Студень

Глава 1

«Где-то здесь… Должно быть… я помню…»

Бледная низкорослая женщина с растрепанными светлыми волосами и впалыми щеками в растянутом грубом свитере и шерстяной юбке, туго перепоясанной ремнем металась по комнате холодной ленинградской квартиры с ободранными от обоев стенами. Стопки книг и подшивки медицинских журналов громоздились на столе и на полу этой полутемной комнаты, подернутой серым светом зимней северной столицы. Свет вползал в помещение из окон, стекла которых были крест-накрест заклеены полосками бумаги, чтобы не вылетели при бомбежке. Стояла зима 1941года.

Врач-психиатр одной из психиатрических лечебниц Ленинграда Полина Григорьевна Коло посмотрела во всех углах дважды. Припрятанной неделю назад засохшей конфеты нигде не было. Её и не должно было там быть – Полина съела её позавчера вечером. Съела ли? Был ли этот маленький праздник в череде дней, наполненных голодным отчаяньем или только приснился ей? Может память подводит Полину, и конфета лежит себе за вон тем толстым «Руководством по психиатрии»? Женщина кинулась к большому письменному столу у окна, но нет, конфеты не оказалось. А ведь Полина так радовалась, когда нашла её неделю назад в коробке с елочными игрушками. Год назад они с Алданом наряжали елку конфетами, а когда разбирали новогодние украшения, положили конфеты вместе со стеклянными бусами и шарами. Этой зимой случайно найденные конфеты стали залогом выживания на несколько дней. И вот теперь последней конфеты нигде нет.

И Полина прекрасно знала, что её нет. Она остановилась у стола и приложила тонкую жилистую ладонь к посеревшему лбу. Прикрыла глаза. Надо успокоиться, собраться. Психика, порой вытворяет с сознанием очень неприятные вещи, подкидывая навязчивые мысли и играя с памятью. Прошедшая долгий путь психолого-психиатрической практики, Полина знала это. А еще она знала, кто подстегивает процесс «голодного психоза», заставляя человека, порой идти на нечеловеческие поступки. Демон голода свирепствовал в городе с осени, собирая кровавую жатву. Звали демона Эзуриит. С ним Полина когда-то была знакома лично. В прямом смысле слова. И это, как не печально, не было бредом воспалённого мозга.

В одна тысяча шестьсот… дай Бог памяти, каком году от Рождества Христова в далекой Венеции Паолина Коло была осуждена Инквизицией за преступную связь с Сатаной и ведьмовство. Осуждена справедливо. Каждое слово в её приговоре было правдой.

Устав от путешествий во времени и пространстве, истомившись на службе в Преисподней Державе, специалист по психологическому развращению правоверных людей Полина Коло задумала вырваться из бесконечной череды интриг, которые плела на благо Преисподней. И путь её лежал через костер Инквизиции. Она узнала, что души сожжённых на костре, какими бы грешными ни были, в ад не попадают. И приняла решение воспользоваться этим шансом. Обманом вырвавшись на землю, и устроив нехитрую ворожбу при свидетелях, она предалась в руки Святой Инквизиции с надеждой на освобождение от оков Сатаны. Но, прежде чем уйти в неизведанное вместе с дымом костра, она решила забрать с собой побольше нечистых духов, ради которых была вынуждена так долго творить зло. И преуспела. Слушавший её показания молодой Инквизитор брат Даниэль ловил одного демона за другим, раскрывая заговоры и руша преступные схемы. Окно темницы, под колокольней Кампаниллой, где держали Полину озарилось множеством костров прежде чем Высшие силы решили, что Полина и Даниэль составляют слишком ценный тандем, чтобы его разрушать. Секретный агент под кодовым именем «Кампанилла» получила прощение, и, покаявшись во грехах, оборвала все связи с Преисподней Державой. За заслуги перед Миром Высших Сфер они с Даниэлем были награждены «долгими летами» и век за веком занимались обезвреживанием демонов в составе Департамента Стражей. После долгих странствий эта пара следователей по делам Света и Тьмы обосновалась в Санкт-Петербурге, позже ставшем Ленинградом.

Проводив Даниэля, в миру Алдана Алиева на фронт, Полина осталась в осажденном, холодном городе. Даже когда эвакуировалась психиатрическия клиника, в которой она работала для прикрытия основной деятельности по поимке темных духов, Полина осталась, уступив свое место в полуторке другим медсестрам и членам их семей. Она надеялась, что «долгие лета», которые ей подарили Светлые силы предадут её телу стойкости и позволят выжить. В конце концов, было даже интересно испытать свой предел прочности. Так она успокаивала себя.

