Стрёмные истории

Бант

— Где ты взял этот бант?

— Там же, где и все остальные. А потом оставил на память.

— Мы нашли только пять тел. А бантов — семь. Где остальные?

— Вы не нашли двоих, а ты мне предъявляешь именно за этот? А знаю почему.

— Да что ты знаешь?!

— Походу, это она. Я прав?

— Кто?!

— Ну, как кто? Сестра. Твоя сестра. Я же прав?

— Я повторяю: где остальные? Это в твоих же интересах сказать!

— Да каких интересах? Я уже имею пожизненное. Зачем мне рассказывать? Я эту информацию лучше приберегу, вспомню, когда захочу прогуляться и развеяться. Может, лет через пять.

— Сволочь...

— Да может, это и не её бант. Мало ли таких продавалось раньше ...

Музей

— Дед, а что это такое?

— Это называется «кафе».

— Как та чёрная жижа, которую бабушка раньше варила?

— Нет, — усмехнулся лохматый старик. — То называется «кофе». Хотя, какой это кофе… Но мы отвлеклись. Кафе — это такое место… Как бы тебе объяснить…

Мальчик смотрел по сторонам, разглядывал перевёрнутые стулья, разбросанные ложки и осколки стекла и посуды под ногами.

— …Это такое место, куда люди приходили, покупали себе еду и кушали её прямо тут, как купили.

— Прям здесь разводили костёр и готовили?

— Нет, не готовили. Вон там, на плитах.

— Костёр разводили на плитах?

— Нет, они грелись от электричества.

— Это та же штука, от которой работали телефизеры?

— Телевизоры. Но да, тоже от него.

— А почему они готовили здесь, почему не дома?

— Ну, готовили не они сами, а другие люди. А те, что покупали, просто ели её, сидя за столами.

— А где был загон?

— Какой загон?

— Ну, для куриц или свиней.

— А… Так тогда готовили из уже разделанного мяса. Его хранили в таких ящиках с холодом.

— А значит, в кафе ходили зимой?

— Нет, холод там был и летом.

— А откуда он там был?

— Тоже от электричества.

— Так оно же греет!

— Ну, иногда и холодит.

Мальчик зачарованно посмотрел на деда.

— Круто! А пошли туда, расскажешь мне сказку про вон ту коробку!

Он побежал к лифту с наполовину раскрытыми прозрачными дверями.

Старик подобрал бумажный стаканчик, повертел в руках, положил в карман и пошёл за внуком

Заботливый муж

Пачка стирального порошка «Альпийские травы» с неестественно яркими картинками на упаковке сразу привлекла его внимание. Он снял её с полки и понюхал. В ноздри ударил приторный химический запах, лишь отдалённо напоминающий полевые травы. Однако он мечтательно улыбнулся и подумал: «Отличный был отпуск тогда…» Он положил пачку в корзину и направился к кассе. Улыбка не сходила с его лица — он всё вспоминал тот отпуск. Не в Альпах, конечно, а на Кавказе, в душном гестхаусе. Но главное — Света тогда смеялась, закинув голову, и щурилась на солнце. Он сжал картонную пачку так, что она хрустнула.

Дома первым делом он аккуратно расставил продукты на кухонном столе, покрытом липкой плёнкой и кругами от кофейных чашек. Последней он достал пачку порошка. Молча, с почти ритуальной точностью, он вскрыл её по перфорации, оторвал плёнку и подошёл к тому, что лежало на кафеле.

Он начал сыпать. Белые гранулы с шипящим шёпотом высыпались на пол, образуя толстую, неровную линию. Химическая альпийская весна заполнила тяжёлым запахом воздух, перебивая другой, гораздо менее приятный запах, который он уже почти не замечал.

— Вот, Света, — его голос прозвучал хрипло и непривычно громко в мёртвой тишине кухни. Он ткнул пальцем в пачку. — С ароматом альпийских трав. Помнишь? Ты тогда набрала целый букет…

Он умолк, прислушиваясь к тишине. Пачки хватило как раз, чтобы возвести вокруг распластанного на полу тела выпуклую, идеально замкнутую границу. Белый порошок лежал неровным валом, похожим на миниатюрную горную цепь.

Он отступил и замер, любуясь работой. Его лицо осветилось бледной улыбкой удовлетворения.

— Ну вот, — прошептал он, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. — Теперь и тараканы не подползут. Ты в безопасности.

Тишину на кухне нарушал лишь настойчивый, методичный гул мух.

Вечер на даче

— Эй, пацан, сдриснул бы ты отсюда! Мне машину поставить надо.

Мальчик, не двигаясь с места, поднял глаза и оценивающе посмотрел на мордастый источник звука. Мужик рявкнул:

— Где твои родители, паршивец?

Мальчик махнул рукой в сторону.

Мордастый посмотрел в указанном направлении и увидел, как лысый мужик в одних семейных трусах, несмотря на октябрьский холод, уталкивал палкой что-то в дымящейся бочке.

Широкими шагами мордастый пошёл в его сторону. Приближаясь, он почувствовал, как запахло палёными тряпками. Из бочки высовывалась рука с тлеющими остатками одежды. Взгляды мордастого и мужика с палкой встретились. Мальчик оглянулся, вздохнул и продолжил катать машинку. «Опять задерживаемся», — подумал он.

