Страшный четверг

Глава 1

Пришло время страшных историй. Таких, от которых мурашки по коже, волосы дыбом не только на голове, а по окончании — стойкое послевкусие чужого дыхания за спиной…

Примерно так по "страшным четвергам" начинались все истории, рассказанные в этом сарайчике.

Никто в них особо не верил, но послушать приходили, а если не могли, то очень огорчались.

Рассказывал страшилки местный бомжара — дядя Фёдор. Откуда он взялся, кем был в прошлой жизни, как скатился в эту? Никто не задавал таких вопросов. Всем было всё равно.

Каждый, кто приходил по четвергам, приносил то шмат сала, завёрнутый в газету, то стеклянную бутылку молока, то душистый «кирпичик» хлеба. А те, у кого была дача, могли притащить и редиски, и пучок укропа. Или жёлтой, с торчащей во все стороны кожурой, пахнущей сыростью и землёю, картошки.

Такие дарители сразу усаживались на единственное целое кресло, стоящее в самой середине сарайчика. Дядя Фёдор любовно перебирал подношение и сиплым голосом приговаривал:

— Ты, милок, покуда садись... А я костерок налажу, картошечки спеку, пообедаю, да историю тебе расскажу…

В этот раз картошки никто не приволок, молока и хлеба тоже. Дядя Фёдор обвёл пришедших мутным взглядом, приподнялся со своего топчана, вытащил из-под грязной подушки чекушку и, взболтав её, опрокинул залпом. Выпил. Занюхал рукавом волчьей шубы, которую никогда не снимал, и завалился на другой бок. Отвернулся от пришедших, словно их и не было вовсе.

А ведь на отрывном листочке календаря дома у многих корявым почерком было написано после слова «четверг» — «страшный».

Выходит сегодня четверг — обычный.

Все разочаровано загундели, стали подниматься со своих мест, и тут в сарайчик, громко бабахнув дверью, ворвался щуплый пацан, лет двенадцати на вид.

Никто этого пацана не знал. Все жили большим двором и друг друга видели с пеленок, а этот приехал недавно, и его даже ещё не определили, в какую школу он станет ходить: в нашу или в ту, что через дорогу, «для одарённых».

Пацана не то чтобы не любили, нет. Просто его не замечали: щуплый, в выцветших брюках на солдатском ремне со звездой на бляхе. Чуть большеватая рубаха, которая топорщится со всех сторон, как её не заправляй. Копна рыжих волос с непослушными вихрами и конопатое лицо, на котором выделялись большие синие глаза с длинными ресницами. Вот таких глаз точно ни у кого не было! Пацаны постарше смотрели исподлобья — наверное, конкуренцию чувствовали. А вот девчонки проходили мимо: годами мал ещё, да ростом не вышел! В команды казаков или догоняшки его принимали, но дружить с ним никто не дружил. Был он одиночкой.

Звали пацанчика Максом. Мама с папой звали Максимом, это когда отругать хотели, а когда обнимали и целовали, а он упирался, приговаривали: "Золотой наш сыночек, Максимка!" А он, как только освоил науку знакомиться во дворе, стал представляться Максом, не иначе.

Стащив из большой матерчатой сумки, стоявшей дома, в коридоре, пакет картошки и пучок зелёного лука, он летел, по пути теряя сандалии с босых ног, в сарайчик. С налёту, ударившись о дверь, набил себе здоровую шишку и ввалился внутрь, едва не упав. Пацаны, которые понуро гуськом потянулись на выход, подхватили его, а когда увидели, что тот притащил, радостно загалдели и вытолкали Макса на середину, к заветному креслицу.

Дядя Фёдор даже голову не повернул, хотя шум и гам стоял знатный. Мальчишки наперебой стали его звать, то и дело приговаривая «картошечка», и, скорее всего, это магическое слово и помогло: бомжара присел, поначалу хмурился, а затем радостно осклабился показав тёмные провалы вместо зубов, и воздев руки вверх произнес:

— Хвала небесам, меня услышавшим! Ты, пацанчик покудова садись, а я костерок налажу... Картошечки спеку... Да историю тебе страшную расскажу. Да... Не забоисся?

Фёдор глянул быстро зелёным, ясным глазом, затем подскочил, отобрал снедь и соорудил костерок: умело сложил "шалашик" из веточек, подпалил. Сощурившись, подул, а когда огонь занялся, ловко подкинул в него сухие деревяшки.

Слева лес, справа дорога — сарай располагался на отшибе небольшой деревеньки, которой предстоит быть съеденной растущими микрорайонами нового города. А через поле, напрямик, аккурат у строящейся пятиэтажки, среди высоких берёз и стройных сосен — кладбище.

На сарае крыша была порушена, поэтому дым, делая небольшие завихрения, плавно поднимался в казавшееся тёмным небо.

Теперь, когда всё для «страшного четверга» было приготовлено, мальчишки уселись прямо на земляной пол, а в кресло усадили Макса.

Слушать приготовились.

Фёдор не торопился, шумно дул на огонь, щурился от дыма, утирал слезу и что-то приговаривал, словно молился. Он ещё пару раз подбросил дровишек, а затем, когда те обуглились и задышали жаром, раздвинул их и затолкал подальше, в самое пекло, принесённую картошку.

Никто не елозил, все напряженно смотрели за ритуалом запекания «картошечки». Солнце клонилось к закату, в тёплом воздухе появились вечерние комары. Некоторые пацаны, те, что сидели ближе всего к костру, кашляли и шептали: «Дым, я масла не ем! Дым, я масла не ем!»

И дым словно по волшебству завихрялся и улетал от них прочь.

Фёдор оглядел притихшую толпу и, крякнув, начал свой рассказ:

— Раньше, там где я жил, солнце так жарило, только держись! У кого кожа белая, нежная, тот покрывался волдырями и даже струпья потом слазили…

Мальчишки одобрительно загалдели: некоторые из них сами так на первом солнышке могли обгореть, а потом снимали с себя прозрачные белые полоски и пугали ими особо впечатлительных.

— Ну, расшумелись, будет вам! Глядите, счас всех прогоню! Не люблю шума и суеты…

Все мигом стихли. Бомжара и правда мог, когда сильно шумели, погнать всех прочь. В прошлый четверг два пацанчика, особо отличившихся, были выгнаны с подзатыльниками и больше уже не вернулись.

— То-то же… Тишина, брат, такая хрупкая штука: спугнёшь её, она подумает и может навсегда уйти, и станет у тебя в голове бить набат колокольный, или плач стоять великий…

Федор говорил, глядел на Макса хитро, с прищуром, словно ощупывал. Искал слабые места. Раздумывал, какую историю рассказать, чтобы этот, со смелым взглядом и непокорными вихрами, — сдался в оконцовке. Испугался и заплакал…

Он захохотал, вдруг сделался добряком и руками с грязными ногтями, принялся разгребать угли. Длинной палочкой, протыкал картошину, скидывал её на картонку, что служила ему заместо тарелки, и затем обождав, разделил еду на всех.

Мальчишки, перекидывали горячие картофелины, смеялись, обжигаясь ойкали, и среди этой суеты вдруг повеяло нагретым металлом, гарью, запахом горелого мяса, и бедой. Никто на это не обратил внимания. Никто, кроме Макса.

Того передёрнуло, он даже выронил на пол чёрную обугленную кожуру, и, внимательно всех оглядел, вздохнул, но промолчал.

— Все подкрепились? Ну, и славно. Путешествие сегодня долгое будет… Вспомнил я один случай. Молодой тогда был… Лет мне было… Семнадцать, шестнадцать, что ли… Ну, вы малыши совсем, по сравнению со мной, тогдашним… Да-а-а…

Он вдруг задумался, запахнул шубу посильнее, словно озяб, и хрипло покашляв, продолжил:

— Был у меня дружок, такой же как и я шалопай. С самого утра до позднего вечера мы с ним по полям и лесам бегали. Жили на воле, на просторе. Не знали, что такое горе да печаль. И вот, однажды, лазали по окрестным холмам, да наткнулись на пещерку одну. Зарос вход кустиками, мы не заметили, да провалились. Я-то ничего, а вот приятель мой обе ноги себе поломал.

Тут Фёдор, словно невзначай, дотронулся до коленки Макса, и у того заныли, заболели ноги! Да так сильно, что слёзы из глаз брызнули! А из разбитой коленки, из - под почти приросшей корочки вытекло несколько капель крови и пропитали брюки. Макс зашипел, вынул из кармашка штанов грязную тряпицу, похожую на платок, и обвязал пульсирующее колено.

Фёдор, разглядев тряпицу — отшатнулся, отодвинулся подальше, и словно, вернувшись откуда-то издалека, продолжил глухо, отрывисто:

— А дружок мой в беспамятство впал. И начал разными голосами говорить. Иной раз смеётся, детским писклявым голоском, а иной раз басом рычит. Я себе знатно хребтину отбил, почти сутки не двигался: боялся, что и у меня позвонки переломались… Да… Уже на второй день, когда пить хотелось, так, что горло опухло, и губы слиплись, вот тогда и начал вставать потихоньку. А приятель мой, как упал, так и лежит. Только стонет, или воет… Так оно и лучше-то для него, что не при памяти… А? Как думаешь, лучше?