Как оказалось, пытку голодом и слабостью никто не отменял.

20 ноября 1941 года норма хлеба на человека достигла своего минимума. Полина получала 125 граммов, как служащий, наравне с иждивенцами и детьми. Из чего пекли этот хлеб, было неизвестно. В нем чувствовалась значительная примесь древесной коры, а если сжать кусочек в ослабевшей от голода руке, из него начинала сочиться темная жидкость.

Кровавая авитаминозная диарея, кровоточивость десен, спутанность сознания и панические атаки – Полина испытала все. Всегда отличавшаяся худобой эта маленькая женщина теперь стала совсем прозрачной.

***

Сейчас стоя у стола с дрожащими от голода руками и ногами, Полина понимала, Эзуриит не отстанет от неё сам по себе. К голоду невозможно привыкнуть, его нельзя перенести равнодушно. Потребность утолить голод – базовая для всего человеческого существа. Голод пробуждает агрессию, как средство для добычи пропитания, а слабость накатывает страшной апатией ко всему. Чередуясь, эти два состояния доводят до умопомешательства.

Полина уже ободрала в квартире обои, соскребла со стен засохший клей, на котором они держались и сварила с солью и единственным оставшимся лавровым листочком. Тоже самое она проделала и в двух соседских квартирах – они стояли пустыми, хозяева эвакуировались. Проникать в чужое жилище было незаконно, но на этот раз Эзуриит взял верх, и Полина, смастерив отмычку, взломала замки обоих квартир. Правда потом заперла, надеясь, что демон голода не толкнет её продавать оставленные там вещи.

Сейчас Полина поставила себе задачу занять себя, придумать дело, раз на работу идти не надо. В Департаменте Стражей её не ждали. 17 ноября в городе встали трамваи, погасло электричество. А дойти пешком Полина бы не смогла – настолько ослабела.

В Департаменте остались только земские Стражи – «участковые милиционеры» Светлых сил, поставленные следить, чтобы демоны в голодном городе не слишком лютовали. На большее у Стражей сейчас не хватало сил и кадров – многие ушли на фронт. 7 ноября фашисты захватили Тихвин. Ходили слухи, что они вывезли все святыни Тихвинского монастыря, в том числе и чудотворную икону Тихвинской Богоматери, лишили Ленинград заступницы, а Стражей – путеводной звезды. Но Светлые силы боролись. Боролась и Полина. Она ничего не просила у Бога. Он уже подарил бывшей ведьме прощение и «долгие лета». Остальное она должна была сделать сама.

Выходить теперь из дома все равно придется, чтобы отоварить хлебную карточку. Хлопчатобумажную косынку на голову, сверху шерстяной платок, на костлявые плечи – пальто, и вот уже гулкий пустой пролет встречает мерзлой тишиной. Квартира Полины была на втором этаже, но до парадной женщина прошла, крепко держась за перила лестницы. Чтобы не упасть от слабости.

Сорокаградусный мороз перехватывал дыхание, и намертво приклеил бы руки к железной двери парадной, если бы Полина предусмотрительно не спрятала ладони в пуховые рукавицы – белые, с красными вывязанными колокольчиками, подарок Алдана. Словно символ её имени: Коло – колокол.

Полина шла нечетким шаркающим шагом, чуть покачиваясь и дыша в платок. Мимо почти также брели прохожие. Она старалась не смотреть на них. Не хотелось выхватить из-под случайной шапки ушанки безумный блуждающий взгляд – признак дистрофии третьей степени, от которой человека спасти уже невозможно, организм начинает пожирать сам себя и сгорает в муках. Вчера было также морозно, и Полина видела, как упал с проводов на мостовую замерзший воробышек. К нему тут же кинулись несколько человек, завязалась потасовка. Полина отвернулась, чтобы не смотреть на это.

Сейчас же она искала, за что может зацепиться взгляд, ведь идти легче, когда впереди ориентир. К тому же, подпоясанное широким солдатским ремнем пальто быстро выпустило скудное тепло и не согревало. Надо прибавить шагу. Пора начинать игру «Догони прохожего».

Впереди шла такая же обессилевшая женщина, сгорбленная, как старушка. Хотя, если посмотреть в лицо, из-за сморщенной от голода кожи теперь все казались стариками. Полина не видела лица впереди идущей, но решила, что догнать её будет несложно. Надо, как говорится, «взять разбег», а потом будет легче. Полина уже поравнялась с женщиной, как вдруг та упала сначала на колени, а потом и лицом на притоптанный до скользоты снег мостовой.

