Страшные сказки

Еда (Ужасы. Февраль 2014)

ЕДА

Лжецы... Лжецы в белых халатах. Подлые мошенники, умело скрывающие свой непрофессионализм за витиеватыми фразами и сложными медицинскими формулировками. О, сколько их набралось в моей копилке! Врачи муниципальных больниц и работники дорогих частных клиник − все одно! Все − лжецы.

Очередной такой "специалист" сидит сейчас прямо передо мной. Доктор упорно делает вид, что внимательно слушает, кивает плешивой головой, но я-то знаю − едва ли мои слова доходят до его сознания. Весь лоснящийся, сытый, дородный и мягкотелый, он небрежно откидывается на спинку дорогого кожаного кресла и, нахмурив брови, шумно выдыхает. Лучший врач лучшей частной клиники... Моя потрепанная медицинская карта лежит перед ним. Эскулап со скучающим видом пролистывает несколько страниц, внимая моему рассказу о симптоматике, бесчисленных анализах крови, мочи и кала, результатах МРТ и прочей диагностики. Мой случай не вызывает у "специалиста" должного интереса − это очевидно. Эскулап то и дело бросает нетерпеливые взгляды на настенные часы. Как же − его рабочий день давно подошел к концу, весь персонал разбрелся по домам и только он, бедный несчастный, остался выслушивать бредни припозднившейся пациентки.

− Вы говорили, случай сложный, − сцепив пальцы в замок, заявляет с важным видом.

− Да, именно так, Константин Давидович. Мне рекомендовали обратиться именно к вам, − обреченно отзываюсь я.

− Ну, знаете ли, милая барышня, − причмокнув языком, начинает "лекцию" светило медицины, − ничего экстраординарного в вашем случае не наблюдается.

Ожидаемо. Банально. Душно и бессмысленно. Я уже знаю, что он скажет дальше. Знаю, но молчу. Выжидаю. Слежу внимательно за мимикой, жестами, движением глаз. Улавливаю интонации.

Нельзя его спугнуть!

Равнодушный взгляд небрежно скользит по мне. О! Я знаю, что он видит. Я сама вижу это каждое утро в зеркале, в отражениях витрин, в окнах проезжающих машин. Ежедневно чувствую спиной, как оборачиваются вслед прохожие. Стиснув зубы, терплю, как отморозки в открытую смеются, показывают пальцем, или украдкой снимают на телефон, чтобы потом выложить меня красивую на безграничных просторах Сети.

Для меня не секрет, что сейчас я мало напоминаю человека: всего лишь обтянутый кожей скелет, с тонкими, словно тростинки, руками и ногами, выпирающими ребрами и лопатками. Пугающая, противоестественная худоба моя бросалась в глаза и заставляла делать ложные выводы о состоянии здоровья. Вот и Константин Давидович туда же. Эх... Жаль. Мне его так хвалили!

Надеюсь, в главном он не разочарует.

− Давайте-ка, я расскажу вам, милая барышня, как все обстоит. − Доктор, поёрзав, удобнее устраивается на широком кожаном кресле. Сцепляет пальцы в замок и смотрит на меня, как на безмозглую курицу. − Полагаю, вы пережили некий стресс, после чего вас перестал устраивать собственный внешний вид. Вы начали отказываться от еды. Сначала ограничивали себя в малом, но потом процесс похудения вышел из-под контроля. Пропал аппетит, ухудшилось самочувствие... Так ведь? Это типичный случай анорексии. Наитипичнейший! Таких как вы − тысячи. Поверьте моему опыту!

"Это таких как ты − тысячи, − думаю, разочарованно разглядывая собеседника и пропуская нотации мимо ушей. − А я такая одна".

Мой случай уникален. Зря Константин Давидович слушал меня без должного внимания. Ой, зря.

Сытый, наглый, самовлюблённый, обалдевший от собственной важности и напрочь утративший инстинкт самосохранения. Как все они...

− Мы, разумеется, проведем полное обследование. Предстоит сдать анализы, назначить лечение, подключить консультации с психологом. − Как все ему подобные, Константин Давидович за версту чует возможность подоить клиента и явно не собирается её упускать. − Но, милая барышня, надо помнить, что самое главное в вашем случае − еда. Да, да, − еда! Правильное питание. Начнете как следует кушать − вернёте нормальную жизнь. Вы меня услышали? Вы со мной согласны?

− В этом − безусловно, − растягиваю губы и с удовлетворением отмечаю, как мой собеседник вздрагивает и спадает с лица от моей плотоядной, хищной улыбки.

Я голодна.

Провожу по зубам языком и чувствую, как они заострились. Пора...

Резкий и ловкий прыжок. Мой стул с грохотом отлетает в сторону, а сама я мягко приземляюсь на стол, прямо перед оцепеневшим доктором. Опускаюсь на корточки и, опираясь на руки, наклоняюсь к сальной физиономии эскулапа так близко, что от горячего дыхания запотевают толстые стекла его очков. Чуть склоняю голову набок и заглядываю в глаза жертве. Скалюсь. Утробно рычу.

Константин Давидович боится. Его трясёт, как в лихорадке. На лбу выступает испарина, и соленые капли пота аппетитно блестят на лоснящейся коже.

Страх... Как он прекрасен! Трудно представить лучшую приправу, чем адреналин в крови.

Хрипло смеюсь, созерцая свой ужин. Смех смешивается с глухим рыком.

− Ты − моя еда! − шиплю я и, прежде чем врач успевает вскрикнуть, рвусь вперед и вонзаю клыки в глотку специалиста.

Густая ароматная кровь заливает стол, капает на пол. Когтистой рукой я вырываю язык из разодранного горла. Доктор валится с кресла лицом вниз. Под Константином Давидовичем медленно расползается красная лужа. Я нависаю над распростертым телом и с наслаждением приступаю к трапезе.

Насыщение... Великолепное чувство! Слаще оргазма, упоительней эйфории от наркотика. Мои ладони черпают кровь, зубы рвут мягкую плоть. Потрясающе! Какая замечательная печень! Похоже, эскулап не злоупотреблял спиртным или не пил вообще. Отсутствие физических нагрузок, большой заработок и сытая жизнь превратили уважаемого Константина Давидовича в настоящий деликатес − никаких жестких сухожилий, мясо нежное, сочное, правда, немного жирное.

Наконец, голод отступает. Я поднимаюсь, и, слизывая кровь с пальцев, бросаю взгляд в зеркало над рукомойником. Болезненная худоба стремительно исчезает: во всех нужных местах появляются необходимые округлости и выпуклости. Щёки розовеют, волосы становятся густыми и падают на плечи упругими волнами. Я довольно улыбаюсь отражению. Спасибо за лечение, Константин Давидович! Век вас не забуду.

Прихватив потрепанную медицинскую карту и пухлый бумажник жертвы, я выхожу в окно. В теплую майскую полночь, наполненную пьянящими ароматами жизни.

ФЕВРАЛЬ 2014

Жадность (Мистика. Август 2014)

ЖАДНОСТЬ

Когда Илья Михайлович Скворцов, сын учительницы и фрезеровщика, подавал документы в университет по направлению подготовки "финансы и кредит", он грезил о головокружительных перспективах: стабильной работе, высокой зарплате, хорошей машине, отдыхе на Кипре... Но жизнь внесла свои коррективы. После окончания ВУЗа все его потуги устроиться в какую-нибудь, пусть даже самую захудалую, контору заканчивались одним и тем же: "Извините, нам нужен сотрудник с опытом работы по специальности не менее трех лет". Никого не интересовал его красный диплом, и Илья, отличник из отличников, нанялся курьером в службу доставки "Экстра". Скудной зарплаты едва хватало на оплату съемного жилья, а питался Скворцов вообще от случая к случаю. Все его честолюбивые мечты и замыслы теперь сводились к одной короткой, но очень точной формулировке: "Деньги".

Деньги, деньги, деньги...

С мыслями о них он засыпал и просыпался, постоянно ломая голову над тем, где их взять. Но, читатель, не торопись осуждать несчастного юношу и обвинять бедолагу в чрезмерной меркантильности! Ведь деньги ему были действительно нужны. И не просто нужны, а жизненно необходимы. Ведь Илья влюбился. Беззаветно и безответно, как бывает только в двадцать с небольшим. Его избранница, голубоглазая хохотушка Мариночка, работала в той же "Экстре" оператором. Близился ее день рождения, и Скворцов, отказывая себе во всех удовольствиях, до которых молодость так охоча, из кожи вон лез, чтобы скопить нужную сумму на подарок − изящный перстенек с камушком в виде сердечка. Однако денег отчаянно не хватало...

И вот однажды, в чудесный майский денёк, такой редкий для хмурой Москвы, очередной клиент − лысый пузатый старикан с цепкими черными глазами ястреба и неизвестным акцентом, предложил Илье столь щедрые чаевые, что Скворцов на мгновение потерял дар речи.

− Десять тысяч за доставка, − с самым серьезным видом заявил старикашка, протягивая Илье листочек с адресом. − И есть еще условие. Один интересный условие. И также предполагает вознаграждение. Причем куда более щедрый! Но я не знать, согласитесь ли вы... Справитесь ли...

Голос лысого клиента был полон зловещей интриги.

− Вы ведь надежный человек... Илиа? − лукаво прищурившись, поинтересовался клиент.

− Д-да... − не слишком уверенно отозвался Скворцов и вздрогнул, но потом вспомнил, что имя большими синими буквами написано на бейдже. − Конечно, надёжный. Диктуйте свое условие. Я справлюсь.

− Вам предстоит доставить книга. Книга лежит в гостиной на столике в мой особняк. Вот, кстати, ключи. Это очень древний, очень редкий и дорогой книга. Вы понимаете меня? Очень-очень дорогой! Возможно, даже дороже ваша жизнь. И моя жизнь − тоже. Привезите мне мой книга − и я платить вам десять тысяч. Но если вы ни разу не откроете мой книга, ни разу не заглянете в неё − я платить вам втрое больше. Я платить тридцать тысяч!

"Тридцать косарей за простое "не открывай мой книга"!"− думал Илья, ликуя. Он мчался на всех парах по весенним улицам Москвы и впервые за долгое время улыбался своим мыслям. К черту перстенек с сердечком! Он увезет Мариночку куда-нибудь, где они будут предаваться страсти в режиме "Всё включено"!

Все вокруг казалось Скворцову праздничным и нарядным, словно город радовался его удаче вместе с ним. Зеленели парки и аллеи, весело звенели трамваи, аромат черемухи кружил голову, солнце сияло над верхушками небоскребов. Ах, как прекрасна весна! Как прекрасна молодость!

А вот и он − нужный поворот, тот самый адрес. Уединённый дом особняк, окруженный дорогущим кованым забором. Огромные французские окна, ухоженный палисадник, искусственный пруд с золотыми рыбками...

Скворцов отключил сигнализацию на входе (код был предусмотрительно записан на листочке с адресом), открыл дверь и ахнул.

Если внешний вид дома деликатно намекал на состоятельность лысого клиента, то внутреннее убранство вульгарно кричало об этом: повсюду сплошной мрамор и позолота, антиквариат, раритет и куча новомодных штучек.

− Вот жмот! − пробубнил Илья себе под нос. − Тридцать тысяч! Мог бы и больше дать. Денег-то видать куры не клюют.

Скворцов нашел книгу ровно там, где и говорил старик-иностранец. Просторная гостиная, оформленная в светло-бежевых тонах, могла похвастаться шикарным камином, подле которого лежал мех какого-то неведомого зверя, а также высоченными полками, сверху донизу забитыми книгами в потёртых кожаных переплетах. В центре комнаты величаво, точно белый индийский слон, расположился здоровенный кожаный диван, а рядом − крохотный резной столик красного дерева. На нём-то и лежала его с Мариночкой путевка в Сочи на уикенд!

Илья взял книгу в руки. Тяжелый древний фолиант. Обложка, инкрустированная полудрагоценными камнями, почернела от времени. Яшма и малахит образовывали замысловатый узор в форме глаза. Надписей Скворцов не обнаружил, увидел лишь дату на корешке − одна тысяча шестьсот шестьдесят шесть...

"Очень-очень дорогой книга! − пронеслось в голове. − Возможно, даже дороже ваша жизнь!"...

− А он готов заплатить только тридцать! − возмущенно воскликнул Илья и провел ладонью по истерзанной веками поверхности фолианта. Возможно, книга стоит миллионы. Возможно, коллекционеры со всех концов мира будут бороться друг с другом за право выкупить ее. Возможно...

А что, если нет?

Не исключено, что это всего лишь мемуары какого-нибудь маньяка-графомана, помещённые в красивую состаренную обложку исключительно ради понтов. А может, поваренная книга, любовный роман, личный дневник или еще какая-нибудь ересь... Вариантов масса.

Скворцов скрежетнул зубами. Ему показалось, что малахитовый глаз смотрит на него с вызовом и презрением: "Что, мол, жила тонка? Так и будешь всю жизнь развозить китайскую еду и подгузники! И состаришься на своем мопеде! И мира никогда не увидишь. Пределом мечтаний станет Анапа раз в пятилетку. И Мариночка никогда тебе, неудачнику, не даст!".

− Ах, ты ж, чтоб тебя! − рявкнул Илья, и решительным движением охотника за сокровищами откинул затертую обложку, обнажая первый желтый лист...