Фёдор, в бликах догорающего костра, и в сгущающемся сумраке стал похож на хищного зверя. Черты лица заострились, глаза блестели зелёными искрами, пепельные волосы на голове встопорщились, и, казалось, уши у него вытянулись, а зубы заострились. Он цепко смотрел на Макса, секунду, другую, но потом тени сместились и наваждение пропало. Перед толпой притихших мальчишек, по-прежнему, на согнутых «по-турецки» ногах, сидел тот же бомжеватого вида мужик: по виду лет сорока, а может и тридцати, с всклокоченными грязными волосами, с почти пустым ртом, худым уставшим лицом, и ясными зелеными глазами.

Когда Фёдор спросил, у всех пацанов перехватило горло и пить так захотелось, что губы потрескались, а Макс вытянулся в струнку и сухим языком облизнул шершавые губы, и ничего не ответил. Только подумал: лучше.

— Вставать я начал, да только проку от этого не было: выход вот он, только подпрыгни, да за корень ухватись — выберешься! Вот самое сложное. А, ещё, приятель лежит в беспамятстве. И воды нет. И рядом, на много вёрст, никого. — Он замолчал, а сидевшие вкруг мальчишки, каждый представлял себя на месте то одного, то другого. И не хотелось быть ни тем, ни другим. В глазах у многих стояли слёзы, и каждый, хоть по разу, но вздохнул.

— Обошёл я нашу темницу быстро, чего там ходить? Пару шагов сюда, три пары туда. Стенки каменные, сверху земелька подсыпается. Прямо на друга моего. Рассвело, оглядел я его раны. Сквозь кожу видно было как осколки торчат: ещё чуть-чуть и наружу выскочат. Трогать его не стал: лежит, бредит, ну и пусть. Всё одно помочь ему ничем не могу. Присел у стеночки и заплакал… А, что? Не стыдно плакать, когда страшно… Плакал, да уснул. И снится мне сон: прилетела в нашу темницу птица невиданная. С золотым хвостом, сверкает, жар от неё идёт! Прилетела, опустилась возле друга моего, наклонилась к разбитым коленям и заплакала. Только не от страха, от жалости. А может, по доброте душевной… Кто их, птиц волшебных, разберёт… Она плачет, а слёзы капают на раны, и те — заживают! Прямо по волшебству… Удивился я, а сам с места сойти не могу: налились руки ноги тяжёлым, придавило меня к стене. А птица та, поплакала, моргнула глазом, хвостом махнула и исчезла. Только маленькое пёрышко на пол выронила. Тут я и проснулся. Подскочил, будто и не падал вовсе, да к приятелю кинулся: гачи на его брюках ещё третьего дня разорвал, когда раны осматривал. Гляжу, кости все целые, а сам он дышит тихо и мирно. И лоб не горячий. И не бредит. Стал я его потихоньку трясти. Лежит — не шевелится. Потряс, оставил. Пусть покудова полежит, а я перо поищу. Если птица мне не приснилась, а явилась как наваждение, то перо будет доказательством.

У рассказчика осип голос, стал хриплый лающий, и он достал из-за пазухи ещё одну чекушку, вновь взболтал, выпил. Прокашлялся, но сильно лучше не стало, только острый запах пошёл. И запах этот доносился до ноздрей Макса смешиваясь с запахом горящего металла, хлорки и зелёнки. Он оглядел притихших ребят: все завороженно слушали, некоторые даже рты пооткрывали, но никто не принюхивался. Макс смекнул, что один неладное чует, нутро сжалось, но он вновь ни сказал ни слова.

— Ищу это перо, а найти не могу! Вдруг вижу, на лбу у моего приятеля оно лежит, и тихо так — покачивается. Я медленно и осторожно, как будто боюсь, что оно улететь может, тянусь за ним и р-р-раз! Проваливаюсь сквозь тело другана!

Фёдор вытаращил глаза на ребят, а те открыв рот восхищенно глядели на него: вот это да! Вот врёт!

— Ха, ха, ха! Что, не верите? Вот это вы зря! Провалился я, и проснулся! Проснулся окончательно! Лежу в глубокой норе, ноги у меня переломаны, а вокруг никого! Ни приятеля моего, ни птицы… И боли не было. Поначалу. Болеть начало тогда, когда меня пастухи доставать начали. И после, уже в больнице, тоже болело. Так болело, что я мать родную не узнавал!

Сказав «мать» Фёдор быстро оглядел толпу мальчишек. Те сидели заворожённые, до конца не верившие в историю. Никто на слово не отозвался, не встрепенулся, кроме Макса. Тот вздрогнул и обхватил ладошкой обмотанную тряпицей коленку.

— Раз не верите, придётся доказательства предъявить.

С этими словами Фёдор закатал выше колен широкие штаны неопределённого цвета. На худосочных белых ногах, чуть пониже обеих коленных чашечек до самой щиколотки тянулись рваные шрамы.

— Это когда меня тянули, кости и повылазили…

Мальчишки в едином порыве приблизились, осмотрели, так же одновременно схлынули, присели и притихли. Никто не хотел верить, что это правда.

— Но это не самая страшная история. Самое страшное начнётся сейчас!

И вдруг, при этих словах, Макс подскочил и крикнув:

— Меня мама ждёт! До следующего четверга! — ловко перепрыгнул через затухающий костерок, и убежал в ночь.

Все разочарованно застонали, и тоже засобирались уходить. У Фёдора было железное правило: пока почётный гость сидит в креслице, до того мига и идёт рассказ. А на нет, и суда — нет.

Пацаны гурьбой ушли, а бомжара закутался в шубейку и уже засыпая, будто с кем-то советуясь, произнёс:

— Думаю, вернутся… Трое из них — точно.

Максу снились сны, из этих снов он иногда выныривал и тогда становилось нестерпимо больно. И пахло так, что выворачивало. И начинало что-то нудно и однообразно пищать. Затем пищание стихало, мысли заползали в лёгкое облако и он вновь погружался в сон. Сквозь дремоту слышались голоса. Чаще — женский, но иногда мужской. И этот мужской говорил строго, отрывисто.

«Нет! Ещё раз — нет! Это ни в какие ворота не лезет! Что вы тут за иконостас устроили? Не палата, а церковно приходская лавка, честное слово! Убрать немедленно!»

Другой, тихий жалобный похожий на старушечий, голос, что-то бормотал, через раз всхлипывал. Раздался громкий стук, шуршание и первый голос вдруг раздраженно выкрикнул: «Ах, оставьте это! Прекратите! Что вы устроили? Поднимайтесь немедленно!» Громкие шаги удалялись, а за ними зашаркали чьи-то слабые. Всё стихло.

После таких снов, Макс просыпался мокрый, с ужасным чувством произошедшей беды. Но затем сон забывался, меркнул и душевное равновесие восстанавливалось.

Сегодня четверг, и он должен быть страшно интересным! Пацанов ждало продолжение истории о пещере. Наверняка, кто-то сможет принести картошки, и тогда дядя Фёдор подобреет, и соизволит рассказать как он выбрался из ямы, и что стало с другом, который загадочно исчез.

Так и вышло: главное угощение принёс Валерик — маленький, щуплый второклашка. Он в обнимку нёс пакет, доверху набитый снедью; из которого торчали пожухлые листья редиски, а сквозь дырочку в бумаге проглядывали жёлтые бока грязных клубней. Следом шёл его старший брат — Юрец, этим летом перешедший в пятый класс.

Мама ими очень гордилась и, на два летних сезона, достала, по линии профсоюза, путёвки в пионерский лагерь. Вечером, как бы между прочим, она объявила эту новость и чуть не оглохла, когда пацаны стали радостно вопить: оказалось, что почти весь двор ехал в этот лагерь.

Два длинных летних месяца они будут дышать свежим сосновым воздухом, ходить на рыбалку, играть в футбол, загорать, и всё это в компании друзей! Ну, здорово же, а? Мама смеялась, прижимала к себе два худеньких тельца, и приговаривала: «Вот, братцы-кролики, отдохнёте, жирка наростите! А то медичка в ваших карточках понаписала всякое!»

Эта медичка, твёрдой рукой вывела заключение синим стержнем под фиолетовой печатью: «Пониженная упитанность. Нуждается в усиленном питании». Мама прочла, поплакала украдкой, а на следующий день принесла синюшную курицу, наварила крепкий бульон с домашней лапшой и выдала каждому по ножке. А на второе была жареная картошка с кусочками скворчащего сала и вкусный, наваристый компот. Пообедали и мама на улицу их в тот день не отпустила. Искупала каждого в душистой ванне с пеной. Состригла отросшие ногти, ушки почистила. Разбитые локти и коленки помазала зелёнкой, пацаны шипели, а мама дула. Ладошки, огрубевшие от копошения в лужах и покрытые по этому случаю цыпками — распарила и втёрла в них «Детский крем». А потом они все втроём, в чистых пижамах, валялись на широкой кровати и мама читала им сказки.

