчёт своей бесполезной жизни, за желание позволить хотя бы этому ребёнку выбрать какой-то иной путь, кроме как бессмысленное рождение и нелепая гибель. Сейчас он был мятежнее, чем Роджер; хладнокровнее, чем сумасшедшая. И чувства переполнили его, но заструились гармоничным ясным потоком, а не заметались взад-вперёд, сталкиваясь друг с другом, пробуждая хаос.

Мистер Джеральд позволил этой ровной волне захлестнуть себя всецело, полностью, сосредоточенно. И только тогда он, едва ли осознавая, что именно сумел сделать, поднял ребёнка и медленно, тяжело, проверяя каждый шаг, двинулся прочь из комнаты.

«Мёртвые не могут навредить живым, — он вспомнил тот день, когда впервые встретил Роджера, и не сдержал слабой усмешки. — Тогда я точно донесу ребёнка до выхода. Донесу, обещаю...»

Осторожно, ни разу не вздымая груди, неся свёрток как какое-то бесценное хрупкое сокровище, в котором заключались все его надежды и мечты, мистер Джеральд сумел покинуть номер, дойти до конца коридора и выйти к главной лестнице.

Перед ним вереницей раскинулись ступеньки.

Время нещадно подгоняло, а ответственность давила на плечи страшным грузом, словно бы спящее маленькое тельце на его ладонях хранило в себе тяжесть всех испытаний мира. Но стоило бы мистеру Джеральду хоть на секунду отпустить свои чувства, потерять надежду и веру в себя, как ребёнок выскользнул бы у него из рук, скатился бы по ступеням в самый низ. Сломал бы шею. Или спину. Проломил бы голову.

Он замер перед первой ступенькой, не решаясь сделать ни шагу вперёд, и снова сконцентрировался на главном чувстве, борясь со страхом, нервозностью, паникой. В голову чертями полезли гадкие, противные, предательские раздумья; от них давно мёртвые жилы всё равно похолодели, а грудь сковала тяжесть неуместных сомнений.

«Да, Роджер клялся, что мёртвым никогда не удалось бы навредить живому. А ещё — что они не могли переносить вещи... — Эти мысли вкрадчиво заглядывали в голову, опирались на факты, притворяясь абсолютной истиной, а после заставляли мистера Джеральда продолжать их обманчивый ход: — Но я-то смог. Может, в моих силах тогда и ненароком убить ребёнка? И что если в этом и есть всё моё жалкое предназначение?..»

— Ах ты ж срань, Генри, это... это что ещё за... — внезапный оклик Роджера испугал бы его в другой момент, но сейчас мистер Джеральд был несказанно рад слышать этот быстрый лающий говор рядом с собой. — Живой ребёнок, якорь мне в глотку! Ты... да как ты вообще...

— Я боюсь, Роджер, — тихо признался мистер Джеральд, не открывая глаз и слегка покачиваясь из стороны в сторону на самом верху лестницы. — Ступенька. Что если опять... если судьба нарочно хочет снова убить кого-то моими руками?

— Мистер Джеральд, о чём вы говорите?! — сумасшедшая, кажется, тоже пришла вместе с Роджером и теперь была даже взволнованнее, чем тогда, когда вбежала в библиотеку и оповестила их о пожаре. — Чем дольше вы поддаётесь сомнениям, тем меньше времени...

— Я знаю, мисс, знаю! — перебил её он, не сделав ни шагу вперёд, и только сильнее прижал ребёнка к груди. Тот зашевелился, сильно закашлялся, но не проснулся. — Мне просто нужна минута...

— Какая ещё грёбаная минута?! — Роджер, кажется, действительно был и растерян, и зол, увидев нелепые в такой ситуации душевные колебания мистера Джеральда. — Будешь стоять как истукан — и точно его убьёшь. Здесь очень дымно, и в подвале уже жарче, чем в котле у морского чёрта. Марш вниз сейчас же, Генри!

Мистер Джеральд не шелохнулся.