Полина не успела подхватить её, но поспешно присела рядом и перевернула на спину. Женщина действительно была пожилая и крайне истощенная. Едва приподняв руку, она протянула Полине зажатый в узловатом кулачке свернутый листок бумаги и прохрипела, поводя тусклым взглядом:

- Дочка… не бери студень…

Это были её последние слова.

Глава 2

Полина прикоснулась к дряблой коже шеи женщины и убедилась, что все кончено. Ни страха, ни отвращения она не чувствовала. «Апатия» - машинально отследила она своё состояние и вынула из ослабевшей руки листок бумаги. Дрожащими линиями химического карандаша на нем был выведен адрес. Полина быстро обыскала пальто еще не остывшего трупа. Нашла во внутреннем кармане хлебную карточку. Выпрямилась и некоторое время стояла над телом.

Она боролась с собой, со своей темной стороной, с человеческим инстинктом самосохранения, на котором нещадно играл проклятый голод. Она старалась представить, что мертвая женщина открывает глаза и с укором смотрит на неё, пыталась напугать себя её воображаемым мертвым взглядом. Не помогло, мертвецов она видела на своем веку достаточно, в том числе и в адских камерах пыток, потерявшими человеческий облик телесно и душевно.

Наконец усилием воли Полина вообразила, что у старушки дома маленькие голодные внучата. Бывшая ведьма никогда не имела детей, те шарахались от неё, инстинктивно чувствуя, что «тетя плохая» и старались спрятаться за мать. Но видно, глубинно-женский страх за потомство еще жил в ней, и мысли о детях помогли. Полина проморгалась, поежилась от холода и побрела домой. За санками. В то время детские санки стали универсальным средством передвижения, транспортом живых и мертвых. Она взяла их из соседской квартиры, поскольку своих детей не имела и кататься с горок было некому.

Парадная по указанному в записке адресу была в ужасном состоянии. Между лестничными пролетами свисали сталактиты из замерзших нечистот. Видимо жители этого дома ослабели настолько, что не выносили на улицу отхожие ведра, а выливали их прямо с лестничной клетки. Страшно было подумать, что начнется, когда все это оттает. Не хватало только эпидемии.

Полина с трудом поднялась на третий этаж, отдыхая на каждом этапе восхождения и держась за покрытую инеем стену. Дверь открыла девочка лет двенадцати, как и все дети, отпрянула от Полины в первый момент. Но потом послушно провела её в комнату матери. Та уже не вставала с постели, была страшно истощена и, по-видимому, давно впала в апатию, потому, что известие о смерти бабушки – своей мамы восприняла спокойно. У неё не было сил горевать. У Полины не было сил посочувствовать. Полина отдала хлебную карточку, найденную у бабушки. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом больная слабо кивнула на окно:

- Заверните в портьеру… Надюша, дай стремянку.

Девочка ушла, и Полина услышала, как дребезжит стремянка. Пошла помочь обессиленному ребенку, и вместе они с трудом доволокли эту неподъёмную теперь тяжесть. По-другому до высокого карниза было не достать. Полина полезла наверх. Голова страшно кружилась, смотреть вниз было нельзя. Наконец она справилась. Видя, что хоронить бабушку дочь и внучка не в состоянии, предложила свою помощь и, помедлив, добавила:

- Можете не заявлять о её смерти, я никому не скажу.

Она знала, что порой, чтобы получать хлебную карточку на покойника люди шли на отчаянные шаги, например, закладывали труп между рамами окна, чтобы замерз, а при обходе предъявляли, как живого, но спящего.

Наконец Полина и Надя вышли во двор. При виде умершей бабушки, сердце девочки дрогнуло, закапали слезки. Она присела рядом с санками и задрожала от рыданий. Полина облегченно вздохнула: пусть ребенок проживет горе сейчас, отплачет как положено, чем психика отложит это на потом и станет мучить непрожитой травмой.

Слезинки мерзли на щеках девочки, и Полина тронула её за плечо, протягивая свой носовой платок. Наденька взяла его и вдруг уткнулась Полине в пальто, обхватив её руками. Та не ожидала, но по профессиональной привычке стала проговаривать чувства, которые переживала девочка:

- Жалко бабушку. Горе. Тоска. Ты любила её? Она была строгой? Нет? Ласковой?

Наденька кивала и сдавленно всхлипывала. У девочки, не смотря на пережитое, был ресурс горевать. Полина сосредоточилась, чтобы найти в себе ресурс посочувствовать – принять на себя и прожить часть чувств ребенка, погоревать вместе с ней. Принять девочку такой как есть – горюющей и слабой в эту минуту. На профессиональном языке это называлось контейнированием эмоций.