А папы у братьев не было. Папа погиб при исполнении интернационального долга, где-то далеко в чужой стране. Фото отца перевязанное чёрной ленточкой с приколотой к ней медалью «За отвагу», стояло на серванте. Мама проходя мимо гладила это фото. «Наверное, пыль вытирает» — думал Валерик, а Юрец думал о том, что вырастит, и никому не даст в обиду ни маму, ни братика.

Маму жалела соседка баба Нина с первого этажа. Каждый раз встречая их у подъезда она вздыхала и приговаривала: «Анна, ты приводи сорванцов своих, если что… Посижу, присмотрю... Мои-то далеко, хоть с твоими понянчусь…» Баба Нина угощала крепким чаем, сыпала в него сколько хочешь сахару, и кормила пушистыми вкусными пирогами с картошкой или капустой. Валерик с капустой не любил. А вот Юрец очень. И в день, когда нужно было садиться в автобус, отходивший от школы до самого лагеря, провожала их баба Нина.

Мама утром, ещё сонных, подняла, поставила перед каждым по тарелке с кашей и, бегая по квартире тараторила:

— Юра! Ваши сумки стоят в прихожке, сандалии и носочки приготовила! Следи за Валериком! В автобусе садитесь рядышком! Валерик! Слушайся братика! Я к вам на выходных приеду! Слышите?

Они, стучали ложками, кивали и мычали…

— Вас бабушка Нина проводит! Я побежала, а то опоздаю!

Поцеловала каждого в макушку и упорхнула, звонко стуча каблучками.

Теперь Валерик тащил пакет, а за ним вышагивал Юрка: он хотел сдержать обещание, данное маме.

Сарай встретил прохладой, и каким-то уютом, что ли? Сегодня здесь набилось пацанов поменьше, чем прошлый раз. Кого-то не хватало. Но кого? Вроде бы все, кого они знали, тут были, но едва уловимое чувство, что о ком-то забыли, витало в воздухе.

Братьев встретили с радостью, чуть ли ни с овацией: всем не терпелось узнать продолжение страшной, и от того захватывающей истории.

С топчана, придвинутого в самый тёмный угол: подальше от света и дыры зияющей в потолке, разносился храп. Дядя Фёдор спал.

Мальчишки не шумели, помнили правила, Валерика посадили на кресло, кто-то из старших подкинул деревянных плашек в тлеющие угли. Все смолки. Ждали. Наверное, и бомжара, ждал. Потому, как не шевелился, но храпеть перестал. Его бока мерно поднимали всё ту же волчью шубу. А на улице, чтоб вы знали, стояла жара — лето!

Юрец присел на пыльный пол рядом с креслом и задумчиво уставился в одну точку: тревожные мысли, поселившиеся сегодня в голове не давали покоя.

Неожиданно дверь резко распахнулась и в сарайчик задыхаясь от быстрого бега, ввалился Макс.

Дядя Фёдор тут же присел, обрадованно осклабился, показав белоснежные клыки, — или Максу это показалось? — и заявил:

— Добро пожаловать к нашему костерку!

А вот то, что после его слов костерок вдруг взвился и рассыпал искры — не показалось. Впрочем, скорее всего, это обломилась давешняя плашка, кем-то кинутая. В сарайчике вновь запахло гарью и смрадом, Макс повел носом, сглотнул ком — похоже, кроме него этого никто не заметил. Тем временем, Фёдор отобрал, готовый вот-вот лопнуть пакет, у Валерика и высыпав всё на картонку, начал сортировать принесённые продукты. На удивление там много чего лежало: мелкая — «молодая» картошечка, крепкие огурчики в колючих пупырках, чуть подвядшая связка красной редиски, и огромный оранжевый, как солнце, апельсин.

Такие апельсины «доставали» к Новому году. Каждый ребёнок получал такой фрукт раз в году, в своём новогоднем подарке: кроме него там лежало большое сочное яблоко, два мандарина, пачка печенья, вафли «Артек» и полкило конфет. На гладких, блестящих боках мандарин и апельсинов были приклеены чёрные ромбики с загадочным словом выведенным жёлтым: «Marok».

Все загудели увидав этакий дефицит, а Фёдор оскалился, схватил оранжевый плод и спрятал в бездонный карман.

У Валерика в мыслях мелькнуло: «Мама откуда-то принесла!», мелькнуло и тут же забылось.

Пока все радостно вспоминали, кто какие подарки получал, и что на этот Новый Год хотят получить, дядя Фёдор с неизменной присказкой: «Картошечка спекётся, страшную историю доскажу… Не забоисся?», уселся напротив кресла и пристально глянул в глаза Валерику. Глянул и удовлетворённо хмыкнул.

А пока подношение запекалось, он вслушивался в детские мечты: Пашка, которому вот-вот стукнет пятнадцать, хотел получить батин старый «Восход». Вдвоём с отцом, по субботам и воскресеньям, они шумно занимались его ремонтом. И вся окрестная пацанва им помогала. Дядя Кирилл, отец Пашки, дымил беломориной, беспрестанно кашлял и гонял сына в гараж к соседу, то за свечой, то за баллонником, то за литром бензина. По правде сказать, мотоцикл чаще чинили, чем на нём ездили, но от этого он не переставал быть желанным подарком для Пашки. Отец в конце дня трепал вихры сына, говорил: «Ну, что, брат, завтра движок переберём?», сын обрадованно соглашался: «А что, батя? Переберём, раз плюнуть!» Они одинаково смеялись, обнимались и так в обнимку, чумазые и пропахшие бензином, заявлялись домой.

Плотный улыбчивый пацан, которого все звали Олежка, выпучив глаза рассказывал как он просил, просил, и ему таки подарили собаку! Маленького смешного щенка. Отец таинственно занёс коробку с дырками в стенках, поставил её под ёлку и наказал: «Не шумите! А то подарок исчезнет!» И они, как приклеенные сидели за праздничным столом, не бегали, не мешали и вели себя тихо. А после того, как куранты пробили двенадцать, отец сдался под укоризненным взглядом мамы и разрешил открыть коробку. Что тут началось! Олежек с сестрой почти до самого утра выбирали щенку имя, бегали в туалет за тряпкой, поили и кормили. Заливисто смеялись над его рычанием и робким лаем, а потом уже под утро заснули на полу все втроём. Никто из детей не проснулся, когда отец отнес каждого в кровать, а мама, поцеловав, укрыла одеяльцами. За зиму щенок подрос и превратился в кудрявое существо, в народе прозванное болонка. И Олежек с трудом теперь мог выдумать что он хотел бы получить в подарок на этот Новый Год.

Картошка дошла, все получили по своей порции и, шумно дуя, начали есть. Макс, в прошлый раз сидевший прямо напротив костра, сегодня сел поодаль, ближе к двери. От этого он оказался в тени и далеко от Фёдора. Запах гари и смрада утих: его перебил запах печёной картошки и свежих огурцов, которые бомжара ел единолично, сочно хрустя и причмокивая.

— Ладно, поели, можно и начинать! — он ловко собрал объедки и побросал их в огонь.

— На чём бишь мы прошлый раз остановились, когда пацанчик от нас сбежал? — Фёдор весело хмыкнул и поискал взглядом Макса. Нашёл, ещё раз хмыкнул, и без предисловий начал:

— Самое страшное начнётся сейчас… Так кажись было… Так и было. Нашли меня пастухи… Как вытащили — не помню. Пришёл я в себя в лечебнице: ноги перебинтованы, адским пламенем горят, в груди больно — вздохнуть не могу, и руки перебинтованы тоже… А про руки я точно помню: всё было в порядке… И ноги мои в порядке были, а вот поди ж ты — болят! И тут в голове картинка всплыла: тянусь я за пёрышком и проваливаюсь сквозь тело друга… Проваливаюсь, а друг исчезает… Как в себя пришел, стал докторице эти свои явления обсказывать. Она послушала день другой, а потом как я стал на поправку идти, перевела меня в другое отделение. В соседнее здание с решётками на окнах. У меня соседи из высоких начальников были: один, значит Наполеон, а другой — Кутузов! Вот они мне чуть не каждый вечер битву при Аустерлице в красках показывали. Весело с ними было. Но не долго. Кутузов себе для пущей убедительности глаз выколол, и его перевели в буйное отделение. А Наполеон с тоски захворал.

Фёдор смолк, достал из-за пазухи початую чекушку, взболтал, отпил глоток и продолжил:

— А пока у меня кости срастались, ко мне доктора ходили гурьбой: всё их мой случай интересовал… Пока я не смекнул — надо версию подправить. И стал говорить, что был один, тащили меня пастухи, сознание и помутилось. Как окреп, меня и выпустили на волю с волчьим билетом!

Мальчишки знали, что такое выйти из «психушки»: у них во дворе жила баба Рая Вериковна.

Вериковна она стала после того, как у неё в озере утопла вся большая семья: муж, сын со снохой, двое внучат. Поехали по зимнику, сбились в торосах с пути и ушли под лёд. Она после похорон стала заговариваться и приставать ко всем со словами: «Веришь, они живые! Живые, веришь?» А когда из окон на тротуар стала вещи выкидывать, то её в психушку и забрали. Взрослые Раю жалели, а некоторые дети дразнили и кидались камнями. Попадали редко, но если за этим занятием их заставали родители, то дома давали такого ремня, что неделю на попе сидеть было больно.