И тут книга ожила. Она дернулась и вырвалась из рук курьера-похитителя. Раскрылась на середине, и на страницах закружился водоворот из черных, красных и золотых сполохов. Скворцов не успел даже вскрикнуть "Мама!", а неведомая сила уже втянула его внутрь. Фолиант захлопнулся. Малахитовый глаз на обложке закрылся...

Из смежной комнаты не торопясь вышли двое. Лысый старикан-иностранец в сопровождении молодого человека, которого проще всего охарактеризовать словами классика: "Юноша бледный со взором горящим".

− Ну-с, мой дражайший преемник, − протянул старик уже безо всякого акцента, − принцип работы с Чёрной книгой предельно прост. Тёмное могущество на ее страницах поистине безгранично, но книге надо питаться. Необходима жертва, мой дорогой друг. Но жертва добровольная. Исключительно по собственному, так сказать, желанию, − старикан ухмыльнулся и хлопнул бледного юношу по плечу. − Но не беспокойся. За последнюю сотню лет мне ни разу не пришлось никого уговаривать...

Финалист конкурса Антология Ужасов

Август 2014

Дядюшка Ау (Ужасы. Февраль 2014)

ДЯДЮШКА АУ

Заброшенный, позабытый всеми советский недострой громоздится посреди унылого пустыря. Пустые глазницы окон созерцают слякотный сумрак ноябрьского утра. Гулкое эхо бродит по тёмным лестничным маршам. Промозглые сквозняки сочатся в щели между плитами, заставляя стонать железобетонные перекрытия. Жизнь навсегда покинула обшарпанные серые стены.

А может, ее здесь никогда и не было?

Тонкие длинные пальцы скользят по облупившимся перилам, мягкие лапы еле слышно ступают по сколотым кособоким ступеням. Мохнатое тело поднимается все выше и выше, пролёт за пролётом. Следом волочится длиннющий крысиный хвост. Существо не отбрасывает тени − так уж заведено: где нет света, не появится и тень.

Вот и последний этаж. Грузное мохнатое нечто, кряхтя, переступило через высокий порог. Покрытые серой шерстью уши чуть заметно дрогнули. Лукавые кошачьи глаза сузились.

− Эй, шуршунчики! Что же не встречаете дядюшку? − скрипуче протянуло неведомое страшилище.

Не успели слова растаять в смрадном воздухе, как тьма вокруг вздрогнула и рассыпалась на тысячи крошечных комочков. Маленькие чёрные пушистики сползались к лапам чудища. Шуршунчики невнятно щебетали, егозили и подпрыгивали, приветствуя долгожданного гостя. Их красные глазенки слабо мерцали, шёрстка топорщилась.

− Шурх, ш-ш-шурх, ш-ш-шу-урх! Дядюшка Ау! Дядюшка Ау! − раздавалось со всех сторон. − Что ты нам принёс? Что принёс?

− Ээ внучатки, − монстр запустил руку в живой водоворот копошащихся тварей и ласково поскреб парочку шуршунчиков острым длинным когтем, − я вас, родненьких без гостинца не оставлю. Оголодали совсем? Ну, ничего, ничего... Сегодня устроим пир на весь мир! Выгляньте-ка в оконце − во-о-он там, на подходе наше угощение!

Черные пушистые комочки тут же облепили потрескавшийся подоконник. Отсюда, с высоты десятого этажа, было отчетливо видно, как через бурьян засохших вётел к входу пробирались двое...

− Человеки! Человеки! − дружным хором запищали шуршунчики.

− Человеки. − Кивнул Дядюшка Ау, и шерсть на его морде вздыбилась. − Вот они меня позовут, и я их вам приведу.

− А если не позовут? − заволновались "внучатки". − Если не позовут, Дядюшка?

− Позовут, позовут. Всегда зовут...

***

Мрачная серая громадина возвышалась на фоне свинцового неба. Крышу венчали гигантские покосившиеся буквы: "Слава труду!". Над пустырём, с надрывным карканьем, кружило воронье.

− Паша... Т-ты уверен? − совсем молоденькая девушка, почти еще девочка, застыла в дверном проеме.

− Уверен! − коротко буркнул парень. − Только такие места и надо исследовать, если настоящим сталкером стать хочешь. Фонарик давай, трусиха!

Щёлкнуло. Длинный луч пронзил глухую завесу мрака. Паша смело ступил внутрь и замер... Обострившийся в темноте слух уловил еле различимые скрипы и шорохи. Что это? Крысы? Бомжи? Призраки? Мальчишка подёрнул плечами, силясь вернуть самообладание.

− Эй, кто там? Отзовись! Ау! Ау-у-у-у! − крикнул Паша.

− Ау-у-у-у! − подхватила его спутница.

− Ау-у-у-у... − откликнулись пустые коридоры...

Заброшенный, позабытый всеми советский недострой громоздится посреди унылого пустыря десятки лет. Жизнь навсегда покинула серые стены. А что появилось вместо нее − никому неизвестно...

Февраль 2014

Этюд с оттенком паранойи (Психоделический триллер, Сплаттерпанк. Март 2017)

Жанр: Сюр, нуар, психодел, триллер, сплаттерпанк

Параноидная шизофрения – наиболее распространенная форма шизофрении, которая характеризуется бредом, галлюцинациями, бредовыми идеями и ограничением социальных контактов.

Я никогда их не боялся. Никогда.

Даже когда понял, что они...

Даже когда понял, кто они.

Куроголовые отличались медлительностью. Двигались, как сомнамбулы, пробираясь сквозь серый кисель повседневности. Они отражались в зеркалах, витринах, в стеклах проезжавших машин. Страшно. Мерзко. Но я привык. Привык видеть исполинские куриные туши вместо глаз и улыбок.

Раньше разглядеть такую тварь в толпе было непросто: мелькнёт и исчезнет. Думаешь: "показалось". Теперь же на шесть человек приходилось трое куроголовых.

Неповоротливые. Безликие. Бледно-розовые, с едва проступающей под тонкой пупырчатой кожицей синевой. Они не издавали звуков. Не отбрасывали тени.

Твари понимали, что я их вижу. Я стал помехой. Мишенью. Меня караулили у подъезда, провожали до станции метро, сопровождали в офис и обратно. Они приходили в бар, где я проводил субботние вечера. Садились за столик в тёмном углу и, пока грудастая брюнетка ласкала микрофон томным контральто, наблюдали...

Куроголовые следили за мной, но не трогали. Боялись? Маловероятно.

Ждали? Возможно. Но...

Бездействие врага - это всегда шанс. И я его не упущу.

Сегодня за мной увязались двое. Как всегда, одеты с иголочки: чёрные костюмы, белые рубашки, галстуки. Остроносые туфли, начищенные до зеркального блеска... и растопырившие крылья куриные туши на месте голов.

Твари умны: держатся на почтительном расстоянии. Бредут, глубоко засунув руки в карманы. Делают вид, будто я им неинтересен. Хитро. Но... не на того напали!

Я ускорил шаг. До места оставалось два квартала. Куроголовые отстали, а впереди показался нужный проулок. Из тех, что приличные люди обходят стороной: зловонный, тёмный и узкий, как кишка. На окнах первых этажей - решётки. Фонари разбиты. Мусорные баки опрокинуты. Смердит мочой, рвотой и страхом. Моим страхом. Я боюсь. Боюсь, что ничего не выйдет. Но уже поздно что-то менять: решение принято.

Сумерки почти скрыли выцветшие буквы на ветхой двери: "Видеопрокат". Сюда мне и надо. Я задержался на пороге: наспех выкурил сигарету и втоптал малодушие в грязь вместе с окурком.

Пора.

Внутри царил полумрак. Не уютный, но давящий. Заплесневелый, затхлый полумрак сырого подвала. Коробки с дисками громоздились на единственном столе. Хозяин проката - лысеющий бугай с косматыми баками - навис над прилавком, уперев в столешницу пудовые кулаки. Пару секунд здоровяк сверлил меня взглядом, холодным и цепким, как репей, а потом указал на диски кивком головы.

Он понял...

Я кивнул в ответ и шагнул к столу. Первым в руки попал фильм Линча "Шоссе в никуда". Не пойдёт. "Из ада" с Джонни Деппом - неплохой вариант, но калибр мелковат. "Дьяволицы"... Тот самый, пятьдесят четвертого. Возможно. Надо подумать. "Посылка" с Камерон Диас - вообще мимо: нужно нечто совсем другое. Совсем... Вот оно! Хичкоковский "Психо". В самый раз. На обложке Мэрион Крейн хмурила брови, вцепившись в руль. "Решайся", - говорил её взгляд. И я решился.

Коробка оказалась пуста. Так и должно быть. Так задумано. Я сунул туда деньги: шесть хрустящих фиолетовых бумажек. Планы на отпуск, машину, ипотеку и Бог весть на что ещё отправились в пустую коробку из-под диска. Но рука не дрогнула. Разве можно сомневаться? Разве можно жалеть, когда кругом - куроголовые?

Хозяин проката принял "Психо" из моих рук и хмыкнул:

- Отличный выбор. Пользоваться умеешь?

Я кивнул, и здоровяк скрылся в подсобке.

***

Ночь. Проспект. Рекламные огни. Слепящие неоновые вспышки. Бескрайние витрины бутиков. Дорогие рестораны. Нарядные летние кафе под открытым небом. Шум. Музыка. Взрывы смеха.

Здесь бьётся сердце города. Прогнившего города, из недр которого вышли куроголовые. Вышли, чтобы сожрать добродетель. Растоптать справедливость, выпотрошить милосердие и начинить целомудрие куриным помётом. Но я не позволю. Не позволю. В моих руках последний аргумент. Ultima ratio, против которого бессильны энтимемы. Мой сверкающий клинок... Мой крупнокалиберный дробовик.

Я занял позицию. Фонари обрызгали меня золотым светом. Наверное, сейчас я похож на ангела. Точнее на воинственного архангела, восставшего против древнего зла.

Настал момент, ради которого я жил. Осознание собственной силы пьянило, душа жаждала битвы, а сердце рвалось прочь из грудной клетки.

Мир скажет мне спасибо...

Угольно-чёрное небо вздрогнуло от выстрела. Упал первый куроголовый. Визг и крики заглушили второй залп. Я с наслаждением дёрнул цевьё, выбросив гильзу, и выбрал новую цель. Куроголовые в полицейской форме кинулись ко мне, но мой новый друг плюнул в них свинцом. Полночь окрасилась кровью. Грешной кровью полубезумных тварей. Они разбегались, прятались. Но я настигал их. Настигал и карал. Ведь в этом моё предназначение. Мой катарсис.

Никто не уйдёт живым.

Истерично взвыли сирены. Они отвлекли меня. Сбили с толку. Я повернулся на звук и невольно скользнул взглядом по витрине ювелирного. В стекле отражался кошмар: вооруженный дробовиком психопат расстреливал мужчин, женщин, стариков и детей...

Сотую долю секунды я любовался отражением, а потом разнёс витрину вдребезги. Зеркала всегда лгут.

Финалист конкурса Нео-нуар.

Март 2017

Прощальный поцелуй (Космическая фантастика. Январь 2015)

Я парализован. Изломан. Разбит.

Из вспоротого брюха торчат кишки-провода. Сердце давно остыло, а вены пусты. Носовые прожектора – два гигантских фасетчатых глаза – лопнули, и я почти ослеп. Но титановое тело моё не знает коррозии, а по микросхемам, словно блуждающий болотный огонёк, до сих пор скользит крошечный, едва ощутимый импульс. И я живу. А точнее – существую. Никчемная груда металлолома на холодных камнях безлюдной планеты. А ведь когда-то, давным-давно, одно лишь имя моё заставляло врагов трепетать.

Widowmaker называли меня. Властелин скорби...

Я появился на свет в годы Великой войны, когда две огромные державы не поделили мир и столкнулись, словно грозовые тучи. На землю хлынули кровавые ливни, а люди создавали всё новые и новые машины для истребления друг друга.

О! Как воевали мы – я и моя команда! Мы делали женщин вдовами, детей – сиротами, а от городов после нас оставались обугленные руины. А теперь я сам превратился в развалину. Бесполезную и унылую, как вся эта планета.

Когда система навигации отказала, я боком протаранил скалу, и часть обшивки фюзеляжа отлетела. От гордой, вселяющей страх надписи Widowmaker, осталась только первая часть. Теперь я – Widow. Вдова... Какая ирония, не находите? Я бы мог оценить столь тонкую насмешку судьбы, но, увы – у меня нет чувства юмора, ведь я всего лишь машина.

До аварии, правда, я умел разговаривать. Мой приятный баритон сообщал команде всю необходимую информацию: уровень давления, температуру, скорость полета, возможные угрозы.

– Так держать! – всегда отвечал капитан, ухмыляясь в пышные каштановые усы.

– Спасибо, чувак! – молоденький второй пилот панибратски хлопал меня по штурвалу.

– Молодец, дружище, – рычал басом старый седой штурман.

– Столкновение неизбежно, – последнее, что я сказал им. То был единственный раз, когда никто из ребят не поблагодарил меня.

Система связи, сверхсовременная и ультранадежная (как утверждали разработчики), отказала сразу, как только мы врезались в плотную атмосферу зловещей планеты.

Но вовсе не кошмарная авария стала причиной гибели моих друзей. Их растерзали местные аборигены. Жуткие твари, скажу я вам. Вы когда-нибудь видели мухоловку? Такую мерзкую членистоногую гадость с кучей лапок? А теперь представьте, что она размером с многотонную фуру. А еще комары... Трехметровые, жуткие, с прозрачными тельцами, непомерно длинными тонкими ногами и острыми, как зазубренные пилумы, хоботками. Брррр! До сих пор слышу жужжание где-то вдалеке. Эти гнусы испоганили мне весь корпус, прежде чем добрались до команды.