Полина старалась представить, что было бы, если бы Алдан не вернулся к ней. В душе шевельнулся страх заполняющей все пустоты и горе разлуки. Это будто оживило её, и она острее ощутила чувства плачущей девочки, пропустила их через себя, взяла часть себе, чтобы ребенку было легче.

Наденька, немного успокоившись, стала отвечать на вопросы. Оказалось, что она не одна, а состоит в комсомольско-бытовом отряде. Они ежедневно делают обходы квартир всех ребят и их соседей. Так что её не оставят и может быть, мама выкарабкается.

Покойницу они с Надей, раздели прямо на ступеньках парадной. Одежда могла пригодиться, за неё можно выручить на барахолке хоть немного еды. Пока тело еще не совсем окоченело, завернули его в портьеру, обвязали куском бечёвки шею и уложили на те же санки. В самом начале блокады людей еще хоронили по-человечески, в гробах. Похороны стоили 1,5 кг. хлеба: 500 гр. – гроб, 500 гр. – доставка тела, 500 гр. – могильщик. Теперь же было страшно представить, как это: 1,5 кг. хлеба отдать мертвецу.

С Надей договорились встретиться после «похорон» и пойти на барахолку вместе. Наденька сомневалась, робела и сторонилась Полины, но та настояла идти с ней. Во-первых, нужно в дороге следить друг за другом, чтобы не упасть и не замерзнуть. Во-вторых, Надя знала, где идет торговля. В-третьих, когда ребенок вместе со взрослым, меньше шансов, что обманут при покупке.

И вот Полина снова брела повизгивающим от мороза снегом, вдыхая запах влажного камня набережной и скипидара. Ноги не поднимались, сапоги казались слишком тяжелыми. А как было радостно, когда Алдан принес их ей год назад, завернутые в оберточную бумагу. Особым видом заботы друг о друге считалось у них дарение теплой добротной одежды и обуви. Сколько тепла и благодарности выражал её взгляд и тихая улыбка при виде покупки. Так уж повелось, что на взаимное добро они оба реагировали сдержано, чтобы не смущать друг друга. Но им и не надо было больше. После стольких лет, проведенных вместе они так изучили друг друга, что подмечали малейшие реакции. Теперь в разлуке между ними шла оживленная переписка. Последнее письмо Полина отправила позавчера, но у неё уже были мысли на следующее. Надо бы сесть и набросать пока не забыла основные темы. Если бы голод и холод не отнимали у неё силы, не занимали большую часть мыслей, сколько тепла она могла бы передать сейчас через клочок бумаги в клеточку, через солдатский треугольник. Но пока нужно было озаботиться насущным, и Полина, оскальзываясь, тащила старые санки с мертвым телом на них, направляясь на Литейный, в больницу имени Куйбышева.

Под тяжелой каменной аркой двое крепких мужчин резво закидывали брошенные как попало на земле тела в кузов полуторки. Еще один, одетый в ватник, принимал тела, стоя в кузове и трамбуя их, бесчувственно притаптывая ногами. Чтобы тел влезло больше, по краям кузова замерзшие трупы стояли вертикально. Но не эта ужасающая картина привлекла внимание Полины. Женщина была удивлена, с какой легкостью и энергией работали эти трое. В перерывах между укладкой тел, «нижние» мужики весело притопывали ногами, хлопали себя по бокам, спасаясь от мороза. И на щеках у них играл здоровый румянец!

Полина посмотрела на них с мрачным подозрением, но все-таки сказала:

- Примите бабушку.

- Давай сюда свою пеленашку! – отозвался ближайший из мужчин, ловко схватив завернутое в портьеру тело, и, должно быть демонстрируя Полине свою удаль, с размаху забросил покойницу в кузов, едва не попав в своего товарища. Тот поймал и засунул тело между ног какого-то мужского трупа.

Полина стала поворачиваться, чтобы уйти, но заметила, как один из «нижних» толкнул локтем другого, указав на неё и что-то пробормотав. Она остановилась и присмотрелась к нему. Нет, в Департаменте Стражей он не работал, но её откуда-то знал. «Если не Страж, то может один из задержанных?» - подумала она. Тот не сказал ей ни слова, и она пошла назад, везя за собой соседские санки. Слишком здоровыми выглядели эти мужчины. Слишком… сытыми.

***

Официально свободная продажа продовольственных товаров была запрещена. Черный рынок был спасением для многих. На барахолке, что располагалась на Обводном канале, они с Надей оказались ближе к вечеру. Раньше Полина никогда на этом рынке не была и не знала цен на продовольствие. Расценки были такими:

Хлеб 100гр. – 30 руб.