Бабушка

«Беги сюда, скорее, пока тебя не заметили» — это последние слова, которые бабушка сказала мне, находясь, что называется, в здравом уме и трезвой памяти.

Я помню, мы бежали ночью из дома. Она сказала, что в квартире кто-то есть: то ли вор, то ли маньяк, — но выяснять нам не хотелось. Видимо, он проник в квартиру, когда мы ходили гулять. Я испугался и побежал за ней в подъезд в чём был — босиком и в пижаме. Чтобы я не ободрал ноги и не наткнулся на битое стекло, мы нашли на помойке картон и пластиковые пакеты и сделали мне что-то вроде обуви.

Мы бежали по тёмной стороне улицы, стараясь не попадать в конусы света от уличных фонарей. Мои импровизированные ботинки шуршали, бабушкины тапки промокли насквозь. Остановились мы только под утро, когда нашли дом под снос с ещё более-менее целой крышей, и остались там. Я дрожал от холода. Мы с бабушкой сидели в углу дальней комнаты, прижавшись друг к другу, и я не заметил, как провалился в сон.

Этими словами она меня и разбудила. Она трясла меня за плечи; едва я опомнился, она показала на окно. Мы, пригибаясь, чтобы нас не было видно с улицы, и стараясь не шуметь, пробрались к нему. Бабушка помогла мне взобраться на подоконник, но там нас уже поджидали они.

Когда я спрыгнул, меня тут же схватил какой-то мужик, потащил к машине; мои ноги волочились по земле, и ботинки из картона и пакетов сползли — я остался босым. Я бился и пытался вырваться, но мужчина, казалось, даже не замечал моих попыток освободиться. Извернувшись, я увидел, как бабушке сделали укол и запихнули её обмякшее тело в белую «Газель». Меня затолкали в другую машину, поменьше. Когда мы приехали, к нам подбежали родители и забрали меня. Тогда я встретился с ними впервые.

Первое время я пытался сбежать от них и найти бабушку, но они всегда оказывались на шаг впереди. Потом они отвели меня к ней — в больницу. Мы стали ходить навещать её каждую неделю. От лекарств она стала спокойнее и даже не помнила наш последний день на свободе. Но каждый раз, когда мы приходили, она всё меньше походила на саму себя, и сбегать мне было уже не к кому.

Совет для путешественников № 42

Отправляясь в поход, держитесь прибрежных зон. На отмелях всё еще можно найти плавник, но рассчитывать на это не стоит. А вот костные останки есть практически всегда, и они тоже годятся для поддержания огня. Старайтесь сидеть у костра таким образом, чтобы ветер сносил дым в сторону — это поможет избежать отравления. Помните: чем свежее кости, тем лучше горение, но и риск инфекции выше. Прокалённые кости следует взять с собой, чтобы обменять их в анклавах на припасы. Они также годятся для изготовления питательной муки. На нашем расширенном курсе вы узнаете рецепты безопасных блюд из неё. Подписывайтесь и ставьте лайк!

Две линии

Вероника сидела в кабинетe следователя-дознавателя на старом, расшатанном стуле с потёртой обивкой. На полу, перед рабочим столом, за которым сидел тот самый следователь, склонив голову над бумагами, была проведена грубая, немного неровная линия.

— Так, ну рассказывайте, — усталым голосом сказал он, наконец подняв взгляд.

— Вечером я шла с остановки к дому, свернула во двор, чтобы срезать путь. И я уже почти вышла из арки, как тут он и появился, — начала рассказывать Вероника.

— Ну и дальше что было? — торопил следователь.

— Да я услышала, что кто-то бежит, решила уступить дорогу... и он схватил сумку. Я даже ничего понять не успела, а он уже убежал.

— Во что был одет? Какого роста? — раздражённо спросил следователь.

Вероника сжала губы, и по её лицу потекла слеза.

— Ну что вы, Вероника Сергеевна, всё же хорошо. Вы здесь, мы вам поможем. Вы главное вспоминайте, и мы его найдём, — сказал он, немного наклонив голову.

Вероника закивала, собралась с мыслями и продолжила:

— Рост средний, наверное, ну, чуть выше меня. Одет был в тёмные джинсы и в куртку с капюшоном.

— А лицо даже мельком не удалось разглядеть? — почесывая свежевыбритое лицо, спросил следователь.

— Ну, я только в профиль увидела и... разглядела усы.

— Так, хорошо. А борода?

— Что?

Вероника подняла глаза и заметила на его лице небольшой порез от бритвы у носа, там, где обычно растут усы.

— Борода, спрашиваю, у грабителя была?

Вероника не могла оторвать глаз от царапины и заметила едва различимую линию загара. Её зрачки расширились.

— Что-то вспомнили? — отвлёк её голос следователя.

— Нет... нет, бороды не было.

— Может, помните ещё что-нибудь?

— Только усы...

Следователь записывал детали её рассказа. В соседней комнате что-то грохнулось, и он от неожиданности резко развернул голову на звук. Вероника увидела его профиль, и её передёрнуло. Это он. Это тот самый профиль.

Следователь развернулся и посмотрел на неё.

— Что случилось? Вы побледнели. Может, воды? — спросил он.

Вероника молча смотрела на него и медленно начала вставать.

— Вы чего? — спросил следователь.