Команда... Я любил их. Вернее – мог бы, будь у меня то, чем любят.

А теперь они мертвы. Я бережно храню на борту их желтые кости уже много лет и мне грустно. Точнее, было бы грустно, умей я грустить.

Но я просто бесполезный, забытый всеми хлам. Космический мусор. Вдова. И целую острые скалы ущелья, как покойника мужа.

Мой самописец слышал много молитв. Я знаю, что есть рай и ад. Ад, в котором подлецы, негодяи и убийцы обречены страдать вечно. Может быть, эта планета – мой личный ад? Отвратительное место, где нет ни дня, ни ночи. Здесь царит вечный серый сумрак, а из глубоких оврагов поднимается седой туман. Достойная тюрьма для грешника, не так ли? Хотя... Что я могу знать о мучениях, ведь у меня нет души.

Я заприметил его сразу, как только он показался на вершине далекой черной горы. Человек. Окровавленный, в изодранной одежде, он приближался ко мне. Сначала бежал. Потом шел. Теперь – еле плелся, подволакивая распухшую от укуса ногу. В руке человек сжимал бластер... Имей я губы – улыбнулся бы. И не просто, а с иронией: бластер против местной фауны, всё равно, что рогатка против белой акулы.

За беглецом следовал гул. Пока – только гул. Но я знал, что скоро из густого тумана выплывет стая ужасающих гигантских комаров. И тогда настанет конец. Для человека. Не для меня. Эх, жаль парня. Точнее... Ну вы поняли.

Но упрямец всё-таки добрался до меня. Влез в кабину пилота и громко захлопнул люк. Трясущимися руками он принялся беспорядочно нажимать кнопки и дергать рычаги. Смешно. С таким же успехом бедолага мог бы щекотать парализованную ногу. Я ничего не чувствовал. Ни-че-го. На что рассчитывал этот дуралей? Мои жилы забыли даже запах топлива. Хотя... Погодите... Искра жизни всё еще теплилась где-то там, в микросхемах. "Что от нее толку?" – спросите вы. Но не всё так просто. Единственное, что функционировало вне зависимости от моего состояния – система самоуничтожения.

Я собрал волю в невидимый кулак, стиснул несуществующие зубы и послал весь свой остаточный ресурс к заветной красной кнопке под надтреснутым стеклянным куполом. Знали бы вы, как я мечтал нажать её все эти годы! Но у меня нет рук. Красный пластик слабо замерцал. И израненный человек, слава Богу, сразу заметил это...

Раздался треск, глухие удары, препротивнейшее жужжание. Мой корпус качнулся. Насекомые. Им не терпелось разделаться с жертвой, накачать её ядом и насладиться вкусом размякшей плоти. Не удивительно: люди здесь редкий деликатес.

"Ну же, глупыш, что ты тянешь? – хотелось крикнуть. – Давай. Жми! Я даю тебе шанс!"

Каким-то образом, не знаю как, но он услышал. Разбил рукоятью бластера стеклянную защиту и вдарил кулаком по красной кнопке...

Я вновь обрел голос. Загудел сиреной. Замигал предупреждающими огнями. Не ярко, но всё же. Человек уселся на место пилота. Я не возражал. Мы вместе встретили последнюю минуту жизни и первое мгновение смерти.

Мощнейший взрыв разорвал на куски наши тела, превратил ущелье в дымящуюся воронку, а врагов – в плевки омерзительной слизи. Я подарил неприютной планете свой прощальный, горячий поцелуй.

Январь 2015

Финалист конкурса НЕОНУАР-2015

Мечты сбываются (Мистика. Ноябрь 2019)

Узловатые пальцы перевернули карту. Следом − другую. Старуха хмыкнула, скривив тонкие, ядрёно-красные губы.

− Ну, что там? − спросила Лиза, робко заглядывая в расклад. В таро она не понимала от слова совсем, и все эти кубки, девы и прочие повешенные были для неё китайской грамотой, переведённой на Си плюс плюс. Но бабку эту хвалили. Очень. Казарцева из отдела кадров рассказывала, что муж подруги сестры зятя пить на раз бросил. Одного посещения хватило. И взяла бабка немного, по-божески. Тысяч пять вроде, или около того. − Видно что-нибудь?

− Видно, − кивнула гадалка. − Всё видно, как на духу.

Лизу отчего-то бросило в дрожь от такого признания, и она поёжилась. Кто знает, вдруг и вправду всё видно?

Старуха прищурилась, и Лиза нервно сглотнула: до чего жуткая! Прямо настоящая ведьма! Нос крючком, на щеке бородавка волосатая, лицо морщинистое, как чернослив, бульдожьи брыли, кожа на шее и руках сплошь бурыми пятнами покрыта. Бр-р-р... Мерзотная бабка. И смотрит так... прямо рентген!

− Понятно всё с полюбовником твоим, − заявила гадалка. − От и до понятно. Яснее ясного.

− Что? − Лиза подалась вперёд. − Моложе нашёл? Красивее?

− Не-ет, − бабка чуть качнула головой, и оттянутые тяжёлыми серьгами мочки колыхнулись. − В семью вернулся. К жене, к детям.

Лизе всерьёз стало не по себе. Во рту пересохло, под лопаткой противно кольнуло. Не говорила она старухе, что у Вадика семья. Не говорила! Вдруг она и в самом деле...

− А зачем пришла, если сомневаешься?

− Ч-что, простите? − Елизавета заморгала. Таким нереальным казалось всё вокруг: чёрные свечи в полумраке, пресс-папье в виде черепа, перья какие-то, травы пучками... Но страшнее всего − старуха. От одного её вида мороз бежал по коже.

− Спрашивай, говорю, что хотела, − гадалка принялась тасовать карты. − У меня до семи весь день по минутам расписан, а ты сидишь, глазами хлопаешь.

− Я... он... − промямлила Лиза, но всё же взяла себя в руки. − Он же... Вадик не любит её! Жену свою. Совсем-совсем не любит! Он мне столько всего рассказывал! Она же скандальная, склочная, и не понимает его.

− А ты, стало быть, понимаешь?

− Понимаю, − твёрдо заверила Лиза. − Мы с ним на одной душевной волне. А жена его, Марина... Она уже старая, ей почти сорок, к тому же после рождения второго ещё и располнела, а Вадик любит стройных. Стройных и высоких. Как я.

− Любил.

− Что? − Лиза округлила глаза. − То есть как... "любил"?

− А так, − старуха смерила её взглядом. − Он теперь, кроме супружницы законной, ни на кого не взглянет.

Елизавета непонимающе нахмурила брови, а бабка, как ни в чём не бывало, продолжила тасовать колоду.

− Приворожила она его.

− Приворожила?

− Как есть, приворожила, − кивнула гадалка. − Приворот сильный. Действенный. Как говорится, на века.

У Елизаветы ёкнуло сердце. Как же так? Не может она потерять Вадика! Никак не может! Да, он состоятельный, у него своя фирма, шикарная машина, две квартиры в Москве и огромный дом в сосновых лесах под Воронежем − но это же всё пустяки! Главное − они на одной волне! Она его любит! А он любит её! Их сердца бьются в унисон! Он обещал купить ей мазду!

− Сделайте отворот! Прошу вас! − взмолилась она. − Я заплачу! Деньги есть!

− А толку? − вздохнула бабка. − Отверну я его, а дети назад потянут. В семью. Детей без отца оставить − страшный грех. К тому же, сила нужна недюжинная, чтобы от родной крови отвратить. Мало кто такое сумеет.

− А вы... можете? − Лиза понизила голос.

− Могу, − просто ответила старуха. − Я много чего могу. Да только незачем тебе это.

− В смысле?

− В коромысле! − отрезала старая ведьма и сверкнула глазищами. − Сама подумай, глупая − он же со временем за каждой юбкой волочиться начнёт. Такая уж у Вадика твоего натура. И не спорь, карты врать не станут: загуляет твой Вадик, как пит дать − загуляет. Что тогда делать будешь? Ко мне раз в полгода за приворотом бегать? Без штанов останешься. Услуга недешёвая, а благотворительностью я не занимаюсь.

− Пусть так! − взбеленилась Лиза. Речь шла о её женском счастье − что старухи в этом понимают? Ничего! − Мне всё равно!

− Так ведь запьёт же, если с приворотами частить. Придётся блок регулярно ставить.

− Я согласна!

− От такого воздействия мужская сила истощиться может. Оно тебе надо?

Елизавета закусила губу и задумчиво нахмурила брови. Вадик и так в постели ни разу не Тарзан, а тут ещё... Хотя стоп!

− А потенцию наколдовать можно?

Гадалка закатила глаза и фыркнула.

− Ну, знаешь... Не многого ли хочешь? − она принялась загибать скрюченные пальцы с пожелтевшими ногтями. − Чтоб развёлся, от детей отказался, про измены забыл, пить бросил и горячим стал, как жеребец трёхлетка! Я ничего не упустила?

Лиза задумалась.

− Ну... так... ещё кое-что по мелочи. Чтоб похудел, лысеть перестал, качаться начал... Можно?

Бабка поскребла в затылке.

− Ну... технически − да, но...

− Что, "но"? Говорю же − деньги есть!

− Не в деньгах дело, − покачала головой ведьма. − Силы на это нужны и время. Сил у меня предостаточно, а вот времени... Помимо тебя − клиенток тьма тьмущая! И у многих проблемы похлеще твоей. Гораздо. Так что, увы...

Она сочувственно развела руками.

И тут Лизе пришла в голову совершенно безумная, но весьма рациональная идея.

− А я... − осторожно начала она. − Я сама − смогла бы...?

− Что? − ведьма, казалось, потеряла к ней интерес: нацепила очки, залезла в телефон и увлечённо набирала сообщение.

− Ну... − Елизавета облизала губы и, набравшись смелости, выпалила: − Колдовать.

− Ты? − бабка оторвалась от мессенджера и посмотрела на неё, как на умалишённую. − Колдовать? Не смеши. Ты даже молоко прокиснуть не заставишь.

− А если... − Лиза сузила глаза. − Если вы сделаете меня ведьмой? Вы же можете? Наверняка можете! Сделайте меня сильной, как вы! Чтобы я сама могла...

− Мужикам головы дурить?

− Мне нужен только Вадик! − оскорбилась Лиза.

− Ну, допустим, − старуха откинулась на спинку стула и сцепила пальцы в замок. − Допустим, я наделю тебя силой. А что ты дашь взамен?

− Деньги! − выпалила Лиза. − Много денег!

Бабка отмахнулась.

− Презренные бумажки. Кому они нужны?

Елизавета глянула исподлобья.

− Тогда назначьте свою цену. Я... согласна на всё ради любви.

− Опасное заявление, − гадалка премерзко ухмыльнулась. − Прямо-таки на всё?

Лиза кивнула, хотя в памяти настойчиво крутился сюжет "Русалочки", где ведьма забрала у дочери морского царя голос.

Вдруг эта тоже такое учудит?

− Нет, голос мне твой ни к чему, − старуха мотнула головой, а Елизавета приоткрыла рот.

− Вы что же, и мысли читаете?

− Ты тоже сможешь, − кивнула бабка. − А ещё обретёшь способность предсказывать будущее, видеть потаённые желания людей и управлять ими, подчинять неупокоенных духов, насылать порчу, влюблять, разлучать, заставлять мужчин терять рассудок от похоти. Ну как? Впечатляет?

Впечатляло. Даже более чем. Подобные навыки сделали бы жизнь куда проще и затейней. Но...

− Назовите цену, − внезапно севшим голосом проговорила Лиза.

− Хм-м-м... − протянула старуха и поскребла дряблый подбородок. − Я поделюсь тем, что у меня в избытке, а взамен возьму то, чего вдоволь у тебя. Идёт?

− И... чего у меня вдоволь?

− Не знаю, − заявила бабка и смешно выпучила глаза. − Ещё не решила. Я сегодня вся такая спонтанная!

И вдруг Лизе стало пакостно. Гадко, мерзко и обидно до слёз. Да старуха попросту мозги ей пудрит, а она и уши развесила! Мысли она читает, как же! Вся её эзотерика − набор случайных совпадений и подкисших аксиом кухонной психологии, только и всего!

И, дабы окончательно убедиться в бредовости происходящего, Елизавета задала последний, решающий вопрос.

− А на метле я летать смогу?

− Это опционально, − на полном серьёзе ответила гадалка.

Вот же старая карга!

Елизавета мысленно обругала себя за наивность и поднялась. Вытащила из кошелька пятитысячную купюру и положила на стол перед бабкой.

− Всего доброго.

− А как же наша договорённость? − вскинула старуха нарисованные брови. − Всё ещё в силе?

− А как же! − ядовито выцедила Лиза. − Получите всё, как только так сразу!

Она вышла, громко хлопнув дверью, а бабка снова взялась за колоду. Верхней картой оказался Шут.

Что ж, самое время немного пошалить...

***

Лиза проснулась среди ночи. Ощущение было странным. Нереальным и пугающим. Казалось, будто тело лишилось веса и парило в невесомости.

Невесомость... Глупый сон, не более того. Нет никакой невесомости. Вот она, привычная спальня: серебристо-серые гардины, лампа на тумбочке, шкаф...