Масло 100 гр. – 70-80 руб.

Сахар 100гр. – 30 руб.

Мясо 1 кг. – 200 руб.

Конина 1 кг. – 150 руб.

Жмых дуранда 1 кг. – 80-100 руб.

… и так далее.

Денег у Полины не было, и она выменяла белое с голубыми цветами ситцевое платье на 3 стакана Бадаевской земли. Это был дорогой верхний слой земли со сгоревших Бадаевских складов. Земли, пропитанной расплавленным жженым сахаром. Импортная шелковая косынка с огненно-красными бабочками пошла за связку свечей и бидончик керосина. Надя выменяла пальто бабушки на 1 пуд картошки, а отцовские часы на 1,5 кг. хлеба.

Чтобы отвлечься от грызшего её голода, Полина принялась изучать, что творилось вокруг, не слишком присматриваясь к продуктам. Торговали всем, чем можно. Меняли все, что находили дома. Полина обратила внимание на несколько импровизированных прилавков со студнем. Его было довольно много. Продавали в основном бодрые румяные женщины.

Полина принюхалась. Этот студень пах не так, как тот, что варили из столярного клея. От него шел, наваристый дух, который получается только из хорошего бульона со специями, позабытый запах мяса. Полина сглотнула слюну.

Привлеченный аппетитным запахом пятилетний ребенок, закутанный крест-накрест в материнский платок, потянул ручонки к прилавку. Но мать поспешно увела его, испуганно косясь на продавщицу.

Надя проследила за взглядом Полины.

- А бабаня не велела студень брать, - негромко сказала она.

Вместе с Полиной они погрузили картошку, керосин и хлеб на санки, без которых не дотащили бы купленное, и, растревоженные ароматами, побрели с рынка на дрожащих ногах, не оборачиваясь. Поэтому не видели, как к торговке студнем подошел мужчина – один из тех, что грузили трупы в больнице на Литейном. Они с женщиной стали тихо переговариваться, кивая Полине вслед.

С огромным трудом затащили на третий этаж картошку. Проверив надину мать, которая была еще жива и унюхала съестное еще от двери, Полина хотела уйти. Но передумала и осталась. Сварила несколько картофелин в мундире, благо керосин и вода в доме имелись. Потолкла клубни в жидкое пюре на воде. Не удержавшись, облизала деревянную толкушку, обжигая язык. Хотелось еще, еще, еще… Но Полина решительно закрыла лакомство крышкой, чтобы не нюхать, открыла форточку и обожгла носоглотку морозным воздухом. Мысли немного прояснились, руки перестали трястись, скрючивая пальцы, чтобы вкогтиться в пищу и не выпускать её пока не насытится.

Полина вышла из кухни, наказав Наде дотолочь картошку и объяснив, какими порциями давать её больной матери. От обеда наотрез отказалась, но сообщила, что завтра придет их проведать.

Вышла в стылые ленинградские сумерки и неторопливо двинулась к дому, покачивая бидончиком с керосином и неся за пазухой связку свечей. Запах картошки все еще стоял в памяти, и чтобы отвлечься, Полина стала сочинять письмо Алдану. Она писала ему в среднем раз в неделю. Он отвечал реже и был немногословен. Так уж у них повелось изначально: она говорит, он слушает. Но она не будет писать ему об ужасах голода. Вместо этого можно написать, что Кировский завод, на котором работал Алдан до призыва, все еще заминирован на случай сдачи города. Но фашисты его практически не обстреливают, потому что наши пустили дезинформацию, что там работают немецкие военнопленные. Напишет, что теперь закрыты досками и завалены мешками с песком Медный всадник, памятник царю Николаю и сфинксы. Что шпиль Адмиралтейства и все купола и кресты церквей закрашены специальной краской. Это защищает святыни от налетов вражеской авиации, но и вместе с тем угнетает Стражей, потому что вид сияющих куполов и шпилей всегда поддерживал их боевой дух…

На морозном небе высыпали звезды, а пар от дыхания застывал на ресницах инеем. Фонари не горели, но Полина и без них не прошла мимо своего двора-колодца.

Можно еще написать, что в парках и скверах весной планируют разбить грядки с капустой…

Внезапно что-то тяжелое ударило Полину по затылку через платок. Обессиленная женщина тут же лишилась чувств и упала в сугроб, расплескав керосин на снег.