Она попятилась к двери, ускорилась, дёрнула за ручку — дверь оказалась заперта.

— Стоять! — сказал следователь.

Он медленно стал приближаться к ней, тень от света из окна тянулась к ней. Вероника вжалась в дверь, почувствовав холод ручки на спине сквозь тонкую ткань блузки.

— Видишь линию на полу? — спокойно спросил он. — Так вот, ты за неё заходить не можешь. Режимный кабинет. А я вот... могу.

Он сделал шаг. Пол скрипнул под его подошвой. Она зажмурилась.

Кнопка

Если подумать, закрытый бункер — чудесное рабочее место: хорошая жилая комната, управляемая система жизнеобеспечения, никакой переработки и связи с внешним миром. Депривация — обязательное условие: без новостей и звонков семье, которой у Виталия, кстати, никогда толком и не было. Сам он не женился, а мачеха, с которой он остался один после семи лет, так и не стала ему родной.

Сразу после школы он попал на Службу. После тестов у психолога в выпускном классе к нему подошел безликий мужчина средних лет и предложил хорошую работу. Он был настолько неприметен, что Виталий думал, что наверняка много раз встречал его где-то, просто не мог запомнить и узнать. Как ему объяснили представители, настоящее название Организации ему, разумеется, знать не полагалось; у него [была] уникальная способность переносить длительную изоляцию. Мачеха все-таки ошибалась: и за торчание в четырех стенах тоже могут платить. Правда, после найма ему пришлось разорвать все родственные и дружеские связи и сообщить об этом ей лично — ему уже не удастся.

Для кого-то полугодовая вахта под землей неизвестно где стала бы пыткой, но не для него. И, наверное, не для его сменщика. Впрочем, был ли сменщик вообще, Виталий тоже не знал. Он должен быть, у него наверняка и дублёр имеется — не может быть, чтобы всё такое поручали одному человеку. Иногда он думал: «Сидит, наверное, сейчас такой же паренёк по соседству, у такого же пульта, и тоже думает: один он тут под землёй или нет?»

Иногда Виталию казалось, что он слышит за стенкой всякие бытовые звуки: дверца скрипнет, шаги, шум воды. Он считал это косвенным доказательством того, что сменщик все-таки существует. Виталий представлял себе, как он выглядит; иногда он думал, что тот похож на него, а иногда представлял свою полную противоположность. Так же, как и с вербовщиком, он иногда думал, что наверняка видел своего сменщика, просто не знал, что это он. В инструкциях, которые он получил, было сказано, что ему нельзя общаться с другими сотрудниками; и он не пытался нарушить правило. Сменщик, видимо, тоже — он ведь ни разу не подал знак, что слышит Виталия. Вообще, других сотрудников, кроме того мужчины, который передавал ему инструкции, и лифтера, который провожал и встречал его при спуске и подъеме, он и не встречал никогда; но они точно где-то были — обслуживал ведь кто-то этот бункер.

В его обязанности входило только одно: при сигнале тревоги — нажать кнопку запуска ракет в течение десяти секунд. Куда они полетят и полетят ли — ему знать не полагалось. За плечами — три вахты без сигнала. До сегодняшнего дня.

Загорелся красный фонарь, загудела сирена, механический голос начал обратный отсчёт. — 10. Виталий уже почти нажал на кнопку, но задумался: «Так, стоп! То есть… нет, вперёд. Но… А если это технический сбой? Или проверка? Не нажму — вышибут из Организации? А куда вообще попадают после? Надо жать». — 9. «Приказы не обсуждают. Да я даже не узнаю, куда ракеты полетят. Может, я за это награду получю… Хотя если они и правда стартуют, я отсюда не выйду. Или выйду, но не до наград будет». — 8. «Да сколько можно думать?! Там наверху уже заметили, что я не нажал. Или… там уже некому замечать». — 7. «Может, все уже сдохли, и это всё я? Или всех давно спас дублёр, а меня вообще забыли». — 6. «Да можно нажимать, наверняка у меня вообще муляж, а не настоящая кнопка». — 5. «Может, я тут вообще в эксперименте участвую, как те, которые на Марс лететь тренируются, и нажму я или нет — вообще не важно». Палец уже коснулся поверхности кнопки. — 4. На этот раз механический голос немного исказился, и последний слог прозвучал сбивчиво. Лампочка на потолке погасла, звук сигнала прекратился, но красный фонарь продолжал мигать. — 3. Голос, произносящий цифры, вернулся в норму. «Что за чёрт?!» — 2. «Как это понимать? Ложная тревога? Сейчас свет загорится…» Ничего не происходило. — 1. Виталий задрожал, глубоко вздохнул, зажмурился и нажал.

Фонарь погас. В темноте Виталий услышал, как где-то далеко щёлкнул замок. В комнате с пультом была только одна дверь — входная, и она находилась у Виталия за спиной, а щелчок раздался четко слева. Он повернул голову на звук и начал двигаться к предполагаемому источнику на ощупь. Край рабочей панели закончился, и он начал шарить руками в поисках стены как нового ориентира, но ничего не мог найти. Он сделал робкий шаг вперед, потом еще и начал понимать, что уже не знает, где находится: всё ещё он в комнате с пультом или уже где-то еще. Он шел, старался делать это прямо, хотя подозревал, что вернуться у него уже не получится. Боковые стены он не мог нащупать; они, возможно, были совсем близко, но он боялся сбиться с пути и начать ходить кругами.