— Если вы можете что-то сделать, мистер Джеральд, вы не должны стоять и смотреть! Вы обязаны хотя бы попытаться, иначе уже никогда себя не простите за бездействие, — пылко проговорила сумасшедшая, сверкнув глазами, а Роджер быстро добавил:

— Если всё-таки уронишь мелкого паршивца, я подстрахую. Удержать не обещаю — это выше моих сил, но смягчить падение постараюсь... — Он вытянул ладони вперёд и, не заметив ответной реакции, гаркнул ему на ухо: — Давай же, Генри, не будь тряпкой, чтоб тебя! Шевелись! Не жди, что кто-нибудь сделает что-то вместо тебя!

Они оба были абсолютно правы, и мистер Джеральд это понимал. Дыхание ребёнка стало более тяжёлым, частым, то и дело срывающимся в кашель, и медлить точно было нельзя.

Застонав, мистер Джеральд послушно сделал первый шаг вниз по ступеням.

Рука сумасшедшей, опустившаяся ему на плечо, словно бы подбадривала, просила не останавливаться, пока она едва слышно шептала «Под Твою защиту прибегаем...». Роджер также шёл рядом, наклонившись и держа вытянутые руки наготове, готовясь в случае чего не дать ребёнку скатиться кубарем по лестнице. И осознание того, что он не был один, придавало мистеру Джеральду значительной уверенности, успокаивало его бессознательный страх перед лестницей и судьбой.

Когда он наконец переступил седьмую ступеньку в последнем пролёте — трёх футов в ширину, новую и блестящую, без выступавшего «клювика», — все трое громко выдохнули, как один, и лишь тогда заметили, что всё это время не вздымали груди.

Старинный холл пока был абсолютно цел, но чёрный дым уже клубами валил возле основания лестницы, на выходе из подвала. Древесина трещала где-то там, внизу; под основной частью здания раздавались учащавшиеся хлопки и редкий грохот. Прогремел первый сильный взрыв рядом с западным крылом — газовое оборудование ещё было целым, но пострадали пустые баллоны в кладовке в десятке метров от кухни. Здание затрещало, вздрогнуло, заходило ходуном; в самой отдалённой части холла, граничившей со столовой, пострадал пол и часть стены.

Все оставшиеся люди как раз выбегали из «The Shell», бросив попытки затушить пламя, сжиравшее всё на своём пути опаляющими голодными языками. И только старик-администратор, постаревший на десять лет со дня смерти мистера Джеральда, застыл на пороге главного входа и готовился выбежать на улицу последним. В его мутных глазах, подёрнутых старческой пеленой, стояли слёзы при виде отеля, пылавшего в своём закате. Но сухие сморщенные веки широко распахнулись, когда он бросил прощальный взгляд на ступени, а рот приоткрылся то ли в страхе, то ли в чистом изумлении.

В пяти футах над лестницей, окутанной густым дымом, громко заплакало проснувшееся, надрывно кашлявшее дитя.

Мистер Джеральд тогда подумал, что старик так бы и лишился чувств на пороге, а может, даже упал бы от страха и, по иронии судьбы, расшибся насмерть. Но тот лишь бросился к парившему в воздухе, как ему казалось, ребёнку, выхватил его, пробормотал какие-то слова благодарности печальной мисс, моряку-полтергейсту и прочим духам, а после выбежал из охваченного огнём здания, к рыдавшей на улице очнувшейся матери.

Трое мертвецов, посмотрев друг на друга, неожиданно залились слабым безумным смехом. Снаружи носились пожарные, но вокруг то и дело раздавались треск и хлопки. Огонь мало-помалу охватил и лестницу, и дрожавший холл, и вскоре все опустили руки, решив убраться подальше.

— Чтоб тебя, Генри, да ты... да ты даже меня обошёл! Я бы и двух шагов с ребёнком не сделал! — всё хохотал Роджер, похлопывая мистера Джеральда по плечу, а тот неловко молчал и не находил фраз для ответа, чтобы и принять комплимент, и не показаться спесивцем. — Ну, ты же не обиделся на мои слова? Я ругался совсем не со зла. Бывает, пока в сложный момент на человека не гаркнешь...

— Не думаю, что он обижается, — подала голос сумасшедшая, на губах которой впервые за многие годы заиграла улыбка облегчения. — Так ведь, мистер Джеральд?