— Вышел, я значится, и первым делом пошёл к приятелю своему. Звоню в дверь, а мне никто не открывает. Спустился, посидел на лавочке у подъезда, стемнело. Дело осенью было. Сижу, думаю, не спросить ли соседей, как налетает на меня дедок и давай обнимать да целовать! Я знать его не знаю, а он тащит меня в подъезд, да в ту дверь проводит, что мне не открывали… Завёл и давай причитать:«Макарушка, сынок, думал не свидимся»! Всё бы ничего, только я не Макарушка, я так и говорю ему, а он не верит! Тащит меня в зал, усаживает и хлопочет: на стол припасы выкладывает. Да надо сказать, ничего такого и не выложил: сальца, огурцов из банки, капусты соленой, да груздей. Да, ещё «Пшеничной» запотевшую выставил. Сел, налил по рюмкам: «За здоровьице!», сказал и выпил не закусывая.

Фёдор замолчал припоминая, мальчишки сидели не шевелясь: ждали, когда дедок поймёт что обознался.

— А я что? Тоже тяпнул и говорю: «Спасибо за угощеньице, только я Фёдор, а Макар другом моим был. Вместе мы в передрягу попали, я вот выжил, а он пропал». Сказал, а сам на дедка смотрю: тот хохочет, шутником меня называет, ладонями о коленки хлопает, слезу с глаз утирает. Что за наваждение? Отчего чужой человек меня за своего принимает? А тут я вам отступление одно сделаю. Пока я в лечебнице беспомощный лежал, меня санитарочки брили, мыли: не ходячий я был. А в психушке всё строго: ни тебе зеркальца, ни острых предметов. Оттого своё обличие забывать стал. Шёл по улице, заглядывал в окна, и себя не признавал. Вот и думаю, может дедок также: обознался? А он мне карточки в альбоме тащит, гляди, говорит, ты это, как есть — ты! Стал я карточки смотреть: ну, так и есть — Макар на них, дружок мой пропавший. Дед веселится, тычет заскорузлым пальцем на меня и на карточку, другана моего. Тут я смекать стал: дедок кажись не в себе… Потихоньку стал к дверям отходить, ласково так ему говорю: «Вы, папаша, покудова посидите, а я в магазинчик сбегаю», сам ноги в обувку сую, поворачиваюсь уходить и, встречаюсь в тёмном коридорчике с Макаром.

Фёдор умолк, а пацаны дышать перестали: вот те раз!

«Выходит нашёлся друг-то?» — Это Паша спросил. Фёдор не торопился с ответом, встал с топчана, запахнулся в шубейку, поглядел в черничное небо сквозь пролом в потолке, да и выдал:

— В коридорчике темно было, узко. И шкафчик стоял, у самой двери. С зеркалом. Вот в этом зеркале я Макара и увидал.

Он замолк, а у мальчишек по рукам и ногам мурашки побежали: верный знак, что человек — не врёт! Они как вздохнули, так выдохнуть забыли. А когда вспомнили, загудели низко, как пчелиный потревоженный рой. Фёдор такому произведенному на них эффекту обрадовался.

Присел, весело ощерившись, к затухающему костерку, подбросил дров. Разогнал дым рукой и спросил:

— Шта? Не верите, поди?

Слушатели притихли, словно мыши, а Валерик вжался в кресло и тихонько заскулил.

— Ну, вот — расстроенно подвёл итог Фёдор, — говорил не забоисся!

За брата заступился Юрец:

— Маленький он ещё! — и встав рядом с креслом сжал протянутую потную ладошку.

— Ну, да, ну, да … Мал… Вижу. Но правила это не отменяет. Принёс гостинец, что бы пройти дальше, нужно дальше выслушать… До конца. Не важно, как долго, дело это не терпит суеты… И шума не терпит. Говорил же: кто колокол услышит, а кто плачь... То не мне решать. Вам.

Фёдор говорил, а блики костра плясали на его заросших щетиной щеках. Максу стало казаться, что перед ними сидит не человек, а … волк. Страшный волк из сказки, которую мама читала. В книжке нарисованы картинки и на одной зубастый серый волк несёт на спине Ивана и спасённую девицу.

Но вот Фёдор повернул лицо, и наваждение схлынуло. Макс вздохнул и заметил, что у него начали трястись коленки, и из них, как и прошлый раз стала проступать кровь. Но неладное было не только с Максом: Пашка вдруг побледнел, схватился за голову, и у него из-под руки тонкой струйкой прямо по шее, за шиворот рубахи, стала сочиться сукровица. Запах гари усилился, у Макса к горлу подкатил ком, он подскочил, но Фёдор рявкнул:

— А вот и нет! Сиди, где сидишь! Не сегодня! Сегодня вечер страшных историй до самого конца! — Он встал, а Макс присел, словно его кулаком ударили. Остальные мальчишки притихли, только Валерик стал икать, а его ладошка в руке брата стала темнеть, наливаться жаром, и белеть изнутри.

Дядя Фёдор мигом охватил все изменения, потянул носом воздух, и привстав дотянулся сквозь тлеющий огонек до кресла мягко погладил Валерика по голове. Тот тихонько заскулил, поднял на брата полные слёз глаза и тихо, одними губами прошептал:

— Мне страшно… Кажется, я описался… — его лицо залил румянец, но он не был похож на румянец от стыда. Нет. Кожа начала светиться будто внутри Валерика бушевало пламя.

Юрку затрясло от этого видения, и, наверное, он упал бы, но тут к нему подскочил Макс и оттащил от брата. Юрец мычал, отталкивал руки, крепко его державшие, и не мог отвести взгляд от огня разгорающегося внутри Валерика. У него самого сквозь рубашку на животе и спине стало расползаться кровавое пятно и заболело так сильно, что он почти согнулся пополам. И дышать стало трудно: легкие отказывались вдыхать вдруг ставший горячим воздух. Пацаны вжались в землю: у многих, если не сказать у всех, открылись старые раны. Сарайчик наполнился всхлипами и стонами.

Макс тащил Юрку от брата и в самое ухо ему шептал:

— Если тебе больно, то это не конец! Тебе больно?

Юрка мотал головой и плакал, и от боли и от того, что его брату плохо, а он не может ему помочь, не может защитить. На него навалилась такая печаль, что он её не вынес и обмяк прямо на руки Макса.

— Ага… Что же, значит, так тому и быть… Давайте покончим с тем, что есть… — Бомжара, как будто ничего не происходило, спокойно уселся на свой топчан, но шубу не стал запахивать, и на его грязной груди, светанул большой круглый предмет. Макс пристально глянул, но только и различить смог: изображен мост, да река под ним. Фёдор заметил его взгляд, с досадой хмыкнул, и прорычал, глядя Максу в лицо:

— Не твоего ума это дело… Зря стараешься. Покудова я здесь, все, кому положено, уйдут…

После этих слов, как по волшебству, пацаны притихли, и словно ничего не происходило, опять обратились в слух.

Фёдор вновь глотнул из своей чекушки, и продолжил:

—Братцы, то, что я увидал в зеркале Макара, то пол беды. Я вдруг стал вспоминать всю его короткую жизнь. Словно Макар поселился у меня в голове… И батю, а дедок батей оказался, и мамку, что похоронили в прошлом годе… Всех родственников до пятого колена… Вот тогда-то я перетрухнул… Ежели я — в его теле, то где ж тогда тело моё?! Осталось в пещере? Вот тогда меня пот и прошиб!

Он так легко и радостно рассказывал, что мальчишки о своих ранах и думать забыли.

А меж тем Валерик, Пашка и ещё один парнишка, Олег вроде, стали всё ближе и ближе к Фёдору придвигаться, а он словно голосом своим их заманивал, для них троих свои сказы говорил.

Макс тащил за руки Юрца поближе к выходу, и в отчаянии переводил взгляд с него на троицу у кресла. Он знал, что непоправимое случится, чувствовал, но помочь мог только тем, кому ещё больно. И он с силой надавил на бурое пятно на рубашке Юрки, тот очнулся, весь покрытый потом, бледный, с болью в глазах.

— Не ссы, прорвёмся! — Макс тихо произнёс любимую поговорку своего деда.

— Не знаю, как он это делает, но пока тебя что-то держит, ты здесь, а не там. — Он кивнул на середину сарайчика.

Там, подле кресла, разворачивалось действо, достойное любой психушки: трое пацанов покрылись чёрной копотью, начали дымиться, но при этом их лица были спокойны и умиротворены. Они не плакали, в их глазах не было ужаса: по их лицам разлилось тихое спокойствие.

Запах горелого мяса усилился, Макса вырвало, но похоже плохо было только ему. Юрец, заворожённо смотрел на дым исходящий от брата. Макс отвязал платок, которым перевязывал себе колено, и вдруг Фёдор вздрогнул, очарование схлынуло, пацаны загалдели.

Юрка кинулся к брату, но был отброшен прочь: бомж просто глянул, и тот отлетел к двери.

Макс подскочил к Юрке, приподнял его голову и затряс тряпицей перед самыми глазами, шепча в ухо:

— Мама, что вам дала с собой?! Мама?