Он пришел. Уткнулся в стену. Он начал шарить по ней руками и нашел ручку. Дернул ее наудачу, и дверь поддалась.

За ней оказалось освещенное помещение. Он зажмурился и подождал, пока глаза привыкнут к свету, и наконец открыл их.

Это была точно такая же комната, как и та, из которой он вышел. Та же панель, кнопка, стул, но никаких сигналов тревоги.

«Сменщик у меня все-таки был!? Тогда где он?!» Он заметил царапину на панели, которой не было раньше. «Может, всё-таки была?»

Виталий еще постоял в растерянности и начал ощупывать стены по бокам и искать такую же потайную дверь, но стены были абсолютно гладкими.

Подарок

Сева разложил розовые гранулы крысиного яда в куски колбасы. Свое угощение он оставил недалеко от норы, которую заприметил рядом с мусоркой пару недель назад, и отошел подальше, так, чтобы его нельзя было заметить. Он затаился и стал ждать. Скоро из норы вылезла крыса и подобралась к угощению. Она обнюхала колбасу, взяла один из кусков в лапы и начала торопливо есть. Сева не видел, сожрала ли она гранулу, но надеялся, что да. Крыса тем временем есть перестала и уставилась на оставшееся лакомство, будто раздумывая, как его переправить в нору. Наконец она схватила кусок пожирней и потащила в ту сторону, откуда и выползла.

Сева был вне себя. Он надеялся, что тварь сдохнет у него на глазах. Он начал внимательно читать все, что написано на упаковке, и наконец нашел небольшое пояснение на случай, если яд проглотит тот, кому не полагалось. Оказалось, отрава действовала не сразу, и крыса могла пробегать еще несколько дней и загнуться от внутреннего кровотечения неизвестно где, а Севе эта тварь нужна была дохлой здесь и сейчас. Поначалу он от злости хотел выбросить яд, но потом решил все-таки оставить: не зря же он кое-как собрал деньги на его покупку, таская деньги по карманам маминых ухожоров. Сева гордился, что никогда не попадался на своем воровстве. Секрет был простой: главное — не брать все деньги, а немного, так люди могли не заметить пропажу, и он всегда оставался безнаказанным.

Сева на уроке по литературе слышал про ловушку для птиц из коробки, нитки и палки. Нужно было рассыпать зерно, установить сверху коробку, подпереть ее палкой с привязанной ниткой и дождаться, пока жертва залезет под коробку, а потом резко дернуть за нитку.

На следующий день он решил проверить, как этот трюк с ловушкой для птиц сработает на крысе. Колбасы у него не оказалось (он все-таки не какой-нибудь мажор), поэтому в качестве приманки были остатки шаньги из школьной столовой. Ждать на этот раз пришлось долго. Из норы выбралась крыса, похоже, та же, что и вчера. Она по сбивчивому пути подошла к крошкам и принялась есть одну из них. Сева дернул за ниточку, и крыса оказалась в ловушке. Он и не думал, что справится с первого раза. Может, из-за яда, конечно, она стала медлительнее, но это дело не меняло. Охота прошла успешно.

Что делать дальше с крысой, он не знал. Живой она ему была не нужна, а как ее убить — он не придумал. Он подошел к коробке и было решил со всей силой вмазать по ней ногой, но так он мог испортить череп, и ему пришлось бы охотиться заново. Ждать, пока она сама сдохнет, он тоже не мог. И тогда он решил действовать радикально. Нашел у мусорки старую перчатку, натянул на руку, засунул ее под коробку, нащупал и схватил грызуна. Он достал руку и выпрямился. Крыса извивалась, пытаясь выбраться, она даже впилась зубами в перчатку, но зубы не дотянулись до его руки. И Сева не придумал ничего лучше, как задушить ее. Вскоре крыса, подергавшись и испражнившись, затихла.

Сева отошел от мусорки в заросли, сбросил перчатку и торопливо достал небольшой складной нож. Ему нужна была только голова.

Когда он пришел домой с трофеем, завернутым в пакет, мать, как обычно, спала у себя. Запах ее перегара был слышен с порога — ничего необычного. Сева зашел на кухню, поставил кострюлю с водой и, когда она закипела, бросил освежеванную голову в кипяток. Он читал в интернете, что анатомические препараты делают именно так. Собственно, как выяснилось, извлечь скелет из тела можно по-разному, но этот способ оказался самый легкий. Наибольшая проблема была в том, чтобы не разбудить мать шумом на кухне или вонью от варева.

Ему повезло: он услышал, что мать поднимается с кровати, когда уже выплеснул воду из кастрюли в унитаз. Он спрятал обваренный череп в кармане и сел за стол, делая вид, что занимается уроками. Мать, шатаясь, зашла на кухню, прильнула к крану с водой и только потом обратила внимание на него. — А ты чего не в школе? — Я сегодня в первую смену. — Ну ладно. Она набросила куртку, надела первые попавшиеся ботинки и ушла.

Сева достал обваренную голову и над мусорным ведром очистил ее от остатков плоти. Он с восторгом смотрел, какой замечательный череп у него получился.