Всё, как всегда.

Лиза пошевелилась, пытаясь устроиться удобнее, и ощутила на щиколотках тёплую мохнатую тяжесть: обожаемый кот Сникерс по обыкновению устроился в ногах. Он тоже пробудился, когда она заёрзала.

− Не спишь? − спросил кот и переместился ближе к подушке, а Лиза открыла рот в беззвучном крике.

Кот! Её кот говорит! Кот разговаривает с ней! Серьёзно?

Она тряхнула головой, чтобы прогнать наваждение, но ничего не изменилось. Наоборот, стало только хуже.

Помимо кота, явно настроенного продолжить беседу, Лиза разглядела на потолке и стенах странные тени. Кто именно их отбрасывал, она так и не поняла, но испугалась знатно. Длинные, с прогалами на месте глаз и рта, они колыхались и, вроде бы, даже тихонько подвывали.

Елизавета ощутила приближение инфаркта...

− Может, слетаем на озеро, пока дождь не зарядил? − предложил Сникерс и спрыгнул с кровати. Потянулся. − Давно мечтал развеяться! Поднимайся. Полетели.

Он коснулся лапой двери, и она распахнулась. На пороге возникла метла. Самая что ни на есть аутентичная. Она стучала рукоятью о ламинат, подпрыгивала и подрагивала. В общем, всячески выражала желание рвануть навстречу приключениям.

− М-м-м... − промычала Лиза. − М-м-м... мамочки!

Мельтешащие тени-призраки, говорящий кот, метла... Она что, реально стала ведьмой? По-настоящему?

Получается, бабка не соврала! И она, Лиза, отправится сейчас летать на метле, а как вернётся − заставит Вадика бросить старую толстую жену и купить путёвку на Бали! А ещё шубу! И мазду! И...

О! Надо выбрать, что надеть! В чём там обычно на шабаш летают?

Елизавета замерла перед платяным шкафом с тремя зеркальными дверцами и похолодела.

Она не могла ни вскрикнуть, ни пошевелиться, и только слёзы градом катились по щекам. По дряблым, покрытым россыпью коричневатых точек щекам. Глаза лишились цвета. Кожа обвисла. Волосы поседели и стали такими редкими, что тут и там виднелись проплешины да залысины. Грудь − шикарные упругие буфера третьего размера − напоминала теперь сдувшиеся после бурных именин воздушные шарики...

Задышав часто, рвано и хрипло, Лиза принялась шарить по изменившемуся телу корявыми узловатыми пальцами. Несчастная уже вознамерилась заорать в голос и, возможно, даже завыть, но айфон предательски пиликнул, едва она открыла рот.

"Любимая! − писал Вадик. − Я принял решение. Не могу без тебя жить и дышать. Утром подам на развод, а сейчас еду к тебе. Буду минут через десять. Доставай шампанское из холодильника и снимай трусики. Ночь будет жаркой: я голоден!".

Ноябрь 2019

...Пока спит тихо... (Мистика/Фантастика. Март 2022)

...ПОКА СПИТ ТИХО

Мистика/Фантастика/Недалёкое будущее

Нелепая бледная баба в бесформенном свитере, клетчатой юбке и идиотских стоптанных угги поправила сползающие с носа роговые очки. Седоватый пучок на её затылке растрепался и кренился набок. Плотные шерстяные колготы сморщились в районе колен.

– Здравствуйте, – сказала она, и Николай нахмурился. – Вы майор Черкасов?

– Он самый.

– Николай Павлович?

– Проходите. – Николай посторонился и выразительным жестом пригласил чудную барышню в кабинет, но та застыла на пороге.

– Вы лучше так не делайте, Николай Павлович. А то ведь не удержусь и действительно зайду. – Она снова поправила очки, и Черкасов заметил облупившийся красный лак на коротких обгрызенных ногтях.

"Бомжиха, что ли, какая?" – мелькнула мысль, но барышня быстро развеяла подозрения.

– Я от Сёмина, – сказала страннобаба, и Николай чуть не вытянулся по струнке. Рефлекс, мать его. И мурашки по коже. Ну и ну. От Сёмина... Как правило, фамилию эту произносили шёпотом и исключительно по большой нужде.

– Вы так и будете в коридоре стоять? – спросил Черкасов, прикидывая, зачем к нему определили это чучело.

– Да, – кивнула женщина. – Так безопаснее. Поверьте.

Николай хотел скосоротиться, но... бабу послал САМ. А значит...

– Верю. – Он придвинул к порогу стул и сел. Время близилось к полуночи, и он так нагонялся за сутки, что ноги дрожали. – Очень даже верю.

– Сёмин сказал, вы – здравомыслящий человек. Радо, что так оно и есть.

Черкасов сморщился и потёр переносицу. Всё, кранты, глючит от усталости. А может, давление скакануло: погоду корёжит не по-детски – за каких-то пять минут тёплая апрельская ночь обернулся февральской вьюгой, и ветер выл так, что стёкла дрожали. А теперь ещё и ледяной дождь зарядил. Ужас.

– Вам стул дать? – опомнился он, сообразив, что страннобаба так и мнётся на пороге.

– Не надо мне ничего давать.

– Тогда говорите. – Он закинул ногу на ногу. – В чём суть дела.

Клуша поймала его взгляд.

– У вас позавчера произошла трагедия, – начала она, и у Николая задёргался глаз. – Операция провалилась. Агенты внедрённые погибли. А у одного из них двое детей маленьких.

– Вы неплохо осведомлены, – прохрипел Николай, мрачнея.

Да что за баба такая?

– Я от Сёмина, – тут же повторила она, словно мысли прочла. – Он лично посвятил меня в детали.

– Лично? – удивился майор.

– Да, – кивнула страннобаба. – Меня подключают по особому распоряжению в самых крайних случаях. Сейчас как раз такой. Самый крайний. Вам нужно разворошить осиное гнездо, как выразился Сёмин. Я как раз по этой части. Гнёзда разворашиваю. Специализация такая.

Николай скрестил на груди руки.

– Мы копали под Синдикат два года. – Он кинул на посетительницу хмурый взгляд. – Два года пытались подорвать его работу. Осторожно, изнутри, так, чтобы без лишнего шума и внешних воздействий. Засылали диверсантов, устраивали хакерские атаки, сливали информацию – и чем всё кончилось? Люди погибли, данные утрачены, а Синдикат стоит, как хренова непоколебимая скала!

Он жахнул бы по стене кулаком, да слишком устал и, к тому же, не дотягивался. Поэтому воздержался.

– А теперь приходите вы и заявляете, что справитесь там, где потерпели крах наши лучшие сотрудники. Так, что ли?

Женщина поправила очки и кивнула.

– Именно так.

Черкасов вскинул бровь. От те на те, хрен в томате.

– Вы... точно от...

Мобильник зажужжал в кармане. Николай не сомневался – звонит жена: он третьи сутки не ночевал дома.

Но надпись на экране заставила вздрогнуть.

Сёмин.

– Слушаю, – прохрипел в трубку и машинально приосанился. – Да. Да, у меня. Так точно. Сделаем. Обеспечим в полной мере. Есть.

Он дал отбой. Страннобаба премерзко хмыкнула.

– Говорю же, – сказала она. – Подключают в самых крайних случаях.

– Так что же раньше не подключили?

– Согласовывали долго, – пожала она плечами.

– Что надо делать? – коротко спросил Черкасов.

– Меня нужно доставить в Синдикат...

– Исключено, – перебил Николай. – Слишком опасно.

Она пропустила его слова мимо ушей и начала заново.

– Меня нужно доставить в Синдикат бесконтактным образом. Самым бесконтактным из всех возможных.

Она замолчала. Николай Павлович тоже молчал. Ждал, что она скажет дальше. Да только не дождался. Пришлось говорить самому.

– И... это всё?

– Да.

Он нахмурился.

– Что, совсем всё? Ни оружия не попросите, ни оснащения, ни отряд спецназа с парой танков на подхвате?

– Нет.

– Может, вертолёт? – Черкасов откровенно стебался. Возможно, его просто срубило от усталости, и он бредит.

Скорее всего.

– Вертолёт ни в коем случае.

– Вы в своём уме?

– Вполне, – ответила страннобаба. – А вы?

– Не уверен.

– Сомневаетесь, – гаденько улыбнулась она.

– Сомневаюсь, – не стал отрицать Черкасов. Он много слышал о сверхсекретных программах Центра, но каким боком к ним относится это очкастое недоразумение, понять никак не мог. Не мог, и всё тут.

– Просто доставьте меня в Синдикат. Этого хватит. Поверьте.

Не слишком соображая, что делает, Николай набрал Пашку Антонова. Расторопного малого, которого определил себе в помощники ещё в прошлом году.

– Паш, спишь?

– Никак нет, товарищ майор. Я ем.

– Организуй бронированный возок и чтоб управление с базы. – Черкасов зажмурился и потёр глаза. Как же он устал. Дико просто.

– Без водителя?

– Без, – подтвердил Николай. – И без сопровождения. Только машину. Координаты я задам сам.

– Понял, принял, – бодро отозвался Пашка. – Будет сделано в лучшем виде, Николай Павлович!

– Не сомневаюсь, – буркнул Черкасов и сунул мобилу обратно в карман. – Вы довольны?

– Вполне.

– И вы отправитесь туда? – уточнил он. – Одна?

– Да.

– А мне что прикажете делать, пока вы там геройствуете?

– Отдохните, Николай Павлович. – Она снова поправила очки, и только сейчас до Черкасова дошло, что один глаз у неё стеклянный. – Вам надо как следует выспаться.

– Да, выспаться не помешает, – согласился Николай, напряжённо наблюдая за посетительницей. Что, бл@#%, она такое? – Спокойный сон – великая роскошь.

– Знаете, соглашусь, – страннобаба качнула головой, и нелепый пучок её растрепался ещё сильнее. – Ненавижу, когда меня будят. Больше всего на свете ненавижу.

На подготовку ушло полчаса. Всего лишь полчаса, не больше. Когда загадочная посетительница уселась в возок и отчалила, Черкасов решил воспользоваться советом: сдвинул стулья, лёг, накрылся шинелью и провалился в сон. Тяжёлый, тревожный и муторный.

Разбудил его мобильник. На звук Черкасов его никогда не ставил, и гаджет, отчаянно вибрируя, чуть не съехал со стола.

– Да-а, – просипел Николай, не до конца ещё очухавшись.

Звонил Пашка.

– Николай Павлович! – проорал помощник. – Николай Павлович! Вы не поверите!

– Что там... – он сел. Протёр глаза кулаком. Облизал запекшиеся губы. – Говори, давай.

– Синдикат! Наши взяли Синдикат! Все данные, все базы! Все явки и пароли! Верхушку повязали, остальные сами сдались.

– Чего? – Черкасов не поверил ушам. – Паш, ты так не шути.

– А я и не шучу! У них ночью на техническом этаже кулер опрокинулся. Неудачно так опрокинулся, на сетевые фильтры прям. Замыкание возникло, электричество во всём комплексе вырубило. Бесперебойники должны были сработать, но генератор сгорел. Сервера легли, система залагала, и двери все между отсеками заклинило. А потом ещё у них трубу прорвало, и потоп начался, как на Титанике. Они перекрыть пытались, но вентель сорвали.

Николай сглотнул. Стёр со лба выступившую испарину, а Пашка продолжил.

– На нижних этажах – потоп, а на верхних – пожар из-за проводки. И задымление ещё. Представляете?

– Да что-то как-то не очень, если честно, – признался Николай и поскрёб заросший подбородок. – У них мощная СБ, её начальник – мужик толковый. Две войны прошёл, и...

– Умер он.

– Утонул или сгорел?

– Таблеткой подавился, – сообщил Паша. – Ещё до того, как там всё закрутилось. Он шёл, на ходу пилюлю в рот закинул, споткнулся о какой-то провод, поперхнулся и задохнулся: не в то горло попала. Он, кстати, кулер и опрокинул, пока метался.

– Мать честная... – проговорил Николай и медленно моргнул.

– У них там паника началась кошмарная. Люди из окон выбрасывались. А уж когда отсек радиоактивного блока треснул так вообще...

– Он не мог треснуть, – буркнул Черкасов. – Он из спецсплава.

– Вот. Их начальник атомного отдела тоже так говорит. Только это и говорит. Повторяет снова, и снова, и снова, как заведённый. И раскачивается. И не моргает. Мы его первым вытащили, когда у них крыша обвалилась.

"П@$#!ц", – подумал Николай Павлович, а вслух сказал:

– Спасибо, что отрапортовал. Всех уцелевших давай в допросную, я через три минуты подтянусь.

"Пока лично не увижу, не поверю".

Он схватил со стола фуражку, снял со спинки стула портупею с кобурой и выскочил в коридор.

Выскочил и замер: под дверью дрыхла, похрапывая, страннобаба. Свернулась калачиком и выводила рулады.

Чудеса...

Вот, кого надо допросить первым делом!

– Хей, уважаемая! – Черкасов опустился на корточки и потряс её за плечо. – Хей, проснитесь. Мне нужны подробности. Срочно. Сейчас.

– М-м-м-м... – протянула клуша, разлепив глаза. – Зря вы это, Николай Павлович.

– Что "зря"?

– Зря разбудили.

– Ничего, отоспитесь после совещания.

– Я – да. – Она потянулась и зевнула. Николай с ужасом обнаружил, что зубы у неё заострённые, как у акулы. – А вот вы, увы, нет. Мне жаль. Ваша жена будет очень расстроена.