До Юрца никак не доходило, а потом он вспомнил: «Апельсин»!

В подарке на Новый Год оказался «лишний» оранжевый плод. Братья удивились, а мама забрала и припрятала: «Лето настанет, я вам его верну! Вот радости будет!»

И он заорал:

— Верни апельсин! Апельсин верни! Валерик! Держись за маму! За маму! Держись!

Он так истошно орал, что многие закрывали глаза и уши. И его призыв не прошёл даром: мальчишки задвигались, зашумели. Каждый вдруг вспоминал о своей маме, а вспомнив, поднимался. И вот уже все гуськом потянулись на выход.

Макс, удерживал Юрку за руку, пока тот кричал. Пацаны проходили в молчании мимо и скрывались за дверью, только Пашка, Олег да Валерик безучастно оставались на месте.

Юрка плакал, по щекам его младшего брата тоже текли слёзы и он грустно качал головой; растопырив израненные пальцы махал и шептал: «Не могу, мне там больно...»

Юрец злился, плакал. Вырвался из цепких рук Макса и подскочив к креслу стал хватать за исчезающую руку брата, крича:

— Валерик!…

Крик тянулся долго, истошно и протяжно, пока тень того, что когда-то было его братом, не исчезла совсем. Следом за ним растаяли и две другие фигуры: Пашки и Олега.

Дядя Фёдор хмыкнул, оглядел оставшихся и рявкнул:

— Ну?!… Кто следующий?…

Парочка зазевавшихся пацанов, да Макс с Юркой понуро вышли вон, сквозь открытую дверь на тёмную улицу.

Дверь сарайчика захлопнулась.

И тут же все беды и печали стали утихать, подергиваться дымкой, таять в дали.

Воздух с улицы наполнил грудь свежестью с запахом сосен, отчего-то пахнуло зелёнкой и озоном, потянуло холодом, словно надвигается гроза. Мальчишки шли по тёмной тропинке мимо новостройки, ориентируясь по свету дальних фонарей, вздыхали, но уже перестали горевать. И точно знали, что в следующий четверг, как бы ни хотелось остаться, они снова придут в этот сарайчик, чтобы дослушать страшную историю до самого конца.

— Вера Павловна! Вера Павловна! Проснитесь! Там Гречин приехал!

Голос вроде шептал, но Макс проснулся. Открыл глаза и только и смог что разглядеть белый слепящий свет. Кругом стояла тишина, и ни Веры Павловны, ни обладательницы тихого шёпота не было. Лишь тихий писк, похожий на комариный. Только покой, белый свет и огромное желание поспать. Макс лежал, тяжело ворочал мысли в голове, а затем решил, что если уж сильно хочется, то можно и поспать: лето, в школу не нужно идти, из кухни ещё не пахнет свежеприготовленными блинами по случаю субботы, и он, вздохнув, прикрыл глаза и провалился в сон.

— Юрец! Погоди меня! — Славка Протасов, в смешных, не по размеру брюках, со слетающими то и дело с его загорелых ног сандалиях, догонял вприпрыжку. Юра дождался и они вдвоём, перейдя автомобильную дорогу, углубились в хвойный подлесок.

Город, в котором они жили, был молодой, дома строились по плану застройки, тайгу не вырубали, а наоборот подсаживали новые деревья. Вот как эти, стройными рядками, сквозь них пацаны и шли в направлении речки, и деревни. Но деревня — это одно название: десять домов, пять на пригорке, а остальные в распадке, сквозь который текла чистая полноводная река, истоки её были далеко в горах, отчего река эта была всегда прозрачна и холодна. Но мальчишек это не останавливало, и они собираясь гурьбой часто бегали на пологий берег: купаться.

Но сегодня был четверг, поэтому шли они не на реку, а в сарайчик.

— А что, как думаешь, сегодня принесёт кто похавать? А? — Слава смачно плюнул, подтянул спадающие брюки, и поинтересовался:

— А Валерик где? Дома остался?

У Юры неожиданно кольнуло в сердце, стало тревожно, но потом отпустило:

— Дома. Мама отругала и на улицу не пустила…

Слава понимающе помычал:

— Уууу… Меня мамка когда наказывает, ремнём лупит! Однажды я со школы домой не пошёл: мы с пацанами по стройке лазили… Домой иду, стемнело уже, жрать хочу, уроки ещё делать! Не успел зайти, меня хвать мамка за штаны и давай лупить ремнём! Бьёт и плачет! А я ору! Отец стоит рядом, сурово смотрит. А бабушка глаза закрыла, на коленки бухнулась и давай поклоны бить! Думал прибьют насмерть!

Славик рассказывал, словно случай не с ним произошёл, а с другим пацаном. Весело рассказывал, изображал по ролям. В школе, если бы он так пересказ делал, ему бы пятёрки ставили. Но нет: Славик был хулиганом и троечником! И пятый класс закончил не ахти как, но отец всё равно свозил на рыбалку с ночёвкой, и там, у ночного костерка, сделал «воспитательную беседу». Славик слушал в пол уха, согласно кивал головой, пока не уснул, а наутро проснувшись, уже и не вспомнил, что пообещал отцу прилежно учиться. А потом мама принесла с работы путёвку в пионер лагерь, начались каникулы, и жизнь, в общем-то была хороша!

Вот и сейчас, они идут послушать страшную историю, которая будет, точно! Потому что Димон, со второго подъезда тащит в сетке картошку!

Пока они шли сквозь высокую траву, отбиваясь от мошек и мух, в сарайчик набились пацаны. Кто приходил давно и постоянно, но Юрец заметил и новые лица: парочка близнецов Генша и Толик. Эти не приходили, а тут вот, гляди, заявились!

—Здорово, пацаны! —Славик потряс каждому по протянутой ладони.

Близнецы были не разговорчивы. Мама говорила, что это семейное: и отец и дед были здоровяками, на вечно загорелых лицах выделялись острые носы-клювы. Оба с окладистыми бородами и руками такими сильными, что за раз могли в охапку поднять и братьев и их маму. Оба были геологами, часто уходили в разведку, где могли пропадать месяцами. Связь с ними была не регулярная, и когда они возвращались, мама и бабушка устраивали тихие домашние посиделки. Шумное веселье было не про них. Из партий они привозили кучу исписанных блокнотов, запирались в кабинете и долго, вполголоса что-то обсуждали. Изредка из-за дверей можно было услышать: прииск, шурфы, проба. И мальчики, нахватавшись загадочных слов, играли в игры также тихо и немногословно. Мама с бабушкой умилялись и говорили: «Подрастает смена, как пить дать — династия будет!»

Братья, как и Славик, закончили пятый класс, и мама обрадовала их новостью: на первый сезон они едут в пионер лагерь, а в июле у деда и отца будет отпуск и они всей семьёй рванут к морю! Будут жить на самом берегу в палатках «дикарями», ловить рыбу, загорать, петь песни у костра, смотреть на звёзды и проживать свою лучшую жизнь!

В кресле уже восседал Димон, широко раскрывший глаза. Словно кролик за удавом он глядел как Фёдор шурудит палочкой в костре. Пламя не хотело разгораться, бомж хмурился и озирался по сторонам. В воздухе почувствовалось напряжение. Мальчишки, до этого тихо переговаривались, смолкли резко, как по команде. В сарайчике что-то назревало, но никто не мог понять что, становилось зябко, в голову заползали странные мысли, а перед глазами начали плясать тёмные тени.

Юра переглянулся со Славиком: оба чуяли неладное, но откуда оно придёт, и нужно ли его бояться, они до конца не понимали.

Фёдор всё чертыхался, костёр тлел и вдруг в один миг всё затихло. Воздух заледенел, дым перестал виться, искры замерли неподвижно. Пацаны, словно играли в море колышется раз — остолбенели.

Даже Фёдор, казалось тоже застыл. Но нет. Вот он-то, наоборот, ожил, словно с него сняли тяжёлую ношу: широко улыбнулся, поднялся с колен, отвернулся от толпы и распахнув шубу сграбастал свой медальон, поднес его ко рту, дыхнул, вперился взглядом в мост и реку и вдруг завыл, тяжело и хрипло.

Макс, пришедший позже и не решившийся зайти, стоял всё это время за дверью, сквозь щель между досками следил пристально за Фёдором. А когда тот завыл, не испугался, достал грязную тряпицу, аккуратно расправил, и снова бережно убрал в карман. Потом глубоко вдохнул и резко пнув дверь зашёл внутрь.

От громкого звука все очнулись и стали вести себя как ни в чём не бывало. Юрец, увидав кто пришел, помахал ладошкой: «Давай к нам!»

Макс покачал головой — отказался, и пристроился недалеко от входа. Его тоже посетило неясное беспокойство, но он в отличие от других, понял почему на душе не спокойно: дело было в близнецах.

Генша и Толик. Оба не по годам высокие, оба хмурые. У обоих кулаки сжаты, а скулы обтянуты кожей и видно как ходят желваки. Что-то с ними происходило не ладное, и это начинали чуять все: от братьев шли волны и эти волны расходились от них, ударялись в стены и невидимым холодом накрывали всех пацанов.