На следующий день Сева позвал Алену на выходе из раздевалки и, немного краснея, сказал: — Сегодня же тринадцатое, праздник завтра, а мы не учимся. Я вот тут тебе подарок приготовил. Ты же любишь готические украшения?

Алена, со скуки слушавшая до слов про украшения, оживилась. Сева достал из кармана начищенный череп на кожаном шнурке, продетом через глазницы.

— Ой, спасибо, Сева. Алена взяла украшение и стала его разглядывать. — Вот, настоящий. Я сам его добыл. — Добыл? — Это крысиный череп. Я сам его сделал. — Как это сам? — Поймал крысу… Не дослушав, Алена бросила подарок, искривила лицо: — Ты все-таки больной! С этими словами она развернулась и ушла, а толпа в коридоре уже растоптала с трудом добытый череп.

Сева подобрал истоптанный шнурок — все, что осталось от его подарка. Он смотрел вслед Алене и думал, что то, что крысиный яд действует не сразу, — скорее его преимущество, чем недостаток, и радовался, что не выкинул его остатки.

Семейный рецепт

Они выбрали этот ресторан по отзывам. Его оценка была 4,8 из 5, что большая редкость, — ведь все так любят критиковать подобные претенциозные и дорогие места. С порога они почувствовали, что свою оценку заведение получило по праву. В зале не было ярмарочной китайщины. Тёмно-зелёные стены, расписные алые вазы и золотые столовые приборы — классический восточный стиль с колониальными нотками. Катя пожалела, что не надела своё чёрное бархатное платье; так мало находилось поводов, где оно выглядело бы уместно.

— Что думаешь заказать? — спросил Денис, перелистывая меню в кожаном переплёте. — А давай утку! — предложила она. — Смотри, тут есть комбо: утка по-пекински, суп и какие-то закуски. — А давай.

Оказалось, что это блюдо подают с особым шиком. Повар в белоснежном кителе и высоком колпаке подкатил к их столику тележку с румяной тушкой, зажаристой до золотистой корочки. Тонко нарезав сочное мясо, он разложил его по тарелкам Кати и Дениса. Пока те смаковали каждый кусочек, повар на ломаном русском рассказывал о том, как готовили утку в древности, а потом сообщил, что скоро принесут и всё остальное. И хотя оба уже наелись, они не устояли перед ароматным бульоном, а уж потом принялись за закуски.

— Как думаешь, что это? — Катя указала на тёмно-бордовое желе. — Не знаю. Попробуем вместе? — Давай.

Они подцепили палочками незнакомое кушанье и отправили его в рот почти одновременно. — Хм… Кажется, я понял… — начал Денис, но Катя перебила: — Я узнала этот вкус! Точно, мне его бабушка давала… Да-да, когда я болела… — Уверена? — переспросил Денис. — Абсолютно! — Хищница, — усмехнулся он. — В каком смысле? — Это утиная кровь. Я только что сообразил. Не думал, что тебе понравится. Мне — не очень. Если хочешь, доедай мою порцию.

Катя взяла ещё кусочек. Потом ещё один. И сама не заметила, как тарелка опустела.

«Интересно, что же тогда готовила бабушка? Гусей и уток мы не держали, только кур. Хотя, может, просто кто-то из соседей держал их и поделился», — размышляла Катя, заканчивая ужин.

Всплывшие воспоминания не отпускали Катю весь следующий день. Она вспомнила начало того лета, когда заболела очень сильно: её бросало в жар, в какой-то момент она даже не могла подняться с кровати, и бабушка меняла ей мокрые простыни. Желе ей давали не сразу. Катя вспомнила, что в первый раз посреди ночи бабушка разбудила её трясущимися руками и уговорила попробовать то, что ей тогда показалось мерзкой трясущейся медузой. Целую неделю бабушка приносила его ей, и всегда, когда дома никого не было, под самый вечер. Ей стало лучше, и в один прекрасный день она проснулась, встала и чуть ли не сразу побежала на улицу — вот так просто, будто ничего и не было. Остаток того лета она помнила гораздо лучше, чем то, как болела. С бабушкой они стали часто ходить в лес; она показывала ей разные грибы, ягоды и про животных рассказывала. Жаль, что на следующее лето бабушки уже не стало, и Катя за всю оставшуюся жизнь так больше ничего нового про лес не узнала. Она ещё долго скучала по их прогулкам в лесу и даже мечтала поступить на биологический или в сельхоз, но мама была категорически против. С тех пор она никогда не поднимала эту тему в разговоре, а когда Катя закончила экономический, чтобы не испортить отношения с матерью.

Поздно вечером Катя позвонила ей, и, чего она и не хотела, в разговоре эта история сама собой всплыла: — Мы сегодня ходили в ресторан, пробовали утку по-пекински. — Вкусно? — оживилась мама. — Очень. Но знаешь, что удивительно? Там подавали утиную кровь в виде желе — точь-в-точь как бабушкино.

В трубке повисла тишина. Катя даже подумала, что связь прервалась. — Алё? Ты меня слышишь? — переспросила Катя. — Да, — голос матери прозвучал сдавленно. — А ты не помнишь, из чего бабушка его готовила? — Нет! — отрезала мать.

Она резко сменила тему. Они поговорили ещё несколько минут, но беседа не клеилась, и вскоре, договорившись созвониться завтра, положили трубки.