Черкасов взъерепенился.

– Что за пургу вы несёте?!

Дожидаться ответа не стал. Закипая от гнева, метнулся к лестнице. Час был ранний, и уборщица только-только затеялась со ступенями. Николай торопился. Так торопился, что не заметил ведро. Споткнулся, заскользил на пролитой воде и полетел вниз. Хотел ухватиться за перила, но не смог. Не дотянулся. Шея звучно хрустнула в гулкой тишине пролёта. Тело мешком шмякнулось на безукоризненно чистый керамогранит. Уборщица истошно завизжала.

Страннобаба вздохнула, покачала головой и перевернулась на другой бок.

– Неужели так трудно запомнить? – пробурчала себе под нос. – Не буди лихо, пока спит тихо!

НЕ БУДИ ЛИХО...

Март 2022.

Принцип гуманизма (Социальная фантастика. Июнь 2022)

ПРИНЦИП ГУМАНИЗМА

Социальная фантастика, социальный триллер, недалёкое будущее, альтернативный СССР

Карл Христофорович поправил галстук и одёрнул пиджак. Он не знал, как вести себя с журналистами: никто из газетчиков прежде не уделял внимания его скромной персоне. Карл Христофорович никогда не имел депутатского мандата, не пел на эстраде, не писал стихов и не снимался в синематографе. Увы, большую часть жизни он трудился на мрачной безблагодатной ниве − занимал пост начальника тюрьмы. И не просто тюрьмы, а колонии сверхстрогого режима для особо опасных преступников с невероятно романтичным названием − "Полярная звезда".

Маньяки, садисты, насильники, террористы, растлители малолетних − вот контингент, который из года в год обречён был наблюдать Карл Христофорович. Однако за службу хорошо платили, и он не роптал. Поднял двоих детей, лелеял обожаемую лапушку-жену, ежегодно возил тёщу в санаторий, прикупил дачу на берегу моря и откладывал на кругосветное путешествие.

Простая жизнь простого советского труженика.

− Здравствуйте, товарищ, − поприветствовал Карл Христофорович гостя и указал на присутственный стул. − Присаживайтесь.

Гость сел. Поёрзал и сложил руки на коленях.

"Не наглец, − отметил про себя Карл Христофорович. − И на том спасибо".

− Вы говорить хотели, − Карл Христофорович не спрашивал. Утверждал. − Задавайте вопросы. Я слушаю.

Гость снова заёрзал. Выглядел он весьма уныло: очкастый, щуплый, сутулый и горбоносый, с залысинами на высоком лбу и заметными потёртостями на видавшем виды пиджаке. Карл Христофорович не привык судить по внешности, тем не менее давно не чищенные ботинки визитёра смутили более чем основательно, и в душе поднялась неуместная волна антипатии. Пришлось подавить её усилием воли.

− Жарко сегодня... − пробормотал гость.

Карл Христофорович налил воды из кувшина и протянул ему. Визитёр пил жадно, и выдающийся кадык на тощей шее поршнем ходил вверх-вниз.

− Что вы хотели узнать? − Карл Христофорович решился ускорить процесс.

У журналистов, может, времени в избытке, а ему ещё министерский отчёт писать − не самое приятное занятие.

− Я... − визитёр замялся, отвёл взгляд и почему-то покраснел. − Интересуюсь заключёнными "Полярной звезды".

Карл Христофорович изобразил дежурную улыбку. Он ждал этого вопроса и был к нему готов.

− Заключённые "Полярной звезды" содержатся в самых достойных условиях, − начал он. − Приём пищи обеспечен три раза в день, с утра прогулка, затем работы и отдых. Больным обеспечена медицинская помощь, раз в неделю проводится осмотр, предоставлен доступ в библиотеку. Вы слышали о нашей библиотеке? О! У нас прекрасная библиотека. Превосходная! У нас есть собрание сочинений Достоевского, Пушкина, Лермонтова и даже Шекспира. А ещё...

− Правда, что у вас содержат самых опасных преступников? − перебил гость.

Карл Христофорович задумался. Он подумал о Германе Роде, который придерживался особой диеты: употреблял в пищу исключительно несовершеннолетних девочек. А потом о взорвавшем перинатальный центр Николо Мармовидзе и, в конце концов, о Викторе Тахарцеве, по прозвищу Таракан, что похищал, кастрировал и насиловал парней-десятиклассников.

− Правда, − кивнул Карл Христофорович. − Эти люди совершили ужасные преступления и никогда больше не увидят свободы.

− Вам их жалко? − вопрос поставил в тупик, и Карл Христофорович нахмурил брови.

− Заключённых содержат, основываясь исключительно на принципах гуманизма, − заявил он с непоколебимой уверенностью. − Суть наказания не в унижении личности, а в восстановлении справедливости. Это аксиома.

− Безусловно, безусловно... − закивал визитёр. − И всё-таки?

Карл Христофорович откинулся в кресле и сложил руки на груди.

− Из какой вы газеты?

− О! − гость нелепо передёрнулся. − Я, видимо, ввёл вас в некоторое заблуждение. Я не из газеты вовсе.

− Не из газеты? − Карл Христофорович напрягся. Ну, всё, кранты. Доигрался. Прислали гэбиста. Где же он нагрешил? Верой и правдой служил столько лет! − А откуда же? − спросил с осторожностью.

− Видите ли... − Визитёр поёрзал. − У меня дар.

− Дар?

− Да, − кивнул гость. − Вы наверняка слышали об одарённых.

Карл Христофорович слышал. Точнее читал. Однако не верил ни единому слову. Все эти мистификации о сверхспособностях казались полнейшей чушью и беспардонной профанацией охочих до сенсации газетчиков.

Бред да и только! Кто в такое вообще верит?

− Какой же у вас дар? − он бросил взгляд на наручные часы. "Луч" показывал без четверти двенадцать.

Надо выпроваживать носатого и браться за работу − министерский отчёт сам себя не напишет.

− Отсрочка. − Визитёр нахмурился, видимо подбирая нужные слова. − Я, видите ли, умею отсрочивать смерть. Дар потрясающий. Правда, цена велика.

− И что за цена? − Карл Христофорович стремительно терял терпение.

− Жизни, − просто пояснил носатый. − Человеческие жизни. Забирая одну, я продлеваю другую. Такая у меня специализация.

− Любопытно,- скривил губы Карл Христофорович. − И вы, видимо, хотите убить кого-то из моих подопечных, потому что их, как вы изволили намекнуть, "не жалко"?

− Совершенно верно.

Карл Христофорович покачал головой.

− Ну, знаете... − он шумно выдохнул. − Это, милейший, не лезет ни в какие ворота. Кто вас прислал?

− Никто, − ответствовал гость. − Я сам пришёл. По собственной инициативе.

− Ах, вот оно что... − протянул Карл Христофорович и подался вперёд. − Раз так, потрудитесь по собственной инициативе изучить принципы юридической ответственности. Принцип гуманизма среди них наиглавнейший! Заключённые − не звери, и не расходный материал. Они − каждый из них! − под моей защитой. Их безопасность − моя работа. Мой священный долг. Пока я живу и дышу, никто из них не пострадает. Ясно вам?

− Ясно, − вздохнул визитёр и понурился.

Карл Христофорович максимально выразительно посмотрел на "Луч". Гость уловил посыл без лишних слов.

− Что ж... − сказал, поднимаясь. − Не смею вас больше задерживать.

− И правильно. − Карл Христофорович указал на дверь. − Ваша идея − полнейшее безумие.

− Вы правы, вы, конечно, правы... − закивал носатый, ковыляя к выходу. − Хотя, конечно, жаль. Ведь смертью преступника я мог бы предотвратить гибель достойнейшего человека. Замечательного, если задуматься. Честного, ответственного, идеологически-грамотного, с широкой душой и огромным потенциалом.

− И кто же он, этот ваш образчик добродетели? − Карл Христофорович не строил иллюзий. − Член ЦК? Артист? Высокопоставленный чиновник? А, может, ваш дедушка? Или троюродный брат?

Носатый обернулся у самой двери. Вид у него был совершенно несчастный: плечи понурились, взгляд потемнел, морщины на лбу обозначились резче.

− Это вы, Карл Христофорович, − сказал он и надавил на ручку. − Прощайте.

Июнь 2022

Цена свободы (Антиутопия. Сентябрь 2022)

ЦЕНА СВОБОДЫ

Социальная фантастика, антиутопия, недалёкое будущее

Жена вытерла руки о подол. Платье из мешковины заметно обтрепалось и выцвело, зато сидело как влитое.

− Ты оплатил тротуар? − спросила, устанавливая таймер на воду: тратить лишние секунды − верх идиотизма. − Завтра поведу Виталика на математику.

− На математику? − я нахмурился, сворачивая газету. Один час математики стоил, как полмесяца тепла. − С каких пор мы можем позволить себе математику?

Супруга отвела взгляд. Закусила губу.

− Ты что... взяла микрокредит? − догадался я и мгновенно взвился. − Опять? С ума сошла? В прошлый раз пришлось продать купон на соль, чтоб погасить проценты. Забыла?

− Но Виталику нужна математика... − всхлипнула жена. − Ему скоро десять. Надо учиться считать. Хотя бы немножечко. Иначе...

− Знаю, − буркнул я. Без математики не рассчитать проценты по займам, а это смерти подобно. Просрочка, долги, кабала, продажа тела на органы... Нет уж. Пусть учит математику! − Сколько взяла?

Супруга озвучила сумму.

Я вытащил счёты и гроссбух. Нахмурился, сводя цифры в столбики.

− Если протянем неделю без электричества, успеем погасить рассрочку без процентов.

− Славно! − жена наскоро сполоснула оставшиеся тарелки и таймер пикнул.

Я бросил взгляд на здоровенное табло на треснутой стене: со счёта списалось семь тысяч за воду. Активный баланс − весьма скромный − отображался зелёными цифрами. Красным горели внушительные долги. Эх... А так хотелось сегодня принять душ. Но, видно, не судьба. Математика важнее.

Каждый урок в школе имел свою цену, но математика стоила дороже всего. А ради сына, благодаря которому нас освободили от выплат за бездетность, можно затянуть пояса. Как-никак, он − наше будущее.

Табло снова ожило. Зелёные цифры дёрнулись, и число заметно уменьшилось.

Жена вперилась в меня взглядом.

− Это ещё что? − прошептала испуганно.

− Понятия не имею, − отозвался я и нервно сглотнул. Списанная сумма ставила под удар не только математику, но и воду, газ, электричество, оплату права перемещений по тротуару, дорожный налог и налог на ребёнка, обязательную пошлину за уличное освещение, регулярный взнос в поддержку боевых действий на Марсе и многое, многое другое.

Что за чертовщина?

− Скорее! Выключай свет! − проорал я, вскакивая. Требовалось срочно всё вырубить, пока счётчик не намотал больше, чем я мог себе позволить.

Супруга среагировала быстро, и наша уютная − совмещающая кухню, спальню и гостиную − коморка, погрузилась в темноту. Раскладушка скрипнула: спящий Виталик завозился под изодранным пледом, но, слава богу, не проснулся.

− Сейчас достану свечи, − шепнула жена. − Я наварила осенью, помнишь?

Я кивнул. Не знаю, разглядела она мой кивок или нет, но очень скоро в её руках затрепетал крошечный жёлтый огонёк.

Мне всегда нравились её свечи. Как-то она даже пробовала продавать их, но торговый сбор сожрал всю прибыль, и пришлось брать микрозайм, чтобы выплатить налоговую задолженность. Проценты по тому займу до сих пор списывались с нашего счёта...

Зазвонил телефон.

Проклятье! Если отвечу − со счёта спишется стоимость минуты, а то и больше. Не отвечу − проснётся Виталик и начнёт просить есть, а у нас не осталось ни ботвы, ни пшёнки.

− Ответь! − шикнула супруга, глазами стрельнув в заворочавшегося сына. − Ну же!

Я снял трубку. С тех пор, как запретили все гаджеты, кроме расходный таблоидов, мы разжились красным лаковым аппаратом с большим цифровым диском. Шикарная вещь! Досталась от прабабки.

− Да?

− Уважаемый гражданин! − раздалось на другом конце провода. Говорила машина, не человек. − Информируем вас, что с полуночи сегодняшнего дня вводится обязательный налог на трудовую деятельность. Государство гарантирует каждому право на труд. Государство гарантирует свободный труд! Ежемесячно каждый трудящийся обязан выплачивать двадцать процентов за право трудиться на предприятиях и получать заработную плату.

Я скрежетнул зубами, стиснув трубку до хруста в костяшках. Дать отбой не мог: если не прослушать обязательный лозунг, прилетит такой штраф, что мало не покажется.

− Помни, гражданин, − налоги − цена свободы! Имеешь права − неси обязанности.

Раздался щелчок и гудки. Я повесил трубку и шагнул к окну. Упёрся кулаками в подоконник. Вздохнул.

Тёмный мир за стеклом трепетал огоньками. Все зажгли свечи. Все догадались вырубить неукупное электричество.

Все должны платить. И будут. Всегда. Ничего не изменишь...

Жена обняла меня сзади. Прижалась.

− Как красиво, − шепнула, созерцая море крошечных жёлтых сполохов. − Как здорово, что мы свободны. Правда?