Глава 3

Сознание вернулось к Полине вместе с болью. Мучительной болью во всем теле. Больше всего болела голова, заставляя теряться в тошнотворном головокружении. Полина открыла глаза и осмотрелась. Она была в каком-то кирпичном помещении, большом, как заводской цех. Ночь и скудное освещение скрывали его размеры, но по разносившемуся эху было понятно, насколько оно обширное. Свет шел от нескольких лампочек без плафонов, свисавших с проводов вверху. Они освещали длинный и широкий железный стол, с лежащими на нем ножами-топориками, что используются для разделки туш на мясо. В больших чанах, над сложенными в специальных нишах в полу кострами, кипел бульон, разнося вокруг немного специфический мясной аромат. Но его сдувал сквозняк, гулявший в здании свободно. Должно быть, от бомбежек были выбиты окна или обрушилась часть стен.

Полина сидела на холодном полу, прислоненная спиной к куче каких-то тряпок. Попытка подняться окончилась падением – руки и ноги оказались связанными.

У одного из костров зашевелилась, сидевшая на корточках спиной к Полине сгорбленная фигура. Борясь с головокружением и болью, женщина тихо застонала. Человек обернулся на её голос. И в свете костра, лежащая на боку Полина увидела, что это был не человек. На неё глядели миндалевидные, черные без белков глаза демона. Рот не имел губ, из открытых десен росли заостренные зубы. Вместо носа – четыре продолговатых отверстия, по две с каждой стороны. Довершали образ бараньи рога, впрочем, не слишком крупные. Размер рогов говорил о том, что демон на своем веку поглотил не так уж много человеческих душ, а значит был либо слишком молодым, либо просто старым неудачником.

«Они все-таки добрались до меня», - подумала Полина, тяжело вздыхая и горестно закрывая глаза. Вид этого существа её не смутил. За долгие годы в Преисподней Державе она насмотрелась на них. Ей было лишь горько, от того, что она утратила бдительность и позволила этим тварям легко поймать себя.

Демон поднялся, отложил кочергу, которой ворошил угли и пошел к ней. Он был в человеческом теле. На нем была фуфайка, ватные штаны, брезентовые рукавицы и непромокаемый передник.

- Бэлле – колокол, - заговорил он на латыни – официальном языке Преисподней, имея в виду её фамилию. – Или лучше сказать дигито-звонарь? Сколько ты раззвонила о нас? Сколько наших полегло из-за тебя…

Когтистой лапой он схватил её за ворот пальто и рывком посадил. Присел перед ней и заглянул в лицо. Из его пасти пахнуло смрадом. Полина чуть отвернулась и с презрением произнесла.

- Сегодня вроде не ночь перед Рождеством, а кочегар на земле. Это что-то новое.

- Я палач, ***! – грязно выругался демон, обиженный, что его причислили к кочегарам - низшему звену адских работников. – И мой студень пользуется спросом в вашем городе. Чтобы распространить грех людоедства, теперь даже уговаривать никого не надо, люди платят за эту еду. Конечно, они не знают, из чего она. Или не хотят знать.

Послышались шаги, и в свете лампочек появились двое мужчин, несущих на плечах по телу. Умершие еще были одеты и Полина поняла, что прослоняется к куче одежды, снятой с трупов. Но это не слишком занимало её. Гораздо важнее было то, что веревки на запястьях были слишком толстые и грубые. Исхудавшая рука могла выскользнуть из них, надо было только постараться.

Повернув голову, демон распорядился класть тела на стол. Мужчины послушно выполнили это. Полина знала, что перед людьми демон предстает в человеческом обличье и с человеческим лицом, и только ей, побывавшей в Преисподней и причисленной к Департаменту Стражей виден его настоящий облик.

Мужчины ушли, и палач схватил её за шею.

- Когда командировался на землю, и не думал, что поймаю Кампаниллу, из-за которой столько шуму. Что именно я буду тебя казнить. Может быть, мне даже награду дадут.

- Да, твоим маленьким рогам не помешает подрасти, - флегматично отозвалась Полина, а сама подумала, как глупо могут кончится «долгие лета», которыми её наградили.

- Я освежую тебя заживо и сварю на медленном огне, - дрожал от ярости бес.

- Посредственность. До Весельчака тебе далеко, - подлила масла в огонь Полина, имея в виду демона, пытавшего её в Преисподней, признанного мастера, лучшего в своем деле.

Демон схватил её в охапку, рыча, понес к столу и с размаху бросил спиной на его железную поверхность. И тут Полина высвободила руку. Она изо всех сил пнула ногами беса в грудь. Тот отшатнулся и этих мгновений ей хватило, чтобы стянуть веревку с ног прямо с сапогами.

Палач бросился на неё, но тут оба заметили прерывистый гул, раскатившийся в небе – это летели бомбить город юнкерсы. Просвистел снаряд и взрыв сотряс здание, с потолка посыпались перекрытия. Полина увидела летящую на неё балку и бросилась в сторону. Бес тоже отскочил – ему не хотелось испортить выданное для пребывания на земле казенное тело, чтобы потом отрабатывать его в адской кочегарке.