Всю ночь Катя ворочалась без сна. Лишь под утро её сморило, и ей привиделся беспокойный сон. Она не могла пошевелиться и лежала на той самой кровати в доме бабушки; вокруг горели свечи, на стенах и полу были меловые узоры — частые и мелкие, от них у неё рябило в глазах. Символы наползали друг на друга, строчки сливались. Ей мерещился сладковатый душок и бордовый пудинг в эмалированной миске, трясущийся и лежавший в маслянистой багровой лужице на дне тарелки. Проснувшись, она ощутила жажду, которую не смогли утолить даже два стакана воды, выпитые одним махом. Горло сводило, казалось, губы были покрыты коркой.

Целый день её не отпускало это чувство: горло пересыхало снова и снова, и никакое количество воды, никакой другой напиток не приносил облегчения. Только к вечеру она поняла, что ей нужна была не вода.

Когда Денис вернулся с работы, она сразу с порога предложила: — Может, закажем что-нибудь? — А что ты хочешь? — Как насчёт утки с закусками, как вчера? — Тебе так пришлось по вкусу то желе из крови? — Угу. — Ну, хорошо.

Заказ должен был прибыть через час, но для Кати время тянулось невыносимо. Когда курьер наконец вручил ей заветный пакет, она тут же набросилась на бордовое желе. Денис смотрел, с каким жадным, почти звериным упоением она уничтожала его, помогая себе пальцами и размазывая липкую массу по лицу. В его взгляде читалась смесь недоумения и брезгливости. — Ты что, совсем не ела сегодня? — спросил он.

Катя подняла глаза на Дениса. А дальше — провал. Следующее, что она увидела, — это что за окном было совсем темно, стояла глубокая ночь, а ведь только что было начало вечера. Она почувствовала в воздухе странный железистый запах. Оглядевшись, она поняла, что стоит на тёмной кухне, а ведь только что они были в гостиной, на диване перед телевизором. Было тихо. «Денис, наверное, уже спит», — подумала она.

Она пошла в комнату. Свет не горел, работал телевизор, и он освещал силуэт Дениса на диване. Она позвала его, но ответа не было. Она подошла, тронула его за плечо, но ничего не почувствовала, никакой реакции. Она зажгла свет. От того, что она увидела, её ноги ослабли, и она сползла на пол. Шея Дениса была в укусах, а кровь, вытекавшая из них, залила диван и уже начала сворачиваться.

С ужасом Катя почувствовала, что опять голодна.

Помощь на дороге

Олеся застегнула молнию куртки, но теплее не стало. С тех пор как у нее появилась машина, она пренебрегала тем, чтобы одеваться по погоде, и какой же глупой она казалась себе теперь. Моросящий дождь уже успел вымочить легкую ткань, а из-за ветра ее каждый раз пробрало дрожью до костей. Руки сводило от холода, но она все-таки разобралась, как достать запаску и домкрат из ниши в багажнике. Теперь перед ней на асфальте лежало все необходимое, чтобы поменять пробитое колесо и доехать до автосервиса, но проблема была в том, что Олеся имела представление о том, как это делается, только в теории. Как жаль, что ни на одних курсах по вождению не учат именно таким вещам.

Она уже начала прилаживать домкрат, но остановилась: ее одолевали сомнения. «А что если я что-то сделаю не так, и уехать можно будет вообще только на эвакуаторе? И вообще, вдруг я плохо закреплю колесо, и оно отлетит на дороге, и меня просто вынесет в кювет? Почему колесо не пробило где-нибудь на оживленной дороге, где я бы всем мешала и кто-нибудь вышел и решил бы мою проблему?» — думала она.

Она глядела (несмотря на то что было еще не поздно) на горизонт, и ни с той, ни с другой стороны не было видно ни одной приближающейся машины. Она позвонила в техпомощь, но оказалось, что приехать к ней смогут только поздним вечером, а к этому времени она точно примерзнет к машине. Олеся решила ждать, что кто-нибудь появится и поможет ей. Пара машин все-таки показались, но они проехали мимо, даже не притормозив, и ее обдало мелкими брызгами холодной липкой грязи.

Потом был автобус. Олеся видела, как скучающие пассажиры посмотрели на нее с безразличием или ехидством и пронеслись дальше.

Наконец показался темно-синий седан, летевший на большой скорости. Олеся не надеялась, что, двигаясь так быстро, водитель вообще успеет заметить, что она не просто остановилась у обочины, но седан начал резко тормозить, проехав мимо нее. Из машины вышли двое мужчин. Один, небольшого роста, в очках, вышел с пассажирского места, а второй, со стороны водителя, — повыше и немного крупнее. Оба были в пальто нараспашку; очевидно, они так же не считали, что им нужно одеваться по погоде.

Разговор начал тот, что повыше: — Колесо пробила? — Ну да, — ответила Олеся. — Вот хотела поменять, но… — Но не умеешь? — усмехнулся высокий. — Ну что, Павлик, поможем женщине в беде? — обратился он к своему попутчику. Парень в очках только кивнул.

Не боясь испачкать хорошие брюки, он опустился на мокрый асфальт, лихо поправил домкрат, который Олеся поставила не в том месте, и через несколько минут он уже вместе с напарником затягивал гайки на поставленной запаске.