Сентябрь 2022 (29.09.2022)

Спаситель (Киберпанк/Антиутопия. Март 2023)

Киберпанк/Постапокалипсис/Антиутопия

Когда надежды не останется, придёт он. И спасёт всех, кто не сумеет убежать...

Топор был велик и тяжёл настолько, что Ван не мог его поднять. Точнее — мог, но ненадолго, а потому берёг силы. Орудие он тащил, крепко ухватив за топорище, и широкое лезвие волочилось по асфальту с глухим скрежетом.

Звук далеко разносился в полной тишине, и казалось, в холодном безлюдном мире не осталось ничего, кроме зловещего металлического шороха.

Небоскребы тонули в белёсой мгле тумана. Их чёрные окна слепо таращились в пустоту, а по стенам бежали трещины. Лианы проводов свисали до самой земли. Оголённые кабели плевались током, извивались и шипели, словно змеи. Под ногами хрустели битые стёкла. Нестерпимо воняло мочой: консы на трипе частенько ходили под себя. Ван знал это. Давно, в прошлой жизни, он тоже был консом. А потом нашёл топор и прозрел.

Уверовал в спасение...

Ван брёл по пустынным улицам. Когда-то, лет сто назад, каждая улица имела своё прозвание. Некоторые даже звались именами людей. Прозвания улиц писали буквами на специальных указателях, чтобы прохожие могли их прочесть. Потом нужда в таком отпала: консы не умели читать. Да и зачем читать? Любую надпись, любой текст озвучивала программа Кванта. Романы, саги, энциклопедии, учебники — всё перегнали в упрощённый формат, чтобы консам было проще потреблять их. И консы потребляли. Потребляли и потребляли. Смотрели трёхминутные ролики, подгружали в память визуальные ряды, слушали аудио. Со временем они забыли, как складывать буквы в слова. Письменность исчезла. Отмерла, как бесполезный рудимент. Поэтому Ван шёл по безымянным улицам и тащил за собой топор. Он точно знал, что делать, и не собирался отступать.

Спасение близко...

Ван поменял руку: натёртые с непривычки мозоли саднили. С каждым шагом топор казался всё тяжелее. Плечо ныло.

Ван вздохнул. Тело подводит: за время трипов мышцы почти атрофировались. Там, за гранью, он мог с лёгкостью гнуть железные прутья, пробивать кулаками бетонные стены, бегать быстро, как гепард. А здесь, в реальности...

Он ослаб и смертельно устал. Но крепкое топорище в ладони обязывало, и он шёл, подчиняясь могучей воле спасения.

Скоро всё кончится.

Пошёл дождь, и Ван натянул капюшон: с кислотными ливнями шутки плохи. Сразу вроде ничего, зато потом — целый набор болячек, излечить которые не сможет даже всемогущая программа Кванта.

Да и к чему вообще кого-то лечить, если на трипах все здоровы и счастливы? Это тут груды мусора, заброшенные дома и серый туман, от которого першит в горле. А за гранью — синее небо, яркое солнце, звёзды, до которых можно дотянуться рукой. Зелёная трава, сочная и мягкая, как...

— Че-ел... — хриплый оклик заставил вздрогнуть и замереть.

Ван обернулся. Заозирался по сторонам. Показалось? Может, просто дождь стучит по мусорным бакам и остовам сгоревших машин? Или крысы пищат в подворотнях...

— Че-е-ел...

Сутулая тень отделилась от измалёванной граффити стены и двинулась к нему. Ван крепче сжал рукоять топора — мало ли?

— Есть чо? — Конса заметно трясло: даже, кажется, зубы стучали. Бледное лицо осунулось. Под покрасневшими, очумелыми глазами темнели мешки. Обветренные губы потрескались. Черты заострились, как у покойника.

— Нету, — честно признался Ван.

— Не жмудись, дай хоть квант!

«Ломка, — понял Ван. — У него ломка!». Квантовая ломка — страшное дело. Даже от тяжёлой наркоты не ломало так, как от тоски по трипам. Ван знал это не понаслышке. Ведь он сам когда-то...

— Как тебя звать? — спросил он.

— Л-л-л-лим, — запинаясь и вздрагивая, выцедил конс. Программа Кванта ежедневно обрабатывала нониллионы данных, поэтому полсотни лет назад запретили имена, в которых больше трёх букв. Фамилии и отчества отменили вовсе.

— Сколько тебе лет?

— Р-р-реальн-ных или п-по трипу?

— Реальных.

— В-вроде д-д-двадцать д-д-два, — сказал согбенный тощий живой труп. — Н-но это н-не точно.

Ван смерил его взглядом. Жалко парня. Жалко всех. Но иначе никак.

Спасение не терпит полумер.

— Держись, Лим. — Он хлопнул парня по плечу. — Скоро станет легче.

Ван хотел уйти, но конс рванул за ним. Ухватил за руку. Похоже, он совсем не боялся топора.

— К-когда? — выпалил он, отплёвываясь от струй кислотного дождя. — К-когда станет л-л-легче? К-кому? Н-не мне! Я с-сдохну! Сд-дохну, если не подключусь! Я не могу здесь! Это... Это ад!

Ван не стал спорить. Да, парень прав — вокруг ад. Здесь они — вонючий никчёмный биомусор. А там, за гранью — отважные воины, следопыты, путешественники, космолётчики, бесстрашные десантники, гонщики, могущественные чародеи, авантюристы и рыцари без страха и упрёка...

На трипе ты можешь быть, кем пожелаешь. Выбирать внешность по вкусу. Оставаться вечно молодым. Здоровым. Сильным. Трип — великий дар программы Кванта. Трип создан, чтобы делать людей счастливыми.

Так гласит реклама Кванта. Её голос звучит в голове трижды в день.

Но за удовольствие надо платить. Уходя на трип, люди — а точнее, уже не люди, а консы — отчуждают в пользу корпорации Кванта квартиры, машины, драгоценности, органы. В общем, всё, что имеет ценность. А когда деньги кончаются, начинается квантовая ломка, пережить которую удаётся единицам. Одному из сотни, если точнее.

— Я стерпел, — сказал Ван. — И ты сможешь.

— Н-нет... — несчастный всхлипнул. — Нет. Не смогу! Не смогу! Не выдержу!

Он упал на колени, вцепился в полы плаща Вана и зарыдал. Надрывно, громко и отчаянно.

— Т-там, в з-заброшке, м-м-моя ж-ж-женщина, — причитал он. — Она... Она ждёт меня. Ей хуже. Хуже, чем мне. Много хуже...

— Я могу спасти тебя, — сказал Ван, глядя на трясущегося парня с высоты своего роста. — Тебя и её. Прямо сейчас. Хочешь?

Дождь зарядил сильнее. Струи смешивались с кровью, стекали в ливнёвки полноводными ручьями.

Ван перехватил топор и продолжил путь. Он сделал всё, что мог. Он поступил правильно. Иначе было нельзя.

Теперь они свободны. Свободны и спасены.

Ван шёл, не останавливаясь. Он знал, куда идёт. Пара недель, и всё будет кончено...

Ближе к Центру притонов становилось больше. Консы, которым не хватало квантов оплатить лежак, валялись прямо на улице: под самопальными, собранными из рухляди навесами, в картонных шалашах, на видавших виды автомобильных ковриках.

Консы не двигались. Не издавали звуков. Вонючие, немытые со спутанными сальными волосами там, на трипе, они обладали всеми возможными благами, о которых только может мечтать человек. Не чувствовали голода, усталости, страха, тоски. Одно только счастье. Безграничное, как возможности программы Кванта.

Когда-то Ван был одним из них. Из тех, через чьи распластанные тела сейчас осторожно переступал. На трипе его величали техномагом. Он мог летать, подчинять молнии, и крушил врагов направо и налево верным боевым электропосохом. Каратель — так его прозвали.

А потом кончились деньги, и Ван выпал в реальность. Это было страшно. Это было больно. Голодно. Холодно. Жить не хотелось. Мечталось только об одном: поскорее вернуться на трип.

Ван отчаянно искал кванты, а нашёл топор. С тех пор его жизнь изменилась. Он научился ловить и свежевать крыс. Вспомнил, как разводить огонь — по-настоящему, а не заклинанием на трипе. Стянул с какого-то трупа тяжёлый изодранный плащ с глубоким капюшоном и понял, что больше не Каратель.

Он — Спаситель. Единственная надежда для этих несчастных, грязных консов, души которых проглотила ненасытная программа Кванта.

Да. Он — Спаситель. И теперь у него есть топор.

Он перешагивал через недвижные тела подключенных к трипу консов и знал, что скоро спасёт их всех. Каждого. Без исключения.

Они заслужили.

Тех, кто приходил в себя и выпадал в реальность, Ван одаривал сразу. Они не сопротивлялись. Не могли даже встать: из-за долгого лежания конечности ослабли, и консы стали немощными и хилыми, как полудохлые крысы.

В одном из притонов Ван обнаружил девочку. Маленькую, тощую, в залатанной куцей робе. Скукожившись, девочка сидела рядом с трупом женщины, на губах которой застыла счастливая улыбка.

Слилась с трипом...

Волоча топор, Ван приблизился к девочке. Она не вздрогнула. Не попыталась убежать. Лишь подняла на него глаза. Голубые. Слишком чистые для этого грязного мира.

— Кто ты? — спросил Ван.

— Ана, — еле слышно пролепетала девочка.

Бледный неоновый фонарь под потолком затрещал и погас. Притон погрузился во тьму.

— Я могу спасти тебя, Ана, — проговорил Ван и сжал топорище до хруста в костяшках. — Сделать свободной. Хочешь?

Он мог осчастливить её одним движением. Одним единственным махом. Однако девочка замотала головой. Волос у неё почти не осталось — наверное, выпали из-за кислых дождей.

— Лучше дай мне еды, — попросила она. — Я голодная. У тебя есть еда?

— Есть крысиные кости, — сказал Ван, и голубые глаза засияли от счастья.

Он вытащил из-за пазухи свёрток. Девчонка с трепетом приняла дар и кинулась жадно обгладывать крысятину. Руки её дрожали.

Ван уселся рядом и оглядел её.

— Кто латал тебе платье? — спросил, кивком указав на стежки.

— Я сама.

— Ты умеешь шить?

— Мама учила, пока не ушла.

Ван кивнул. Стало быть, покойница шитьём заработала на подключение и слилась с трипом, но до ухода успела обучить дочь ремеслу. Великое дело! Обычно консы не умеют ничего. А тут — такое сокровище. В новом мире её знания будут бесценны!

— Сумеешь зашить мой плащ? — он продемонстрировал рваную полу.

Ана внимательно посмотрела на него.

— Он весь в крови.

— Это пугает тебя?

— Пугает, — честно призналась девочка. — Но ты дал мне еды. Я в долгу.

Ван снова кивнул.

— Тебе придётся пойти со мной.

Она подняла глаза.

— Далеко?

— Спасать мир.

Ана облизала пальцы и сняла с пояса матери холщовый мешочек, из которого торчали нитки.

— Я готова.

Ван брёл и волочил топор. Ана косолапо семенила следом, шлёпая по асфальту босыми ступнями. Она не разговаривала. Не плакала. Не задавала вопросов. Не вздрагивала, когда Ван спасал очнувшихся консов. Не жаловалась на усталость. Не просила пить. Не просила есть, но с удовольствием пила и ела, когда Ван разделял с ней трапезу. Он научил её потрошить крыс и собирать в заброшках питьевую воду. Она почистила и заштопала его плащ. Ана стала его тенью. Тенью Спасителя.

Ангелом.

На седьмой день они добрались до Центра. Огромный зиккурат из стекла и бетона пронзал вершиной свинцовое небо. Неоновые огни подсвечивали этажи и ярусы. Голубоватые сполохи тока то и дело пробегали по зеркальным граням стен.

Пирамида программы Кванта. Средоточие зла.

Ван смотрел на неё. Созерцал величие порока во всей его мрачной красе, а Ана пряталась за его спиной.

— Пошли. — Ван взял девочку за руку, а топор закинул на плечо.

Центр охранялся мощно. Многоуровневая защита от кибератак была надёжной и такой замудрёной, что даже лучшие хакеры прошлого не смогли бы с ней сладить. Проникнуть в программу не мог никто. Никогда. Никто и никогда не смог бы изменить код или внедрить вирус.

У Вана не было вируса. У него был топор.

Удар стали о металл высек искры, и широкое лезвие прорубило обшивку запасного выхода, словно картон.

Надёжная защита от кибернетических атак оказалась совершенно бесполезна от атак физических.

Программа Кванта стёрла алгоритмы физической защиты давным-давно, когда последний человек превратился в конса, не способного жить вне трипа. Зачем лазеры? Зачем сигнальная система? Потенциальная угроза уничтожена. Люди больше не способны ни на что, кроме потребления виртуальных благ. Не умеют читать, считать. С трудом ходят. Забыли, как разводить огонь и шить одежду. Они не смогут защитить себя. А уж напасть — тем более.

Так рассуждала программа. И Ван это знал.

До того, как уйти на трип, он работал мнемоником: подгружал в память заказчиков разнообразную информацию. За это неплохо платили. А ещё лучше платили за то, чтобы он вырезал и уничтожал часть данных. Он — как и другие продажные мнемоники — стирал словари и инструкции, революции, войны, стихийные бедствия. Не всё. Не полностью. Частично. Незаметно. Файл за файлом. Байт за байтом он истреблял знания, которым не было цены, и человечество всё глубже и глубже погружалось в пучину неведения. Да, Ван активно содействовал этому погружению. Только, в отличие от других продажных мнемоников, он сначала просматривал рекомендованные к уничтожению данные. Просматривал и запоминал. Об этом никто не знал. За это ему не платили. Ван делал это исключительно по собственной инициативе. Именно там, среди обрезков и обрывков чужих воспоминаний и ворованных идей, он отыскал главное: слабые места программы Кванта.