Фёдор обернулся на шум открываемой двери, и словно, увидел того, кого давно ждал, поднял руку в приветствии и запричитал:

— Вот, вот! А мы-то ждём! А вот и наш долгожданный гость! Как спалось? Дай то Бог, чтоб сон не в руку… — Он сокрушенно покачал головой и принялся кидать в огонь дощечки.

Макса пробил пот: откуда бомжара мог знать о его сне? Этот сон был настолько реальным, что проснувшись он долго плакал, так и не решившись спросить у мамы, правда ли, что все умерли? Даже сейчас, себе, он не мог задать этот вопрос… Поэтому, то, что о его сне знает дядя Фёдор, испугало до мурашек. Он не стал ничего отвечать, этого и не требовалось. Бомж продолжал раздувать всё ещё тлеющий костерок. Наконец, у него это вышло, и он забрал из негнущихся рук Димона сетку с картошкой и бубня присказку о «страшном» и «не забоисся» начал свой рассказ.

— Вот дела сегодня какие значится… — Он говорил, словно не с ними, словно советовался, или оправдывался перед невидимым гостем. Тем, кто незримо дышал жаром у него за спиной, смотрел с прищуром. Ждал следующего.

И судя по рваной ране на руке и растекающемуся бурому пятну в районе паха у сидящего зачарованно Димона, он и должен быть следующим.

Фёдор хмыкнул и бросил в темноту за спиной: «Э как тебя разобрало… Торописьсся...»

После того как картошку поделил на всех, поплотнее закутался в шубейку, присел у тусклого костерка и неторопливо начал свою историю.

— Смотрю я, значится на себя в зеркало: а там дружок мой — Макар. И он, смотрит на меня. Так в гляделки и играли, пока я руку ему не протянул. А уж как протянул, так меня внутрь и затащило…

Он так буднично об этом поведал, что никто не удивился. А если не удивился, то не испугался. По мнению самого Фёдора это был не порядок! Он запустил руку за отворот шубейки, достал неизменную чекушку: взболтал, выпил. Лицо у него разгладилось, сетка морщин вокруг глаз исчезла, на щеках вспыхнул еле заметный румянец, и голос вроде даже изменился — стал нежный, ласковый:

— А вот это, ребятки и есть моя великая тайна. Вы народ надёжный, свой в доску, никому мой секрет не расскажете. Верно?

Толпа мальчишек утвердительно загудела, чужой секрет выдать это ж последнее дело! Не по - пацански! Фёдор окинул всех пронзительным взглядом:

— Стою я там, в зазеркалье, рядом с собой в обличии Макара, а на той стороне, в тёмном колидорчике, стоит Фёдор. Тот, что упал вместе с Макаром в яму, тот что перо птицы хотел поднять. Я, то бишь стою… И от этих всех сущностей мне дурно стало и страшно. Кто я? Где я? И я — это я? Стоял я так, пока тьма меня не окутала, и обратно в колидорчик не вытолкнула.

Он обвёл всех печальным взглядом и заключил:

— С тех пор я в зеркала и не смотрю. Вот как…

Он примолк, а у Димона волосы на руке зашевелились: вспомнил он, как однажды долго и пристально смотрел в зеркало и ему показалось… А, может, и не показалось… Да, нет! Показалось! Из зеркала смотрел на него чужой мальчик. Волосы, уши, глаза всё было его, Димасика, но при этом пацан этот был чужим.

Фёдор цепко всматривался в сидящего перед ним мальчика: видел, как тот начал елозить, но не от того, что кровавое пятно с паха дотянулось уже до коленок. Елозил он потому, что вспомнил что-то. Фёдор придвинулся чуть ближе и лязгнув зубами продолжил:

— Вытолкнуло меня наружу, упал я, и на стук прибежал дедок давешний. Увидал меня и давай кричать: «Кто ты, мол, таков? Как попал сюда? Пошел прочь и все в таком разрезе!» Я, дуй, не стой, выскочил на площадку, скатился вниз к подъезду, да припустил домой! Прибежал, барабаню, мне сестрица открыла, увидала, заплакала и говорит: «Ах, ты леший лесной! Мать через тебя смерть приняла! Окаянный ты человек! Убирайся прочь!» Ну, это то, что запомнил. Многими словами меня обзывала. А как она успокоилась, расспросил, да понял так: не было меня почитай полгода. Я прикинул и вышло, что в норе пролежал месяца три, а тремя днями показалось… Ещё три месяца в больничке, да в психушке провёл, вот и вышло…

Но тут его перебил твёрдый детский голос:

— Врёшь ты всё. Врёшь! Не слушайте его ребята. Домой идите. И ты, Димон, иди. А мы постоим, подождём. Пока вы не разойдётесь.

Говорил это Генша, а Толик рядом стоял, плечом к плечу.

И, хотя слова его были тверды, как камень, он не мог тягаться с древним ужасом, который вещал через Фёдора. Тот вдруг приосанился, выпрямился, стал выше ростом, намного выше, почти под потолок.

И оттуда, с самого верха, сверкая зелёными глазами, и ощерившись, рявкнул:

— Какой герой выискался! А не твоя ли очередь?

И тут в сарайчике произошло то, чего ни Фёдор, ни тот, кто пришёл с ним, не ждали: Генша вынул мятую, похожую на плоскую тарелку, шапку и нахлобучил её себе на макушку. Тут же, такую же шапку, нацепил и Толик. Они стояли молча, как два былинных героя, словно проросли в землю защитой своего рода. И этот род укрыл их белым платком — невидимым куполом, накрыл и отрезал их и от Фёдора, и того, что стояло за ним.

Свет от костра померк, затем сноп искр взметнулся ввысь и озарил удивленные глаза мальчишек: в тёмном углу, там где стоял топчан, и где его не могло быть, они разглядели огромного трёхголового змея, замершего у моста переброшенного через реку.

Глаза змея сверкали огнём, жгли саму душу, прожигали дыры, пытались дойти до сердца. Ещё миг, другой и они бы не выдержали — сдались, но тут вступил Макс. Бережно достал тряпицу из кармана, и не обращая внимания на вновь закровившие колени, стал ею махать на Фёдора.

Жест был такой детский, такой наивный: как пытаться остановить поезд, набравший скорость, махая ладошкой.

Юрец, Славик, да и остальные замерли в немом восторге: «Во, рыжий, даёт!»

А Фёдор от платка отворачивался, сжимался, старел и делался бесцветным, обычным, грязным бомжарой с всклокоченными волосами и грязными руками.

Всем было невдомёк, что рыжий спасает их, вытягивает из плена безвременья, напоминает им о настоящем, заставляя вспомнить прошлое. И многих проняло: они поднимались с пола и придвигались к Максу ближе. А Генша и Толик, как вкопанные стояли и смотрели невидящими глазами в одну точку. И лишь когда Фёдор стал обычным бомжом, побледнели, сникли, выскочили на улицу, где их тут же затошнило и вырвало. Испуганная толпа вышла следом за ними.

Макса тоже шатало, но его поддержал Юрец: схватил под локоть и выволок наружу.

В сарае кто-то выл, но никто из пацанов не решался заглянуть внутрь. Славик глянул в приоткрытую дверь, заметил белёсый дым, окутавший кресло и не увидев того, кого искал, спросил:

— А где Димон?

Мальчишки пожимали плечами — оглядывались. Димона не было.

— Домой, скорее всего, поскакал. У него папаня строгий, чуть что, на хлеб и воду! А ещё, говорил, что в угол на горох ставит…

Все согласно закивали: точно, домой убёг!

И гурьбой, позабыв о том, что видели и слышали, отправились сквозь поле, мимо кладбища, по домам.

— Варвара Андреевна, погодите! Я хотела спросить, но пока мама Димы тут была, не решилась.

— Ох, голубчик! Димочку очень жалко. Нам всем нужно держаться! И вы — держитесь! Сейчас очень спешу, вы после обеда загляните ко мне, поговорим!

Женские голоса стихли, и настала блаженная тишина.

По поводу тишины что-то такое барахталось в памяти, но всё никак не вспоминалось: вроде тишина — набат, или — слёзы…

Чепуха, какая-то…

«Чепушила»…

Так папа говорит, папа…

В этот раз после сна о женских переживаниях, следом приснился ещё один сон. В нём Макс шёл по огненному мосту. Кругом был туман, дым, смрад, слышался волчий вой, а в руках он нёс меч кладенец.

Такие мечи носили богатыри из сказок, что читала мама.

Широкое лезвие с зазубринами, тяжелый эфес, обмотанный тряпицей пропитанной чьей-то кровью. Само оружие было тяжёлым и мощным, а Макс маленьким и щуплым. Но несмотря на это он легко нёс его, положив на одно плечо. Нёс и думал о том, что наверняка уже не вернётся, надо было маме сказать, куда пошёл…

С этой мыслью — о маме, и проснулся.

И сегодня, впервые с того дня, как вломился в сарайчик, ему не хотелось туда идти.