Её взгляд неуловимо смягчился с той самой минуты, когда последний живой человек покинул «The Shell». И в эту секунду, не тревожимая никакими мыслями или сожалениями, она выглядела как никогда расслабленной и умиротворённой.

Он коротко кивнул, соглашаясь, и устало улыбнулся в ответ.

— Ну и день: одно чудо света за другим! — воскликнул Роджер. — Даже не знаю, чему дивиться больше: тому, как Генри выволок паршивца из пожара, или вашей невиданной разговорчивости, синьорина!

Та смутилась, сразу замолкнув под его взглядом, и мистер Джеральд поспешил отвлечь пристальное внимание корсиканца на себя.

— Мне кажется, здесь всё сгорит, кроме нас, — признался он первым, хотя эти мысли уже давно мелькали в голове у каждого, и махнул в сторону лестницы. — Присядем, пока есть куда?

Роджер хохотнул и, решив сделать момент ещё более ироничным, опустился именно на то место, где раньше была проклятая высокая ступенька. Мистер Джеральд сел посредине вторым, а сумасшедшая, помедлив, — третьей, по левую руку от него.

— Сгорит — отстроим! Я буду швыряться в тебя досками и кирпичами, а ты, Генри, станешь их терпеливо укладывать. Ну а синьорина... что ж, можете скрашивать наши часы за работой своим молчаливым присутствием, если разговоры вам так не по нраву.

— Между прочим, мисс, как нам к вам обращаться? — полюбопытствовал мистер Джеральд. — Предпочитаете быть синьориной или всё-таки мисс?

Помолчав, она вздохнула, сложила руки на коленях и впервые за много лет тихо представилась:

— Мисс Грейс Хокинс.

— Грейс... Таким именем и корабль назвать не стыдно, — тихо заметил Роджер под треск огня, а после, изменившись в лице, переспросил: — Погодите-ка, мисс Хокинс? А... а вы не... не того самого Хокинса, который основал этот отель вместе с Эддингтонами, а потом, ну... помер?..

— О смерти отца вы могли бы не напоминать, — едва слышно пробормотала она, потупив глаза в землю, и снова помрачнела. А мистер Джеральд застыл, вспомнив, как старик-администратор частенько прогуливался по отелю с новыми постояльцами и с удивительным участием рассказывал им историю «The Shell», которую знал назубок.

Он мельком упоминал, будто мисс Хокинс, дочь мистера Хокинса, убила одного из гостей и успешно свела счёты с жизнью, чего не выдержал её отец...

А ещё мисс Грейс Хокинс было девятнадцать.

— Погодите. Разве ваш отец не покончил с собой, когда узнал о вашем... «самоубийстве»?

— Истории свойственно меняться, особенно в руках тех, кому выгодно её менять, — мисс Хокинс снова печально вздохнула и, увидев живой и отнюдь не скрываемый интерес на лицах собеседников, решила наконец приоткрыть им уголок своего загадочного прошлого. — Всё случилось через два года после того, как «Hawkins-Eddington» встретил своих первых гостей. Мой отец был очень мирным и честным человеком, господа. Но мистер Эддингтон, его деловой партнёр и заклятый друг, всячески стремился познать тёмную сторону мира сего. Он жил мыслью о наживе; с ней же он и умер, но сейчас мой рассказ не об этом... Я знала, где и у кого воровал мистер Эддингтон, знала, с какими людьми он не гнушался водить дружбу, а ещё в городе ходила молва, будто он также был замешан в двух убийствах. Я скажу — в трёх.

— Ну надо же! Каков дед, таков и правнук! — ввернул Роджер поистине возмущённым тоном, ни капли не удивившись такому раскладу, и показательно хрустнул костяшками пальцев.

Мисс Хокинс на мгновение замолчала и покосилась на моряка перед тем, как продолжить, будто бы боясь подобрать неверное слово или сказать лишнее. Да, пожалуй, в тот момент присутствие мистера Джеральда успокаивало её, потому что исключало всякое грубое осуждение, но на деле эту историю она рассказывала вовсе не для него.