Отыскал совершенно случайно и не придал этому никакого значения. Всё, о чём тогда думалось — сладость грядущего трипа. И да. Он был сладок.

Но потом Ван очнулся, нашёл топор и прозрел.

Он чувствовал вину. Огромную, как Кислое море. И такую же ядовитую. Она разъедала его изнутри. Жалила. Лишала покоя.

И Ван знал, что надо сделать.

Надо. Спасти. Всех.

Он рубанул дверь яростно, насколько хватило сил. Потом ещё. Ещё и ещё. Искры сыпались. Ток жужжал. Металл корёжило, точно фольгу.

Когда дыра в обшивке стала шире, они с Аной беспрепятственно вошли внутрь. Зашагали по тёмному гулкому коридору. Свернули к центральному холлу. Никем не остановленные, добрались до лестницы. Поднялись на шестой уровень, и...

— А-ах! — Ана вцепилась в руку Вана, а голубые глаза её широко распахнулись и сделались похожими на блюдца.

Ван и сам удивился. Замер. Нахмурился.

Стены огромного зала сплошь покрывали панели подключения. Бесплатные, до отказа набитые квантом, они дружелюбно мигали зелёным, а свободные разъёмы манили, суля океаны удовольствия.

Здесь запросто могла уйти на вечный трип целая дивизия. Хватило бы всем.

«С чего, интересно, такая щедрость?» — подумал Ван и тут же всё понял.

Ана оторвалась от него и кинулась к ближайшей панели. Трясущимися руками ухватила разъём. Нащупала вход на тонкой шейке.

— Нет! — рявкнул Ван, но было поздно.

— Прости... — всхлипнула Ана, оседая на пол. — Там... моя... мама...

Ван взревел, точно раненный охотником гризли. Схватил топор наизготовку и, перескакивая через две ступени, помчался наверх, к центральной панели управления. Ни одна дверь не могла его удержать. Ни одна переборка. Всё разлеталось в щепы.

В исполинском тёмном ангаре тихо жужжали сервера. Их было так много, что не хватало глаз узреть всё. Стройные шеренги тонули далеко во мраке, а рядом с гигантской сенсорной панелью лежал невероятно толстый смотритель. Он не был на трипе, хотя мог бы: показатели его подключения держались на максимально высоком уровне.

— Ты... кто... — прохрипел толстяк, пытаясь сфокусировать взгляд на топоре в руках Вана.

— Спаситель, — сказал Ван.

Похоже, ответ толстяка вполне устроил. Он смежил веки и сглотнул. Шумно втянул в себя воздух и, с великим трудом ворочая языком, выцедил.

— Программа... Она вышла из-под контроля. Она... обезумела.

— Не волнуйся, — успокоил Ван, примеряясь к ближайшему серверу, словно лесоруб к мачтовой сосне. — Я тоже.

Толстяк разлепил глаза, проморгался и...

— Стой! — заорал, вскинув руку. Даже встать попытался: схватился за стул, но тот опрокинулся под его весом. — Не делай этого! Они погибнут! Все, кто на трипе, погибнут! Они умрут! Насовсем! Ты убьёшь их! Убьёшь их всех!

Ван смерил его мрачным взглядом.

— Остановись, безумец! — вопил толстяк. Не имея возможности подняться, он полз к нему.

— Я не безумец, — ответил Ван. — Я — Спаситель. И тем, кто уверует, я подарю новый мир.

Он широко замахнулся, и лезвие, блеснув, впилось в усыпанное датчиками пузо сервера...

КОНЕЦ

23.03.2023

Примечание

1. Конс - от английского consumer - потребитель.

Ритуал (Мистика. Март 2023)

РИТУАЛ

Волны с грохотом разбивались о прибрежные скалы. Чёрные и острые, как акульи зубы. Дождь хлестал, не переставая, ветер выл, а небо гремело и плевалось красными молниями. Лютый шторм сотрясал землю. Океан негодовал.

Он требовал жертву.

Девушку раздели донага и уложили на позеленевший от тины валун.

Мрачный кузнец намертво приковал широко разведённые руки и ноги к холодному камню. Девушка не сопротивлялась: не кричала и не пыталась вырваться. Возможно, она тихо плакала, но из-за ливня никто не разглядел её слёз, а из-за грома не расслышал всхлипов.

Жители посёлка стояли понурые, с каменными лицами. Их чёрные плащи блестели от влаги. Высокие рыбацкие сапоги покрылись белёсыми солевыми разводами. Никто не стенал, не заламывал рук.

Все молча ждали.

Таков был закон. Непреложное правило. Древняя традиция, которую нельзя нарушать.

Океан требовал жертву. И он её получит.

Красивую, полногрудую, длинноногую, стройную, с широкими бёдрами, волосами цвета золота и глазами, точно бирюза.

Он её получит...

Молния вонзилась в беснующуюся синь океана, и раскат грома сотряс побережье. Волны вздыбились, и из пены возникло двухметровое чудовище.

Омерзительное, склизкое, с ног до головы покрытое чешуёй, оно дышало жабрами на шее. Выпученные глаза хищно озирались, плавники на голове и спине топорщились, с иглоподобных зубов капала желтоватая слюна.

Шлёпая ластами, тварь приблизилась к валуну. Перепончатые пальцы коснулись нежного тела. Девушка затрепетала. Закусила губу и зажмурилась.

Монстр сузил глаза. Оскалился. Зашипел и...

Взгромоздился сверху.

Девушка забилась. Закричала, когда он принялся за дело. Её крик проглотил океан. Стоны слились с шумом бури.

Толчки становились всё чаще и резче. Глубже. Несчастная молила о пощаде, а жители посёлка созерцали действо с холодным равнодушием.

Они стояли и смотрели. Их взгляды могли соперничать с льдинами айсбергов.

Тварь размеренно вколачивала в распятую жертву гигантское естество. Снова, и снова, и снова...

С каждым новым толчком чешуя осыпалась с монстра, а кожа девушки, наоборот, стремительно зеленела.

Перепончатые лапы чудища стали обычными пальцами, а на голове несчастной проступили плавники. Бирюзовые глаза вылезли из орбит. На шее обозначились жабры...

Последний, самый сильный толчок. Глухой стон, и...

Монстр перестал быть монстром.

Перед жителями предстал молодой, статный и ладный мужчина невероятной красоты. Твердокаменные мускулы блестели от пота. Синие, как океан, глаза сияли. Тёмные кудри падали на широкие плечи упругими завитками.

На валуне же осталось чудовище. Мерзкая отвратительная тварь, покрытая чешуёй и слизью.

Она яростно взвыла, заметалась и одним мощным рывком выдернула цепи из камня. Вскочила. Обвела собравшихся безумным жёлтым взглядом и снова взревела. Протяжно, громко и так отчаянно, что буревестники откликнулись с небес.

Среди людей ей не осталось места, и несчастная рванулась в чёрные волны, спасаясь от нахлынувшего безумия.

Океан получил свою жертву...

Дождь перестал. Ветер стих. Луна показалась из-за туч и рассыпала по тёмной глади серебряные блики.

Старейшина выступил вперёд и с великим почтением подал молодому человеку плащ. Чёрный, с глубоким капюшоном — точь-в-точь такой же, как у всех других...

***

Молодой — лет тридцати, не больше — светловолосый мужчина нервно мерил шагами лобби. В гостинице «Жемчужина» курить запрещалось, но он игнорировал требование с завидным изяществом: откровенно плевал на просьбы потушить сигарету.

— Вы точно вызвали полицию? — осведомился постоялец у пухлой блондинки на ресепшене.

— Разумеется, мсье, — ответила та. — По вашему первому требованию.

— И где они?

— Уже близко. Хотите коньяка?

— Коньяка? — мужчина кинулся к стойке, сверкая глазами. — Моя жена пропала! А вы предлагаете мне выпить?

— Я... я просто хотела... успокоить вас...

— Успокоить?! — Постоялец уселся на стул и спрятал лицо в ладонях. — Не надо меня успокаивать! Давайте сюда ваш коньяк.

Он успел ополовинить бутылку, когда блюстители закона добрались до гостиницы.

— Опишите её, — велел офицер. Выглядел он, как Аполлон, спустившийся с небес на грешную землю: высокий, подтянутый синеглазый брюнет. Вьющиеся тёмные волосы обрамляли лицо с безупречными чертами.

Вылитый Ален Делон в молодости. По таким одинаково сходили с ума юные прелестницы и почтенные матроны.

— Волосы светлые. Глаза голубые... — постоялец задумался. Коньяк уже порядочно шумел в голове, и мысли спотыкались одна об другую. — Красивая. Стройная. Грудь... Хорошая такая грудь.

— С какой целью вы приехали на побережье?

— У нас медовый месяц. — Мужчина отхлебнул коньяк прямо из горла. — Жена всегда мечтала здесь побывать. Она бредила этим местом.

— Почему? — удивился офицер.

— Вычитала где-то, будто здесь можно обрести бессмертие.

Офицер кивнул, сделав пометку в блокноте.

— Да-да, у нас очень хороший воздух. Укрепляет здоровье, так все говорят.

— Она имела в виду... несколько иное.

— В самом деле? — красавец вскинул тёмную бровь. — Что именно?

Мужчина понурился.

— У супруги имелись странные увлечения, — проговорил он. — Я никогда не придавал значения этим пустякам. Женщины... они такие забавные. Особенно когда начинают умничать.

Офицер понимающие кивнул, и постоялец продолжил.

— Моя жена... Она панически боялась старости. А здесь, по её словам, раз в сотню лет проводился ритуал, дарующий бессмертие и вечную молодость. Какой-то там древний бог. Даган или Даног... — Он вскинул голову и поймал синий взгляд офицера. — Вы знаете о таком?

— Впервые слышу. — Офицер улыбнулся, обнажая идеально ровные белые зубы. — Поезжайте домой. Отдохните. Примите успокоительное и ждите новостей. Как только мы её отыщем, я сразу сообщу. Обещаю. Договорились?

— Договорились, — вздохнул постоялец.

— Вот и славно.

На миг показалось, будто офицер многозначительно переглянулся с девушкой на ресепшене, и на крепкой загорелой шее блюстителя закона вздулись и опали жабры. Но, разумеется, это всего лишь игра воображения.

Коньяк, стресс, недосып. Не более того...

26 марта 2023

Женское счастье (Антиутопия. Март 2024)

ЖЕНСКОЕ СЧАСТЬЕ

Антиутопия. Социальная фантастика. Недалёкое будущее

Леока Хабарова

Мать носила пятого. Глаза её давно потухли, лицо осунулось. Кожа сделалась серой и дряблой, а некогда густые волосы лезли пучками – толстенная коса превратилась в жидкий крысиный хвостик. От горделивой осанки давно не осталось и следа, как и от белозубой улыбки: на керамические коронки денег не хватало, поэтому пришлось ставить самые дешёвые протезы из блёкло-серого металла. Мешковатое платье обтягивало раздутый живот, точно барабан. Залатанный передник был весь изляпан и вонял детской отрыжкой.

Я любила её так сильно, что не задумываясь вырвала бы собственное сердце, если б оно ей понадобилось.

– Не ходи, – еле слышно проговорила Мать. Тусклые глаза её были полны тревоги и слёз.

– Я должна, – так же тихо ответила я: мы только что уложили младших. Они могли пробудиться от любого шороха, и тогда о возможности поговорить по душам можно забыть. – Это мой шанс. Если получу визу, смогу уехать. Навсегда. – Я ласково коснулась её руки. – А потом, как устроюсь, заберу тебя. И детей. И тебе не придётся больше рожать. Никогда.

Мать качнула головой.

– Моё время и так скоро выйдет. Этот… – Она накрыла живот ладонью, – станет последним. Я чувствую. А ты… Если попадёшься и понесёшь, уже не выберешься.

Я вздохнула, с нежностью глядя на неё. Она права. Во всём права, но…

В классе я считалась лучшей. Масса дипломов, медалей и прочих наград – тому подтверждение. Я свободно говорила на двух языках, отлично разбиралась в архитектуре, математике и жаждала продолжить обучение. И тут – такое чудо! Из далекой северной страны приехала представительница крупной строительной фирмы. Ей требовалась толковая помощница, и она отобрала пятерых девочек. Сегодня должно было состояться финальное собеседование, по итогам которого одна из счастливиц сможет получить работу и учиться за рубежом.

Другого такого дня попросту не будет! Никогда! И если я его упущу…

– Я справлюсь, – заявила твёрдо и, повесив сумку с документами на плечо, крепко обняла мать.

Она держалась стойко, но едва я вышла за дверь – разрыдалась.

***

Весеннее утро встретило лозунгами, баннерами и яркими анимированными голограммами.

«Женщины, – вещал проникновенный баритон, пока темноволосая красавица в рекламе нянчилась с розовощёким карапузом. Оба при этом улыбались до ушей. Малыш агукал. – Рожайте! Это ваш долг перед Родиной! Дети – ваше предназначение. Не обманывайте природу!»

«Регулярные роды – залог женского здоровья и долголетия!» – гласила яркая растяжка, размещённая на фасаде закрытых яслей.