Второе бревно обрушилось на котлы, расплескав их и с шипением потушив костры.

Полина скатилась со стола и в одних носках бросилась бежать по бетонному полу в сторону, откуда пришли мужчины с телами, надеясь, что там выход в другое помещение. «Выжить! Выжить!» - билось у неё в мозгу. Она не оглядывалась и не видела, как взбесившийся зверь в человеческой одежде преследует её бегом на четырех конечностях, как ему было привычнее, как горят его глаза, как срывается слюна между острых клыков.

Она попала в подземный тоннель, освещенный редкими лампочками, и неслась по нему, пока очередной взрыв не сотряс здание до основания. Полина упала. Стены тоннеля пошли трещинами, сзади обвалился потолок, преграждая путь преследователю. Свет погас, и женщина стала пробираться в потемках, держась за стену.

Она вышла в другое помещение, еще большей площади, чем первое. Оно освещалось в основном жаром огромной печи, по направлению к которой тянулись рельсы. А на них ползли приземистые вагонетки, нагруженные… телами умерших. Тени от них метались и таяли в свете факелов, расположенных по стенам, так что казалось – мечутся сами мертвецы, умоляя не сжигать их в печи.

«Я на кирпично-пемзовом заводе, - поняла Полина, скрываясь в тени, - здесь устроен крематорий*»

У печи в защитной одежде возились двое мужчин. Полина, прячась за вагонетками с их страшным грузом, перебегая от одной к другой, продвигалась к выходу. Ей удалось оставаться незамеченной до самых ворот, но тут в боковую дверь ворвался демон и заорал на своих подчиненных.

«Медлить нельзя! Они обыщут цех и найдут меня!»

Полина рванулась из укрытия, и, как испуганный заяц выскочила из помещения. За ней гнались, кричали и топали сапогами здоровые, сытые мужчины. Но жажда жизни, нежелание сдаваться были в ней так велики, что она прыгала по спрессованным вьюгой сугробам, по обломкам строений. Самолеты проносились на бреющем полете, строчили пулеметы, и снег фонтанчиками взрывался от свистящих вокруг неё пуль.

Полина бежала, сердце её колотилось. Платок вполз на плечи и поредевшие от голода светлые волосы развивались на ветру. Одним рывком она преодолела промзону и ворвалась в жилые кварталы. Здания общежитий, выстроенных для работников завода, были разрушены. Ночь гремела раскатами взрывов, надрывалась ревом бомбардировщиков. Полина не слышала, гонятся ли за ней еще, и, остановившись на засыпанных снегом развалинах дома, обернулась. Две красные точки – горящие глаза прыжками приближались к ней в ночи.

И она снова сорвалась с места! Раненые ноги кровоточили и оставляли дымящийся след на снегу. Ноги всегда были её слабым местом, потому Алдан и старался укутать их в добротную кожаную обувь.

Она снова бежала, перелезала через бурелом рухнувших потолочных балок, раздирала о гвозди пальто и руки, карабкалась по грудам брошенных вещей – сломанных комодов, стульев, кроватей, разорванных книг, осиротевших детских игрушек – по остаткам чужой жизни, разрушенной войной. В её измученном обессиленном теле горели адреналин и злость. Именно злость толкала её дальше и дальше, нежелание доставаться такому мелкому противнику. Много высших чинов Преисподней раз за разом пытались достать её все эти годы. Ей не простили «предательства» - перехода на сторону Светлых сил, раскрытия преступных схем и их исполнителей. Она выкручивалась изо всех передряг, и Алдан был рядом. А теперь голод и одиночество довели её до потери бдительности. И достаться какому-то рядовому палачу?! Нет уж!

Она добежала до жилых домов и увидела надпись на стене одного из них: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Специально побежала по опасной стороне, в надежде, что палач дорожит казенным телом и не повторит этого. Юнкерс пронесся над самыми крышами, рассыпая пули прямо под ноги! Полина нырнула в подъезд. Раздался взрыв. Что-то тяжелое обрушилось на неё в темноте, сбив с ног, загрохотало сверху, но не придавило, а нависло на перекладине, упавшей поперек пролета лестницы.

Полина осталась лежать на груде обломков, боясь вздохнуть и привлечь внимание преследователя. Гул самолетов удалялся, раскаты взрывов были все дальше и дальше. И вдруг в непосредственной близости от себя она услышала утробный рык. Красные горящие глаза шарили по обломкам, щелочки-ноздри втягивали воздух, дрожа от его холода. Он найдет её! Почует вибрации энергии, исходящие от подданной Светлых Сил. Вот уже когтистые лапы стали раскидывать завал над ней. Полина вжалась в груду мусора, на которой лежала.