— Тем вечером мистер Эддингтон тайком от моего отца предоставил укрытие известному контрабандисту, которого разыскивали в городе. Уж поверьте, выгоду с этого он получил немалую... Гостя умыли, одели, надушили, сделав из него подобие приличного благородного человека. Но тот украл бутыль хорошего вина, выпил, разбушевался, спустился в столовую и стал громить всё что видел. Отец вмешался, сказал грубость, — и моряк зарезал его на моих глазах.

Будь на месте мисс Хокинс любая другая девушка, здесь её речь точно бы дрогнула, но грудной приятный голос оставался таким же ровным и отрешённым, как если бы она читала старинную дремотную книгу. Только печальный блеск глаз выдавал пропитавшую сердце давнюю горечь. И Роджер при первом упоминании слова «контрабандист» нахмурился, подался вперёд и в немом удивлении уставился на мисс Хокинс: похоже, он начинал понимать причину её былой несправедливой враждебности.

— В столовой среди мужчин тогда началась суета. Крики, ругань, драка... А я оставалась спокойнее, чем кто-либо. Незаметно покинула комнату, пока дебошира пытались угомонить другие постояльцы, поднялась в кабинет отца, взяла его мушкет, прочистила ствол, зарядила. А после вернулась полчаса спустя — и прострелила уже связанному спящему убийце грудь с трёх шагов. Благо я однажды охотилась на зайцев...

— На зайцев! — Роджер ахнул. — А всё-таки я не ошибся, когда называл вас сумасшедшей.

— Судите об этом как пожелаете... Я никогда не утверждала, что поступила правильно. Даже наоборот. — Мисс Хокинс уязвлённо отвернула голову, но замолкать не стала, твёрдо решив для себя довести рассказ до конца несмотря на любое его презрение. — Я оступилась на ступеньке той же ночью, — размыто объясняла она, не став в присутствии Роджера вдаваться в излишние подробности того вечера, свои чувства и намерение покончить с собой, — а вскоре после этого мистер Эддингтон переименовал наш постоялый двор.

— Погодите, — осторожно прервал её мистер Джеральд, — но Роджер умер где-то на... тридцать лет позже вас, мисс Хокинс, ведь так? И при нём двор всё ещё имел двойное название?

Роджер активно закивал, подтверждая его слова и тоже задумываясь о странном несоответствии этого момента повествования.

— Верно. После нашей с отцом смерти всё состояние сперва перешло к моему дяде, — мисс Хокинс снова вздохнула и с внезапной задумчивостью вгляделась в оставшуюся распахнутой парадную дверь «The Shell». — Однако вскоре мистер Эддингтон растоптал всякие остатки своей морали, подставил компаньона, тот быстро разорился, превратившись в последнего бедняка, — и фамилия Хокинсов стала упоминаться лишь в искажённых лживых историях... Её убрали из названия. Здесь нечего рассказывать: жизнь справедлива не ко всем.

— Мне на самом деле интересно, что с вашим дядей стало после. Может, ему удалось найти счастье в чём-то другом, — мистер Джеральд попытался её приободрить, пока Роджер хранил неожиданное молчание и всё думал и думал над словами мисс Хокинс. Его настолько впечатлило неожиданное откровение, что он даже не стал комментировать столь печальный рассказ, поносить род Эддингтонов или бормотать себе под нос крепкие проклятия.

— Он покинул постоялый двор вместе с женой и сыном. И только через... нет, я сбилась со счёта, точно не скажу... только в этом столетии мне довелось встретить далёкого родственника. Старик, забравший у вас дитя, мистер Джеральд... Он мой внучатый племянник, Хокинс по матери. Иронично и горько, вам так не кажется? Целый род, начавшийся из честных и трудолюбивых хозяев, превратился в честную и трудолюбивую прислугу.

Мистер Джеральд всё-таки удивился, пускай присутствие какой-то странной связи между стариком и отелем всегда казалось ему очевидным. Где-то внизу то и дело раздавался не предвещавший ничего хорошего шум; дым уже затянул весь воздух вокруг, придав ему тёмно-сизый оттенок, и теперь мертвецам стало не разглядеть друг друга.