Фёдор казался волком, пацаны — нерешительными тупицами, истории — детский сад какой-то! Чес слово! Вот его сновидения, заставлявшие путать сон с явью, вот они по настоящему пугали. В них вплетался тихий плач, шёпот, непонятные разговоры взрослых. Слова, пугающие до мурашек под кожей. Всё перемешивалось и валило с ног. Хотелось залезть под кровать, лежать там тихо, и никуда не ходить.

Но он пошёл. Пошёл, потому что Фёдор никакой не волк, и истории у него не страшные, а очень даже обыкновенные, такие в журнале «Юный техник» печатали. Папа журнал выписывал, а Макс от корки до корки читал. И пацаны: нормальные ребята. Обычные школьники. Такие же, как и он.

По полю бежалось легко и дышалось хорошо. Впереди, среди высокой травы, маячила макушка, с успевшими выгореть на солнце волосами, незнакомого мальчика. Юрка, шедший позади, крикнул: «Эй! Рыжий! Подожди меня!», Макс остановился, дождался, протянул ладонь и спросил:

— Здорово! А кто такой спереди идёт? Не знаешь?

Юрец крепко пожал протянутую руку, глянул вперед, ответил:

— Этот? Это Шурик, со второго дома. Раньше они в нашем доме жили, а как бабушка у них померла, так они в её квартиру и переехали. Их много в семье, человек пять, кажись. А бабушка у него профессором была. Вот. Но это он рассказывал, может и врал… А зачем он тебе сдался?

Максим и сам не понимал, отчего пацан так его заинтересовал.

— Ни за чем не сдался. Просто так спросил.

Уже подходили к сараю, когда из него стремглав, с широко раскрытыми глазами, на них выскочили близнецы. На голове у обоих, не понятно как, держались, плоские шапки в форме тарелок. Братья вылетели пулей, кинулись в густую траву, и только их и видели.

И Макс и Юрец изумлённо переглянулись.

Зашли внутрь и поспешность братьев стала понятней: в углу сарая, подсвечиваясь бордовыми и белыми всполохами, чернел мост, а под ним текла река, и вода в этой реке горела.

Макс глянул на товарища и понял: мост и реку тот не видит. Скорее всего, её никто больше не видит, кроме него. И тех, двоих, что сбежали. Настроение сразу испортилось, навалилась тоска и усталость.

Юрец заметил и спросил:

— Ты чего скис? А? Живот заболел?

Макс глянул на свой живот и ахнул: он кровоточил сильно, но боли не было. Коленка болела сильнее, чем эта рана на животе. Макс перепугался ещё пуще: перестал чувствовать, ему не больно! Схватив Юрика за руку, он шепотом стал просить:

— Юрка, ущипни меня! Ущипни быстро!

Была надежда, что это сон, но Юрка ущипнул и стало так больно, что внутри кишки с места на место перепрыгнули!

— Ты, чего?! Обалдел? Больно же!

Юрка выпучил глаза:

— Ну, ты даёшь: сам же просил!

Пока они препирались кресло занял почетный гость: Тимка с третьего класса. А с правой стороны поближе к костру пристроился и тот светловолосый пацанчик, которого звали Шурик.

Фёдор быстро глянул на приятелей, запахнул шубу поплотнее, и начал раздувать костёр. Видение, которое напугало Макса — исчезло, после того, как Юрец ущипнул за руку так, что синяк появился.

Пацаны, пришедшие раньше, сидели на полу и тихо переговаривались. Макс дал себе слово, что больше не станет бояться. Совсем. И никому не даст бояться. Это придало ему сил, и он решительным шагом вышел на середину, к самому креслу, и уселся на пол подле костра.

— Так, так… Так да не так! — бомжара засмеялся, легко и беспечно. Кое-кто из пацанов подхватил и в сарайчике сразу стало светлее.

Фёдор ловко достал спёкшуюся картофелину, попробовал, довольно покачал головой: готово! Ритуал делёжки еды повторился, и пока мальчишки ели, хозяин разглядывал ребят исподволь, незаметно. Почуяв, что Макс следит за ним, скривился, но промолчал. Оглядев всех ещё раз, радостно заговорил:

— А, что, гости дорогие! Не закончить ли нам историю?

Он не ждал согласия, просто произнёс, как часть ритуального заклинания. И тут же продолжил:

— Из дома я в тот год и ушёл. Помыкался по белу свету. Долго. Сколько и сам не помню. Но влекло меня назад. Так сильно, что мочи не стало. И днём и ночью тянет, зудит, хоть волком вой! Белый свет меня не радует, краски жизни блёкнут, тянет меня в пещерку, где товарищ мой остался, да где я птицу увидал...

Макс представил волка, вздрогнул, хоть и обещал себе не бояться. Сжал кулаки, покрепче сомкнул челюсти, насупился и вперил взгляд в рассказчика. А, тот, словно идёт всё, как обычно, продолжал:

— И как-то ночью приснилась мне эта самая птица чудная, что меня в Макара преобразила! Приснилась и заговорила человеческим голосом: «Фёдор! Вижу, что подарок мой тебе не по сердцу пришёлся. Слушай же: есть у меня до тебя дело одно. Если не забоисся, то сможешь службу служить, через неё тебе польза будет и успокоение... Есть в тридевятом царстве тридесятом государстве место одно. Заветное. В это место мост ведёт — волшебный. Мост тот протянут над речкой огненной. Все в это место рано или поздно попадают, но некоторым проводник нужен! Чтобы не заплутали… не потерялись по дороге, да не остались посередине в безвременье… Как ты остался, пока я тебя не нашла… Послужишь службу и сможешь жизнь вечную обрести!»

Тут Фёдор резко соскочил, отбежал к топчану у стенки, и размахивая руками сам с собой начал спорить. Макс навострил уши, пытаясь сквозь тревожный шёпот пацанов хоть что-то расслышать. Получилось не ахти как, только обрывки слов, но и те пустили холодок вдоль спины: «… здесь он, здесь… я чую…» Затем вернулся к костру, сыпанувшему искры по сторонам, уселся на место и бодро продолжил:

— Ну, может, про вечную жизнь я и загнул… Наелся я уже той жизни... Но про службу, всё правда. Но об этом после, как готовы будете...

«Кто готов? К чему?» — тревожные мысли, как канарейки в запертой клетке, метались и не могли найти выход. Макс не отводил взгляд от Фёдора: в один миг он казался старым, добрым, чуть уставшим другом, а в другой миг на него смотрел взъерошенный волк, ощеривший страшную клыкастую пасть, со свисающей через натянутую губу слюной.

Глаза нельзя было закрывать, мальчик знал это, каким-то шестым, седьмым или восьмым чувством. Нужно смотреть в оба! Он понял это не сразу, а вот только теперь: Фёдор играет, заманивает, расставляет ловушки. Все его ужимки, беготня, ритуал с едой, и, особенно это креслице, всё это чёрные дыры затягивающие в мир дяди Фёдора. А его мир — это не сарайчик на отшибе деревеньки, через поле от кладбища. Нет. Его мир больше, темней, страшнее. Тот мир, пару раз, заглядывал своими красными глазами с той стороны моста, переброшенного через невидимую другим реку.

Пока Макс до дрожи в коленках всматривался в бомжа, тот опять прикинулся дядей Фёдором: достал свою чекушку, взболтал, но пить не стал. Отчего-то глянул с тоской, убрал её назад, и вздохнув продолжил.

— Вот вы мне не верите, а зря. Я если и вру, то чуть — для красоты слова. Самые страшные истории они просты и незатейливы. Вот как эта, например: жили - были, не тужили, и в один день взяли и умерли. Как вам история? Страшная? А! Совсем не страшная? А если скажу, что Шурик, ну, вот этот пацанчик, что сидит перед вами и картоху лопает — умер? Поверите?

У Шурика от изумления картоха и выпала из рук. Юрец и остальные потянули шеи взглянуть, а Макс глаз с Фёдора не сводил. Бомжара, хищно улыбался, из-под распахнутой шубы блеснул медальон, ослепивший Шурика и тот, как сомнамбула потянул руку, привстал, сквозь дым схватил светящуюся штуку и заорал так пронзительно, что все уши позатыкали. Макс кинулся ему на помощь: рука державшая медальон была горячая, и никак пальцы было не разжать. Юрец тоже помогал: тянул Шурку за туловище. Тот от боли извивался, пинался, орал матом. Фёдор же стоял уперев руки в бока и смеялся. Жутко, с подвыванием.

И тут дверь, слетев с петель, упала, и в сарай ввалился Генша. В кулаке он держал полотенчико, с нацарапанными на нём словами и знаками. Генша был бледен, нос его ещё больше заострился. Он заскочил, и сразу же стал тыкать белой тряпочкой в глаза Фёдору. Тот перестал смеяться, выхватил тряпицу со словами: «Не по себе шапку меряешь!», откинул её в огонь, тот словно закашлялся, выбросил пепел и сноп искр и, было затух, но потом вновь разгорелся. Генша потеряв амулет замер.

Остальные пацаны, не понимая, что происходит, кучкой сбились в проёме дверей. Доски сарая начали трещать, ходить ходуном, земля вспучилась, и тут веревка держащая медальон лопнула, круглый диск отскочил сквозь дыру в потолке, в самое небо, а затем, набрав скорость, влетел обратно и врезался в середину костровища. Искры отлетели в стороны, и тут уже не только Макс, Генша, но и опешивший Юрец, разглядели прямо за спиной у Фёдора огромного, сверкающего тёмно - зелёной чешуёй трёхголового Змея.