Высокий одной рукой забросил пробитое колесо в багажник: — Починить еще можно, — пояснил он Олесе, не верящей тому, как легко и быстро решилась ее проблема. — А куда это ты одна в такую погоду здесь ехала-то? — спросил парень в очках. — Да я из гостей возвращалась, просто. — М-м-м… — А что, тебя никто провожать не поехал? — спросил высокий. — Да как-то вот так получилось, — замялась Олеся.

Парень в очках посмотрел на высокого. Возникла пауза. Олеся поняла, что эта пауза была большим, чем просто неловкое молчание, но что означала эта сцена, она не поняла и только залепетала: — У меня с собой немного наличных, но вы меня так выручили, может, оставите телефон? Я потом обязательно переведу. — Пашка, глянь, девчонки сами телефончик просят, а ты говорил, девки начитанных любят, — усмехнулся высокий. — Ну, значит, ты выиграл, — развел руками пассажир и направился к их машине, но на этот раз он сел на водительское место.

И тут Олеся увидела, как их автомобиль ее спасителей тронулся с места, быстро набрал скорость и скрылся из виду. Округленными от удивления глазами она посмотрела на высокого, и тот, сменив улыбчивое выражение лица на более спокойное, сказал: — Чего смотришь, как лань в волшебном лесу? Не нужна мне наличка. Пошла, давай, за руль.

Не дожидаясь ее ответа, он направился к машине. Олеся стояла, не понимая, что происходит. Высокий обернулся, гаркнул: — Проблемы со слухом? Или помочь?

Он сделал шаг навстречу Олесе, но она уже пошла к водительскому месту. Они двинулись с места. — Пока прямо, не спеши, — сказал высокий с пассажирского кресла.

Олеся молча ехала, и слезы начали катиться по ее щекам. — Сырость не разводи. Она промолчала. — Скоро будет поворот налево, не пропусти, — дал новые указания высокий.

Олеся знала, что это ответвление на пригородную трассу. — Если хотите забрать машину, я ее вам отдам, отпустите меня, пожалуйста. — Ну как же, ты могла такое подумать? Я не вор какой-нибудь, — смеясь, сказал высокий. — Ты давай от дороги не отвлекайся.

На повороте Олеся послушалась и повернула. Высокий расслабленно сидел, смотрел в окно, и Олеся опять попыталась: — Я уйду на остановке и заявление писать не буду. — Хватит ныть. Олеся замолчала. Они проехали указатель, показывающий ответвление к какой-то деревне. Дождь усилился. Затем показался указатель с названием междугородной трассы. Олеся продолжала смотреть перед собой, кое-как унимая дрожь в ногах.

«Он меня убьет. Изнасилует, а потом убьет», — думала она. «Или нет... или хуже», — пронеслось у нее в голове. Сколько вот таких историй она читала, как девушек мучали неделями, и потом их находили в таком состоянии, что никто из близких не мог их опознать. Олеся была в тупике; она впервые поняла, что такое загнанный зверь.

Начало темнеть. Вдоль трассы зажглись оранжевым светом фонари. Встречные машины попадались все реже, и в голове у Олеси созрел план. Она резко нажала на педаль газа. Высокий прикрикнул: — Эй, ты че творишь? Думаешь, мусора остановят и спасут тебя?

Олеся молча сжала зубы и резко вывернула руль влево, на «встречку», по которой приближалась машина. Она услышала, как водитель на встречке начал сигналить, но она вцепилась в руль. Высокий полез к ней, чтобы заставить ее вернуться в свою полосу, и она вывернула руль еще левее. Дальше для нее все оборвалось.

Машина, перекатываясь, покатилась в овраг у дороги. От удара крыша измялась, и водительское окно мелкой крошкой рассыпалось по лицу Олеси. Она пришла в себя, когда было уже совсем темно. Первая ее мысль была о том, что до утра машину никто с дороги не увидит.

Высокий повис на ремне безопасности; кровь в ране на голове уже успела засохнуть. Олеся собралась с силами и выползла сквозь окно на мокрую, холодную, уже подмороженную траву. Она немного проползла от машины, решила остановиться, передохнуть и закрыла глаза.

Утром машину и Олесю увидели с дороги пассажиры первого рейсового автобуса. Водитель позвонил в полицию и поехал дальше. Очевидно было, что в аварии выживших нет, и белая машина с синей полосой появилась у обочины только через пару часов.

Двое мужчин в форме спустились к оврагу и стали осматриваться. — Думаешь, пьяная была? — спросил один из полицейских. — Да нет, я думаю, он бухой, — сказал другой, показывая на силуэт высокого в машине. — Обычное дело: нажрался и бабу за руль посадил, а она, наверное, на мокрой дороге не справилась. — Да ну, блин, бабы обычно наоборот аккуратно ездят. Напарник протянул ему руку: — Спорим, у него алкоголь в крови найдут, а у нее нет? На пузырь. — Ой, ну спорим.

И полицейские стали фотографировать машину и делать замеры с рулеткой.