— Значит, вы отомстили за отца? — снова решился спросить мистер Джеральд, чтобы нарушить неловкую тишину. — И винили себя за месть?

— Хуже, мистер Джеральд. Я винила себя в том, что не испытывала ни капли раскаяния. Не зря ведь говорят: «La vengeance est la joie des amês basses...» La joie, действительно.

С фр.: «"Месть — радость низменных душ". Радость, действительно».

— Nom d'une pipe! — вскричал Роджер. — Так вы действительно знаете французский? Я всё это время мог говорить с вами на французском?!

С фр.: «Чёрт подери!»

— Говори вы на французском, вы стали бы ещё болтливее. Хотя, признаться, у вас это успешно получалось даже на английском... И ещё. — Она замялась и втянула носом воздух, словно бы собираясь с духом, а после быстро сказала: — Сейчас я бы хотела попросить у вас прощения, Батисту.

— Гром и молния... Вы — последний человек на свете, мисс Хокинс, от которого я ожидал услышать подобное! Учитывая, что за все эти двести двадцать семь лет!..

— Господи, да дайте же мне возможность сказать больше слов, чем вы, хоть раз! — перебила она и сверкнула глазами так ясно, что Роджер сразу прикусил язык. — После гибели отца я посчитала, будто все контрабандисты без исключения отвратительны, и ваше поведение в день смерти только уверило меня в этом. Поэтому я была к вам несправедливо холодна и высокомерна. Я видела в вас озлобленность и обиду на мир, которые из гордости не желала замечать в себе. Осуждала за грехи, будучи не менее грешной... И сейчас я бы хотела сказать: «Простите меня, Батисту!», но не знаю, заслуживаю ли прощения. Поэтому вместо этого я произнесу одно: «Мне очень, очень жаль».

Роджер растерялся, и мистер Джеральд с усмешкой подумал, что поговори эти двое по душам хоть раз за столько лет, обсуди своё прошлое и поступки, — и они были бы гораздо менее одиноки в своём послесмертии.

— Мне кажется, вам лучше всех известно, что вы заслужили, мисс Хокинс... Но, если позволите, я скажу, что не вижу в вас ни капли озлобленности. Правда, Роджер? Вам отлично знакома сила человеческих чувств.

— И к чему спрашивать это у ме... Ах, а ведь точно! — оживился он, вдруг сообразив, что мистер Джеральд имел в виду. — Мисс Хокинс тогда, кажется, не смогла взять в руки осколков?

— Именно. И терзай вас, мисс, скрытые злоба, страх, отчаяние или ярая обида на мир, вам не составило бы труда их вспомнить, прочувствовать и швырнуть горшок в стену. Всё, что я видел в вас за время нашего общения, — это спокойствие, покорность судьбе, трезвость рассудка и чистая вера, которая не исчезла даже за двести пятьдесят лет вашего послесмертного бытия...

— А ещё ужасающее, ужасающее безразличие! — слегка обиженно перебил Роджер, но тут же добродушно добавил: — Ну да ладно, я всё-таки вас прощаю, chère amie... Ваша история и извинения меня тронули. И раз вы так испуганно просили меня о помощи при пожаре, я посчитаю, что вы всё же не абсолютно бездушны.

С фр.: «Милая подруга».

Мисс Хокинс, кажется, действительно не ожидала от него таких слов и втайне, пожалуй, опасалась яркой вспышки сильного гнева. Она совершенно очевидно боялась, что Роджер снова повёл бы себя как безумец, став срывать злость на предметах и на ней, разбрасываясь оскорблениями, но всё равно заставила себя объясниться и попросить прощения. И на душе у них обоих полегчало. У неё — потому что он простил её, когда она сама не могла себя простить; у него — потому что молчанию и холодности, тяжесть которых ему довелось испытывать на себе столько времени, нашлось неожиданное, но весомое объяснение.

— А ведь вы спасли всех этих людей, мисс Хокинс. И вы тоже, Роджер, — наблюдая за тем, как эти двое всё же сумели немного поладить спустя столько лет, мистер Джеральд не сдержал новой улыбки. — Забавно: жизнь дала нам второй шанс, а мы все видели в нём только злой рок или наказание...

