Страж

Глава 1

Он приходит, подолгу стоит у калитки и раскачивается, скрипит, вторя вьюге. Я прячусь за занавеской, а мама ворчит: «Не выдумывай, Анют, это просто сквозняк». Но я вижу — вот Он взмахивает длинной рукой, воздушный оркестр послушно подхватывает движение, жалобно скулит в ответ: «У-у-у-у-у», и тонкая, полупрозрачная фигура колышется в такт. И пуговицы у него чёрные, как угольки, а шапка все время сползает набок, как у папы, когда он ещё смеялся. Только папа теперь не смеётся. Он ушёл «на фронт», а мама по ночам плачет в подушку, думая, что я сплю.

Война — это когда окна заклеены крест-накрест, а каша без сахара. И когда грохочет так, будто небо ломают пополам. В такие дни мама хватает меня, и мы бежим в подвал. Там темно и холодно. Но Он — Тот, у калитки — не боится. Качается, даже когда земля дрожит. Однажды я спросила: «Ты тоже прячешься?» Он молчал, но шапка съехала ещё ниже. Я решила, что он стесняется.

Мама говорила, что война скоро кончится. «Как скоро?» — спрашивала я. «Когда вернутся ласточки», — отвечала она, завязывая мне платок. Ласточки не вернулись. Зато прилетели «катюши». Бабушка Нина называла их «огненными птицами», но они не красивые. Они жгут дома, оставляя чёрные зубы печных труб. Наш дом пока цел, только стекло в окне треснуло, как паутинка.

Однажды я нашла куклу. Она лежала в пыли у соседского забора, с одной рукой и стеклянным глазом. Я назвала её Дуней — как тётю, которую забрали немцы. Мама запрещает подбирать «трофеи»: «Там могут быть снаряды!» Но Дуня не взорвалась. Я засунула её в старый чайник за печкой. Там же, под тряпкой, лежало письмо от папы. Мама читала его мне перед сном, пока не затёрлись буквы. Я помнила каждое слово: «Анютка, береги маму. Немцы боятся громкого смеха — хохочи почаще. А ещё я спрятал в саду твою лопатку. Когда вернусь, выроем клад…» Дальше было пятно, будто папа спешил дописать, пока не унесли бумагу.

Тот стал приходить чаще. Теперь не только ночью, но и днём. Его ноги не оставляют следов на снегу, а я всё жду, что Он скажет. Как-то раз высунула язык, ловя снежинки, и Он вдруг поднял руку — длинную и прозрачную. В ладони кружилась воронка из инея. «Ты умеешь колдовать?» — прошептала я. Ветер сорвал шапку с его головы, и я ахнула: под ней не было лица. Только тень, глубокая, как прорубь.

На следующий день мама не встала. Она лежала, укрытая пальто, и дышала тихо-тихо, будто берегла воздух. «Съешь хлеба», — просила я, но она качала головой: «Тебе нужнее». В подвале кончились дрова, и я пошла искать щепки. Тот ждал у калитки. Впервые не раскачивался, а стоял прямо, опираясь о дверь. «Не могу играть», — сказала я. — «Мама больна». Он взмахнул рукой, и калитка распахнулась со скрипом. За ней, в сугробе, высились поленья. Уложенные аккуратно, словно только что кололи.

***

Мама поправилась. Говорит, это потому, что я «взрослая». Только я ей не рассказываю про странные вещи. Например, про дрова, которые появились сами собой. И про Того, который теперь заходит в наш дом, как будто Он тут живёт.

Сижу я, значит, у печки, а Он там, на краешке, устроился. Я ему сказки шепчу, а Он слушает вместе с куклой Дуней. И тут пальцем ткнул в треснувшее окно. Ну, я и спрашиваю: — Хочешь, чтобы я туда посмотрела?

А там, в стекле, не моё отражение, а будто кино началось! Папа в своей красивой шинели, мама смеётся, как раньше, когда мы все вместе чай пили, и я с косичками, которые бабушка Нина так ловко заплетала.

— Это когда войны не было? — спрашиваю у Того.

Кивает, и тень за ним качается.

— Ну верни всё обратно!

А Он только головой мотнул, шапку свою поправил и вдруг растаял в воздухе, будто его и не было никогда.

***

Сегодня мама уснула рано. Я услышала, как скрипнула калитка, и вышла. Он стоял, держа в руках… марлю. Нет, это было платье. Белое, с кружевами, как у невесты. «Мне?» — вырвался изумлённый вопрос. Он молча накинул его поверх ватника. Платье окутало теплом маминых объятий. «Спасибо», — сказала я. Тот вдруг заговорил: «Беги».

Сначала я и не поняла. Потом земля затряслась, и небо завыло: «У-у-у, опасно-преопасно!». Он толкнул меня в спину, и я побежала. Позади грохнуло ослепительно ярко.

Утром вернулась. Дома нашего не было. Только печная труба и чайник, чудом уцелевший. В нём лежала Дунька. И письмо от папы. Я развернула пожелтевший листок, хотя знала его наизусть: «…доченька, если станет страшно, ищи меня в звёздах. Я буду самой яркой, что качается на ветру». Сжала куклу и посмотрела вверх. Ветер свистел в печной трубе, унося слова туда, где папа теперь смеялся.