Лапы с мощными когтями впились в землю, из всех трёх открытых пастей несло смрадом и жаром. Красные глаза с щелевидными зрачками вглядывались в толпу. Сквозь отливающую бронзой чешую, временами били синие язычки пламени. Зверь пришёл за добычей, которая ещё не перешла мост, но он уже считал её своей по праву. И жуткими глазами над ощерившейся пастью высматривал следующего!

У троицы, застывшей на рубеже, не осталось выбора: либо принять бой, либо сгинуть.

Макс судорожно вздохнул, достал грязный платок перемазанный кровью, и громко отдал приказ затихшему позади него войску:

— Пацаны! Мать или бабка провожали и каждому в карман сунули оберег! Доставайте! Быстро!

Все послушно зашевелились: сквозь всхлипы и звуки, сквозь причитания «мамочка», его небольшой отряд готовился к битве. Юрец достал перочинный ножик: «Держи, тебе подарочек! Нравится?» — в голове эхом прозвучал материнский голос.

Генша нахлобучил на затылок свою плоскую шапку и из заднего кармана вынул истрепанную книжицу в зелёной обложке.

Пашка, Вовка, Лёха, Игнат, Шурик, Димка, Андрюха, Кузя, Витёк.

У всех в карманах оказалось что-то, что напоминало о маме:

пирожок завёрнутый в бумажку,

булавка «от сглаза»,

пара чистых носков, в спешке засунутая в карман,

большое румяное яблоко,

липкая ириска «Золотой ключик»,

на потрескавшемся ремешке дедовы часы,

свёрнутый домиком рисунок сестры с подписью «любимама братике»,

сшитый маминой рукой очёчник.

Каждый из богатырей сжал в ладони своё оружие и приготовился.

Время, до этого бегущее, остановилось. Костёр взметнув пламя застыл. Фёдор закрывшись рукавом изодранной шубы скрылся в тени. Стены сарая до этого ходившие ходуном разлетелись в щепки. Змей приподнял все три головы, и с высоты своего роста, пахнул на смельчаков огнём и смрадом.

Жар окутал мальчишек, и они вдруг оказались заперты в автобусе, кругом слышались стоны, крики и плач. Было нестерпимо больно. Горячий воздух сжигал лёгкие. Расплавленный металл и пластик кипели, капали на одежду, оставляли жуткие раны на телах. Запах дымящей резины смешивался с запахом горящей плоти и крови.

Макс напрягся, лицо его посуровело, он вдруг стал выше ростом и, вздёрнув к небу обмотанную тряпицей руку, крикнул своему войску:

— Не ссыте — прорвёмся!

И маленький отряд поверил своему командиру: пацаны, насупившись, сгрудились подле, подняли чепуху вынутую из карманов, и вдруг у каждого из ладони стал бить яркий слепящий свет. Этот свет отодвигал огненный шар, трёхголовый пятился, не веря что добыча ускользает.

Змей крутил головами, рычал, пускал огонь, но свет бил сильнее, отражая всё, что посылалось в пацанов. Бело синий свет слепил его, он стал отступать: перешагнул едва тлеющий костерок, пятясь и плюясь огнем взгромоздил тушу на шаткий мост. Ударом хвоста снёс перила слетевшие в горящую воду. Фёдор вжавшийся в оставшийся от сарая угол, злобно глядел на отряд. И в тот самый момент, когда Змей шагнул на дальний берег, а свет перестал бить, из-за спины Юрика выглянул Шурка. Пока пацаны приходили в себя, наблюдая бегство противника, он не мигая, смотрел в середину костра, туда где блеском его приманивал круглый диск. Свет ещё не померк окончательно, лапа Змея ещё стояла на мосту, Фёдор ещё жался в углу, а Шурик оттолкнув Юрку, уже выхватил огненный диск из затухающего костра.

Змей взревел, поднявшись на дыбы.

Волчья шуба свалилась на пол и рассыпалась взметнув тучу пепла. А Шурик упал на четвереньки и взвыл протяжным воем волка-одиночки.

По его телу пробежала дрожь, на лапах отросли длинные когти, череп вытянулся, лязгнула волчья пасть, глаза сузились и загорелись зеленым. Миг и большой матерый волк скакнул к началу моста и загородив проход зарычал:

— Я следующий!

После этих слов он поднялся на ноги, с него схлынуло волчье обличье и на месте Шурика — волка появился дядя Саша: старик с седыми бакенбардами, с ввалившимися щеками, длинными ногтями на грязных руках и почти пустым ртом. Он молча и без сожаления нацепил себе на шею шнурок с горячим диском.

Мальчишки потрясённо молчали, сбившись кучкой за спиной своего предводителя.

Макс утер набежавшую слезу, спросил:

— Ты хочешь остаться здесь?

Во взгляде дяди Саши мелькнула тоска и он ответил хриплым басом:

— Я должен. Ступайте.

Он запахнул шубу поплотнее, чтобы ни Макс, ни Юрик, ни Генша не увидели на его груди страшные шрамы и золотой медальон с мостом и рекой. Бомжара поднял руку, мост за его спиной померк, а Змей скрылся в темноту. Дядя Саша повторил:

— Ступайте. Теперь вы можете уйти.

— Анна Львовна! Анна Львовна! Он очнулся! Очнулся!

Щуплая санитарочка трясла за плечо спящую в приёмном покое на кушетке молодую, но уже седовласую, женщину, и как заклинание повторяла:

— Очнулся! Очнулся!

Та, которую назвали Анной Львовной, подскочила, и полетела по больничным этажам и коридорам пахнущих хлоркой и зелёнкой. Она бежала, теряя наброшенный халат, сумочку, мокрый скомканный платок, и все сторонились, пропускали: если по больнице бегут это либо к радости, либо к горю. Не знали этого только новенькие, такие как Света, попавшая сюда только утром:

— Несётся как оглашенная!

На что старая санитарка заметила:

— А ты её не осуждай! Ой, не осуждай. Мииилаая… У неё в детском два ребёночка лежали… а теперь один лежит… слыхала? Нет? Автобус с детками в пионер лагерь ехал, колесо лопнуло, да почти все поубивались… Кто до сих пор в коме лежит, а кого уж и похоронили… — Она перестала тереть шваброй пол, тайком перекрестилась, и пошептала молитву.

Света ахнула, вспомнила, как почти месяц назад, город вздрогнул от горя: тридцать три мальчика, возрастом от семи до четырнадцати лет, попали в аварию под деревней Калиновкой. Десять детей, вожатая и водитель погибли сразу, на месте.

Тех же, кого достали из горящего автобуса, поместили в специальные палаты, и родных туда не пускали. Разрешали лишь приносить передачки. Мальчики были без сознания, но доктора заметили, что каким то чудом еда исчезает, и у некоторых улучшаются «жизненные показатели». А ещё, мамы и бабушки, по ночам, подговорив сестёр, приходили со свечками и читали молитвы. Приходили по очереди, и скорбно несли свою службу перед реанимационной дверью, прося не только за своего, но и за ребёнка лежащего на соседней койке.

И весь город боялся четвергов.

Почему - то именно по четвергам уходили те, кто не справился.

Те, кто забоялся… Те, кому было здесь слишком больно…

— Мама… Мама… Пить… — сухие губы потрескались. Ногам и рукам было тяжело, голова гудела, но Юрка всё равно звал маму.

Дежурная медсестра схватив трубку внутреннего телефона в панике и ужасе тараторила:

— Николай Виталич! Стрельников пришел в себя! И Давыдов! И Левин! Левин Геннадий, тоже!

На том конце послышались короткие гудки, она кинула трубку на рычаг, промахнулась, и нацепив марлевую повязку, заметалась между кроватями, глядя на пищащие мониторы.

Прибежавший седовласый Николай Виталич, привел за собой целый караван: медсёстры и врачи резво нажимали кнопки на аппаратах, слушали через стетоскопы, внимательно вглядывались в лица, радостно переговаривались. В общем коридоре, за двойными дверями, с надписью «Не входить! Реанимация!», моментально образовался затор из людей в белых халатах. Затем людской ручеёк схлынул, а вокруг больничного забора — наоборот, замелькали редкие автомобили из которых торопливо стали вылезать люди. Через два часа больница была в осаде: народ шушукался, вполголоса говорили: «очнулся… и он, тоже… да… говорят все очнулись...» Многие плакали, не только женщины, но и мужчины тоже. К концу этого длинного дня на балкон вышел усталый главврач и мягким баритоном, подняв руку объявил:

— Граждане! Дети, лежащие в реанимации пришли в себя. Мы перевели, почти всех, в обычные палаты. В тяжёлом состоянии двое: Максим Воротников и Александр Горячев. Прогнозы не очень утешительные, но мы поборемся. У меня всё.

Толпа, до этого затаившая дыхание, выдохнула, а на выдохе молодой мужской голос крикнул в тишину обращаясь к самому небу:

— Пацаны! Возвращайтесь! Мы вас ждём!