Они оба смутились, до этого толком не задумываясь о значимости своего вклада в спасении без малого сотни жизней.

— Наверное? — одновременно сказали мисс Хокинс и Роджер, и мистер Джеральд снова усмехнулся.

— Я бы сказал: «Наверняка». Вы, мисс Хокинс, заметили пожар, не опустили рук и не стали поддаваться гордости, обратившись к Батисту — то есть, Роджеру, — с просьбой о помощи... И сейчас ваши признания в ошибках звучали более искренними, чем покаяния многих верующих. Ну а вы, Роджер, сумели спасти стольких людей не только при жизни, но и после смерти: если вы не будете удовлетворены теперь, то я начну называть вас сумасшедшим.

Роджер громко хохотнул, а после притих, подпёр щёку кулаком и задумался о чём-то. Мисс Хокинс тоже ничего не говорила: только кивнула, прикрыла глаза, сложила ладони и, беззвучно шевеля губами, стала молиться о своём, сокровенном.

Хлопки в подвале становились ещё сильнее, в холле стали обваливаться первые балки.

— И знаете, мне кажется... да, совершенно точно я умер не зря. Теперь не нужно жалеть, что мне не представилось возможности сделать ничего хорошего... Я спас ребёнка. Уступая место сомнениям, страшась козней судьбы до глубины души, целиком и полностью полагаясь на вашу драгоценную помощь, и всё-таки я его спас! Пускай меня и не вспомнят, но главное — это то, что помню я... Можно покоиться с миром, правда? — последним пылко заметил мистер Джеральд вслух, но ему никто не ответил.

Он оглянулся; на ступеньке по обе стороны от него было пусто.

— Надо же... — мистер Джеральд удивлённо заморгал, до последнего не веря своим глазам и поначалу списывая всё на густой чёрный дым, клубами валивший из подвала. Но взгляд его не обманывал: в холле больше не осталось ни души. — Что ж, счастливой вам жизни на небесах, в которые вы так верите, мисс Грейс Хокинс: уверен, вы осознали и сполна искупили все свои ошибки. Попутного ветра и вам, Батисту-Весёлый-Роджер, в следующей жизни, если только вы сами им не станете...

И, наконец обретя покой и свой собственный смысл, мистер Джеральд закрыл глаза, поднялся с лестницы — и исчез навсегда.

Последняя история этих мертвецов началась на ступеньках «The Shell» — и завершилась с обломками, разлетевшимися по округе. А на следующий день все английские газеты и новостные онлайн-блоги пестрели заголовками: «Пожар в отеле, закончившийся взрывом, обошёлся без жертв. Героем дня, вынесшим ребёнка из огня, стал 68-летний мистер Гибсон...»

Послесловие

Вера определяет нашу судьбу, и каждый из живущих верит в разное. Что касается меня, я верю в то, что никто из людей ещё не рождался зря.

Никто не жил зря.

И зря не умирал.

Если задуматься, то даже смерть последнего мистера Эддингтона, эгоиста, беспокоившегося исключительно о набитых кошельках, возможно, уберегла от гибели многих. И тех, кто прогулочным шагом поднимался в свой номер вечером или спускался на завтрак на утро. И других, бежавших вверх и вниз не разбирая дороги, спасавшихся от внезапного пожара.

Благодаря мистеру Эддингтону злосчастной ступеньки не стало. По крайней мере, в отеле «The Shell»... Как известно, миру свойственен закон равновесия, и если в одном уголке планеты что-нибудь разрушится, то, так или иначе, появится в другом. Доски становятся дровами, дрова — пеплом, пепел — удобрением, удобрение — деревом, дерево — досками... Но сейчас нам пора отбросить в сторону мысли о ступеньке, ведь её история проста, вечна и незыблема, как сам мир, и снова подумать о мистере Эддингтоне.

Тогда, после нелепой гибели, у него не было нужды оставаться в мире живых и что-либо осознавать. Он искренне верил, что прожил жизнь правильно, — и ни о чём не сожалел.

Ну а что касается того, что на самом деле случилось с ним после смерти...

Всё зависит от того, во что верите вы.

Конец