Придорожники

Я хочу вам рассказать, зачем я оставляю разную мелочовку на обочинах дорог. То пачку сигарет, то шоколадку, то новенькую блестящую монетку. Вы, наверное, уже решили, что знаете ответ и что я обычный суеверный дальнобойщик. Может, оно так и есть, только вот я не просто так верю, а подарки мои не пропадают понапрасну. Но как так получилось, в двух словах не объяснишь. Началось все давно, наверное, уже лет пять прошло. Мне тогда достался заказ, ну, полный отстой. Я рано утром выехал ещё затемно и к рассвету решил позавтракать. Сидел, значится, за столиком в кафе на заправке, пил кофе, так себе, если честно, кассирша сварила его наотшибись и сама тут же ушла спать в подсобку. Главное — бодрил. Других машин на стоянке не было, по этому маршруту вообще мало гоняют.

Я вышел из кафе, было прохладно, я уже почти запрыгнул в кабину, но решил покурить на дорожку и заодно на рассвет посмотреть. Нащупал в кармане пачку сигарет и с удовольствием затянулся. На полный желудок-то он и покурить приятнее.

Стою я и смотрю: вдалеке на дороге виднеется широкая трещина, асфальт по её краям заметно осыпался. И тут я впервые со школы рот от удивления открыл, у меня аж сигарета сама собой выпала на асфальт. Искры полетели, чуть кроссовки мне не прожгли. Гляжу, трещина в асфальте начала на глазах увеличиваться, и дорога начала обваливаться внутрь себя. Из открывшейся прорехи вырвалось облако пара, показалось склизкое щупальце. Затем показалось ещё два. Щупальца начали обшаривать края оставшейся дороги вокруг себя. Смотрю, одно из них зацепилось присосками и давай, значит, тужиться, чтобы вылезти.

Мне бы дернуть оттудова, а застыл как дурак, ей-богу. Я, конечно, слыхал выражение «не верю своим глазам», но никогда не думал, что сам вот своим не поверю. Я, видимо, на автомате тогда сделал несколько шагов назад, оступился на обочине и упал. Ударился не сильно, но сразу оттутовел и быстро побежал к фуре. Начал я залазить в кабину, завёл мотор и по привычке в зеркало заднего вида посмотрел и увидел, как вокруг провала с торчащими щупальцами толпятся пятеро мужиков в жилетах для дорожных работ. В руках у них были не то какие-то палки, не то рогатины, и они как ни в чём не бывало окружили яму и стали своими драными заталкивать эти самые щупальца в провал.

Я уже почти вот уехал, но так интересно стало, что же дальше-то будет. Смотрю, а работяги-то лихо справляются с этой тварью, даже как иначе-то назвать, не знаю. Я тогда, значит, из машины тихонечко вылез, на корточки за фурой присел, наблюдаю, значит. Между тем щупальца уже скрылись в глубине, а из ямы вылетел песок и куски асфальта, как будто кит фонтан выпустил, я по «Дискавери» такое только видел. Значит, это самое, осталось на месте ямы колдобина, самая обычная дорожная колдобина.

Мужики, такие, осмотрели получившуюся неровность, перекинулись парой слов между собой и наконец потопали так вальяжно к обочине и вдоль дороги в противоположную сторону от меня.

Я выпрямился и думаю: посмотреть не посмотреть на эту самую колдобину, как чувствую, на плечо мне чья-то рука опустилась. Грубая такая лапа мужская, волосы на фалангах и грязью под ногтями. Сам-то мужик коренастый такой, в жилете, как у тех работяг, смотрит на меня и лыбится. Говорит, значит:

— Ну, что ты тут рот разинул, зачем подглядываешь?

Я стою, мычу, ничего, скать, не могу, а он такой:

— Да ты выдохни, сигаретку лучше дай.

Я ему протянул пачку, он у меня её всю и забрал, а там ведь ещё половина была. Он, значит, в карман её убирает. Я ему жестами, мол, не оборзел ли, а он и говорит:

— Ну, жлобься ты, на следующей заправке купишь.

Я опять ничего ему сказать не могу, а он продолжает, и тут то самое интересное и началось:

— Ты, мужик, извини, я не доглядел, не должен был ты вот то это всё увидеть. Да ты не ссы, обычное дело, ну лезет иногда хтонь всякая наружу, в мир людей она завсегда попасть хочет, дороги для неё, перекрёстки особливо — место подходящее, там, ну, как тебе сказать-то, миры соприкасаются. Ну так вот, а мы — придорожники.

— Чего? — спрашиваю я его, — какие ещё подорожники?

— Да не подорожники, а придорожники. Ну, мы вроде домовых, только для дороги, смотрим за ней, а люди нам за это подношения. Только вот как на лошадях ездить перестали, так умные больно стали, не верят в нас больше. Все больше мусор бросают.

Я тогда как-то смутился так, вроде сам мусор не бросал, ну, почти никогда, но так стыдно перед мужиком этим стало.

— Ты про нас особенно не трепался, все равно никто не поверит, а подарочки-то оставляй.

Говорит это и трясёт моими же сигаретами у меня перед лицом.

— Без подношений сила-то наша слабнет, а сам понимаешь, вот такую дичь рогатинами толкать много охотников нет, кроме нас, да и наших-то все меньше и меньше. У меня вот сын растёт, говорит, офисником стать хочет, вроде как тоже домовой, но в офисе.

Махнул он тогда рукой и пошел своих догонять.

Я ещё постоял, им вслед посмотрел, ну и поехал, у меня же график. Я, правда, потом на заправке остановился, две пачки сигарет купил и одну на обочине оставил. С тех пор вот и поддерживаю мужиков, как могу.