И в этот момент услышала то, что вселило надежду – хлопанье крыльев! Рык большой собаки раздался совсем близко. В темноте Страж – крылатый пес сбил демона с ног и оба покатились по обломкам, сцепившись в схватке. Полина повернулась и в щелочку между досками пыталась разглядеть их битву, но видела то краешек крыла, то кончик демонского хвоста с кисточкой, мелькавший на фоне белого снега.

Наконец демон с ревом вырвался из лап Стража и бросился бежать, хромая и изрыгая проклятья. Завал над Полиной стали растаскивать, она подняла глаза и увидела перед собой крылатого пса – большого, матерого, но исхудавшего волкодава-кавказца. Бока его тяжело вздымались, шерсть кое-где висела клочьями. Он обнюхал её, присмотрелся.

- Агент Кампанилла? – спросил он басом и тут же представился: - Старший земский Страж Завьялов, здравия желаю.

«Волкодав прав, а людоед – нет» - вспомнилась Полине старинная пословица.

– Здравствуйте, земский, - улыбаясь, прошептала она. - Помогите добраться до отделения, у меня есть сведения о преступной деятельности.

- Разумеется, - он взглянул на её ноги в почерневших от крови носках. – Залезайте.

Полина устроилась верхом на его спине и, успокоенная, уткнулась носом в меховую холку. Земский захлопал крыльями, но был настолько истощен, что даже такая исхудавшая женщина была для него неподъёмной ношей. Поэтому он потрусил из развалин пешком.

А потом было теплое отделение Стражей с пышущей жаром буржуйкой, кружка кипятка с остатками сахара, долгие расспросы и подпись показаний о преступлении предусмотренном ст. 59-3 УК РСФСР и Святой Руси «Демонический бандитизм (особая категория)»** - так в то время квалифицировали случаи каннибализма.

Обработав Полине ноги и выдав пару кирзовых сапог самого маленького размера, который нашелся, её доставили домой.

Квартира встретила неприветливой темнотой и холодом. Связку свечей Полина потеряла, а от прошлой оставалось всего три штуки. Она зажгла одну, вскипятила воду, чтобы немного согреться, и села писать письмо Алдану. Рассказывать о произошедшем не стала, потому что давно знала в его характере мрачную мстительность и не хотела, чтобы он конфликтовал с демонами по личным мотивам. За это полагалось дисциплинарное взыскание. Она напишет о хорошем. И будет писать пока силы не оставят её.

***

Известие о прорыве блокады дошло до танковой бригады Алдана Алиева не сразу, но уже в феврале 1943 года Алдану удалось попасть в город. К тому времени письма от Полины не приходили ему уже несколько месяцев. Обеспокоенный долгим молчанием он, нигде не задерживаясь, поспешил в их квартиру.

Его встретила незапертая дверь и горка его собственных писем-треугольников у порога. Их даже не распечатывали. Холодея от ужаса, он бросился в комнату.

На кровати, закутанная в одеяло недвижимо лежала свернувшаяся калачиком фигурка. Не помня себя, Алдан откинул одеяло и увидел обтянутый кожей скелет. Прикоснулся дрогнувшей рукой к ледяной коже. И тут зеленые с золотистыми лучиками глаза Полины открылись, моргнули, а горло задрожало. Она издала свистящий вздох, и Алдан прижал её к себе, не говоря ни слова.

Некоторое время ушло на то, чтобы вскипятить воды, напоить Полину теплым и натопить в комнате, чтобы она могла согреться. По подсчетам Алдана, женщина пролежала так не один месяц. Обычный человек давно бы умер. Но Полину благословили «долгими летами» Высшие Силы, должно быть это поддерживало в ней жизнь.

Убедившись, что подруга жива, в сознании и ей ничто не угрожает, Алдан перебрал в своем вещмешке скудный припас и сказал:

- Моего пайка надолго не хватит. Я пойду добуду что-нибудь поесть.

Не имея сил двинуть и пальцем, Полина подалась в его сторону, вытягивая шею и прошептала:

- Не бери студень.

Конец.

*Автор допускает неточность в датах. События в рассказе происходят зимой 1941 года, а Кирпично-пемзовый завод №1 был приспособлен под крематорий „ 7 ” Марта 1942 г.

** Сатья 59-3 УК РСФСР действительно расценивала каннибализм как «Бандитизм (особая категория)»