«Учёба или дети? – спрашивал исполинский плакат. На одной его части грустно корпела над книгами растрёпанная студентка со следами бессонной ночи на лице. На другой, красуясь, радовалась жизни счастливая молодая мать с младенцем на руках. – Ответ очевиден!».

– Неделя любви! – кричал мегафон на углу. – Всеобщая неделя весенней любви! Мужчины, помните: лучший подарок женщине – беременность!

Неделя любви! Неделя любви! Дарите женщинам радость материнства!

Я шла, натянув капюшон до самых бровей и закутавшись в старый пуховик так, что не понять – молодая я или старая, худая или толстая, красавица или уродка, каких поискать.

Впрочем, тех, кто сегодня выйдет на охоту, такие пустяки мало беспокоят. Главное, чтобы у женщины имелась щель между ног и матка. Всё.

Остальное – ерунда.

Сразу после рождения девочкам вживлялись под кожу чипы, и особый индикатор показывал состояние: красный – не беременна, зелёный – беременна. При положительном исходе соития огонёк загорался сразу же, и никакие тесты на беременность не требовались.

Поэтому охотники любви дарили своё семя до победного – от количества обрюхаченных женщин напрямую зависела премия. Лёгкие деньги. И лёгкая добыча…

Пока ещё такая неделя всего лишь раз в году, но власти всерьёз намерены ввести дополнительную. А, может, даже две. Или три. Ведь идёт война, и государству нужны налогоплательщики и солдаты – чем больше, тем лучше! Родить, вскормить, выпестовать и вырастить и тех и других способны только женщины. А чтобы ходячие инкубаторы не отлынивали от своей природной функции, во всей стране закрыли ясли и сады: матери должны сами заботиться о своём потомстве! Контрацепция и аборты давным-давно были объявлены вне закона. За них полагался расстрел.

Я не знала, кто мой отец: мать попалась, когда была совсем девчонкой, не старше меня. Двух других она тоже родила по залёту от разных мужчин. Четвёртым забеременела, когда несла среднего сына в больницу, мальчонка задыхался от кашля, а на вызов педиатр приехать отказалась: сама боялась залететь.

Моя сегодняшняя эскапада – верх безрассудства. Но другого такого шанса могло никогда больше не представиться, поэтому… надо рискнуть! Первое, что сделаю, когда выберусь отсюда – перевяжу к чертям маточные трубы и удалю грёбаный чип! А потом заберу Мать. Надеюсь, она доживёт. Предыдущие роды были очень тяжёлыми, и как пройдут следующие оставалось только гадать.

Милая, добрая, тихая моя мама… Иногда я ненавидела себя за то, что её принудили произвести меня на свет.

К зданию школы я пробиралась закоулками. Хитрыми тропами, о которых мало кто знал. Пролазила через щели в заборах, протискивалась между мусорными баками. Я рисковала. Сильно рисковала. Мне уже минуло пятнадцать – фертильный возраст. Пора рожать.

С центральной улицы доносились крики, мольбы, хрипы, стоны и громогласный хохот охотников…

Сколько девочек, девушек и женщин вернутся сегодня домой беременными? Сотни? Тысячи?

Вечером по центральному каналу телевидения сообщат об этом. И покажут героев-мужчин, которые изнасиловали рекордное количество несчастных. Довольные и гордые, мужчины будут бахвалиться, скольких женщин осчастливили. Да. У нас это называется именно так. Осчастливить…

Со стороны покосившейся заброшки послышался шорох. Потом я различила сиплое дыхание, тяжёлые шаги, хрипловатый смех…

Мужчина!

Там, в засохших зарослях, притаился мужчина! Что он там делал? Справлял нужду или специально поджидал меня?

Я сорвалась с места и побежала. Он бросился следом. Большой, грузный, бородатый. Такой страшный, что кровь стыла в жилах.

– Не уйдёшь! – хрипел он, усмехаясь.

Я бежала и бежала всё быстрее, а сердце колотилось, разрывая грудную клетку. Я неслась к школе: там – безопасно! В школе совокупление запрещено даже в неделю любви. Такие правила.

Надо успеть. Надо добраться до школы!

Я свернула в переулок и перемахнула через изгородь. Миновала частный сектор и нырнула в аллею воинской славы, где вместо деревьев высились гипсовые изваяния бойцов, положивших жизнь за страну и Отечество. Каждый понедельник мы перечисляли их имена по памяти, пока учителя торжественно поднимали флаг, а директор вещал, что святой долг и главная задача женщин восполнить потери и родить новых солдат взамен ушедших.

Аллея была длинной, и я смогла как следует ускориться. Охотник не отставал. Он мчался за мной, точно гепард за ланью. Но впереди уже маячила школа – моё укрытие. Моё спасенье!

Ещё немного, и вот уже широкое крыльцо. Массивные двери, за которыми можно спрятаться!

Задыхаясь, я рванула ручку, и… взвыла белугой: ЗАПЕРТО!

Заперто? Как же так? Как же?!! Почему? За что? Зачем? Как? Нет!

Я принялась кричать и барабанить в закрытую дверь кулаками, что есть мочи. Слёзы душили, воздуха не хватало, панических страх рвал сознание в клочья, и я орала, как оглашенная.

– Пустите! – повторяла снова и снова. – Пустите же меня! Откройте! Скорее!

Но никто не открывал. А в окнах на первом этаже потушили свет. Сволочи!

Я сбежала со ступеней и метнулась за угол, во внутренний двор. Там, за разлапистым вязом притаился пожарный выход. Старшики бегали туда курить, пока директор не проведал об их тайном убежище.

Если там открыто, я смогу…

Но я не смогла. Ничего не смогла. Замерла истуканом, разинув рот. Зрелище парализовало меня, и я забыла, как дышать.

Моих товарок, тех самых, которые, как и я, были отобраны для финального собеседования, разложили на лавочках и теннисных столах…

Несчастные девушки плакали, молили о пощаде, скулили, но дорвавшиеся до сладкой добычи охотники оставались глухи к мольбам. Голые задницы ритмично двигались под скулёж и влажные чавкающие звуки. Охотники сменяли друг друга в порядке живой очереди. Двое держали, а третий… дарил вопящей жертве счастье материнства.

Всего четыре девочки. И пятая – я.

– А ну иди сюда!

Когда мой преследователь сграбастал меня за плечи, я была близка к обмороку и почти не сопротивлялась. Шокированная, сбитая с толку, я глядела на панорамное школьное окно. За стеклом стоял Директор. Стоял и смотрел. Когда наши взгляды на мгновение встретились, он равнодушно пожал плечами и опустил жалюзи. «Ничего не поделаешь, – шепнули напоследок его глаза. – Такова жизнь».

Я взвыла, а охотник принялся срывать с меня одежду. Он стянул ремнём мои запястья, силой развёл колени, стиснул лапищей горло (придушенная жертва меньше сопротивляется) и сделал то, что хотел. К счастью, я лишилась чувств практически сразу.

***

Никакого собеседования. Боже, глупости какие. А я – наивная дура. Придумала себе надежду на спасение. Нафантазировала свободу. Идиотка. Идиотка, как есть. Нас просто заманили, чтобы школа наверстала репродуктивные показатели, вот и всё.

Я плелась, еле переставляя ноги. Грязная, взъерошенная, в изорванной одежде. По голым ляжкам текла кровь и сперма. Под жилкой на запястье пульсировал Индикатор.

Зеленый.

Говорят, это цвет жизни. Цвет новой жизни. Возможно, во мне зреет будущий герой. Или же очередная мать для нового героя.

Мне не хотелось об этом думать. И не хотелось этого знать.

Мать поняла всё сразу, едва я переступила порог. На руках она держала туго спелёнатую ляльку. Младший сын, рыдая в голосину, нетерпеливо дёргал её за подол, старший громил что-то на кухне, ежесекундно повторяя «Ма-а-а-ам! Ма-а-ам!».

– Ничего, – сказала она. Голос звучал твёрдо, но слёзы… Слёзы катились градом, и всё её лицо вмиг сделалось мокрым. Свободной рукой она притянула меня к себе. – Ничего, дочка. Мы справимся. Переживём.

– Переживём… – повторила я бесцветным эхом и высвободилась из неловкого объятия. – Мне надо помыться.

Путь в крошечную уборную лежал через тесную кухню, увешанную гирляндами распашонок и ползунков. Под самым потолком висел пузатый телевизор допотопных времён. Он показывал только один канал. Центральный. И то, чёрно-белым.

– Познакомьтесь, – изрёк диктор. – Это Володемир. Сегодня он осчастливил более десяти женщин! Все они принесут здоровое потомство. А это Эван, он осчастливил женщину сорока пяти лет! Великое благое дело! Лучший подарок для женщины – беременность! Мужчинам же полагается государственная премия в размере…

Брат с грохотом обрушил на пол гору кастрюль, упал и разрыдался. Я подняла его, отряхнула и отправила к матери, а сама принялась собирать посуду.

– Дети! Цветы жизни! Каждая женщина обязана…

Не в силах слушать, кому и чем я обязана, я выдернула телевизор из розетки. Внутри нестерпимо саднило, и хотелось залечь в ванну на сутки. Вот только ванны у нас не было. Только душ. Матерям ванна не полагалась: считалось, она отвлекает матерей от заботы о потомстве.

Я собрала, сполоснула и расставила по местам посуду. В моей руке остался только нож. Острый. Я сама точила его позавчера. Мать обычно разделывала им рыбу.

В уборной не имелось щеколды, но я приноровилась обматывать ручку полотенцем и подпирать дверь шваброй.

Никто не войдёт. По крайней мере, сразу.

Я включила воду. Упёрлась ладонью в стену. Закрыла глаза.

Какой я буду через год? Пять? Десять лет?

Уставшая. Измотанная. Дряблая. Практически без зубов. С отвисшей до колен грудью и растяжками по всему животу.

Нет. Нет. Не хочу так. Не хочу. Не буду.

Я крепче стиснула нож. Острое лезвие призывно блеснуло под струями. Больно не будет.

Прости, мама. Я очень люблю тебя. Но себя я люблю больше…

16 марта 2024

Рассказ на сайте Автор Тудей: https://author.today/work/336686

Недобрая сказка (Фэнтези. Февраль 2025)

НЕДОБРАЯ СКАЗКА

Сказка, фэнтези, ужасы

Драма в двух актах

Действующие лица:

Русалочка

Принц

Морская ведьма

Камердинер

Тонешь, тонешь

Не потонешь.

Ты сломаешься однажды…

(с) Дельфины. Мумий Тролль

АКТ ПЕРВЫЙ

Серо-седые волосы ведьмы дыбились. Глаза с вертикальными зрачками смотрели внимательно. Цепко. Под округлыми сводами, в тёмных углах и замысловатых кавернах подводной пещеры светились водоросли, и зеленоватые блики плясали на стенах и потолке, отчего полумгла делалась ещё более зловещей.

- Твоё желание понятно мне, Принцесса, - изрекла ведьма. – Но предупреждаю – обратного пути не будет. Колдовство древнее. Могущественное. Готова ли ты?

Русалочка – юная, нежная, гибкая, точно лоза – подняла на ведьму блестящие аквамариновые глаза. Во взгляде плескалась решимость.

- Да! – голос её чуть заметно дрогнул.

- Будет непросто, - стращала ведьма, телепая прозрачными щупальцами. – Забыть прежнюю жизнь, навеки покинуть родных и близких… Такое может сломать любого.

- Я справлюсь! – заверила Русалочка и запальчиво добавила: – Любовь сильнее всех преград! Любовь сильнее всего на свете!

- Смешная, - беззлобно усмехнулась ведьма и покачала головой, отчего желеобразное тело её колыхнулось. – Ты видела Принца всего лишь раз и уже говоришь о любви.

- Я спасла ему жизнь!

- Люди – существа неблагодарные.

- Принц не такой! – Русалочка всплеснула руками, разгоняя сотни пузырьков. – Он другой! Он особенный! Мы будем счастливы! Очень счастливы!

- Что ж… тебе виднее, - пожала плечами многомудрая ведьма. – Ты принесла, что я велела?

- Да, - чуть слышно откликнулась юная Русалочка и чуть посторонилась. – Вот сундук с откупом.

Взбив воду щупальцами, ведьма переместилась ближе, откинула крышку и удовлетворённо хмыкнула.

- То, что надо. – Она извлекла из сундука сердце. Человеческое. В руках колдуньи оно неожиданно забилось. – И кто это был? Моряк? Рыбак? Самоубивец?

Русалочка закусила губу и понурилась. По бледным щекам разлился румянец.

- Впрочем, не отвечай, - отмахнулась ведьма. – Это не так уж и важно. – Она сунула пульсирующее сердце в какую-то склянку и, хищно оскалившись, с довольным видом потёрла руки и щупальца. – Что ж. Приступим!

АКТ ВТОРОЙ

Камердинер смотрел на Принца с тревогой. Его высочество заметно схуднул, плохо спал и маялся от малопонятных душевных терзаний.

- Прошёл почти месяц, - сказал камердинер, шагая рядом с подопечным по деревянному настилу вдоль пристани, где швартовались крутобокие галеоны и быстроходные каравеллы, а матросы и биндюжники кричали громче оголодавших чаек. – Пора бы отказаться от этой безумной затеи.

- Не указывай мне, что делать, - хмуро отозвался Принц.

- Возможно, это некое…э-э-э… помешательство. Временное. Ваше высочество изволило тогда наглотаться солёной воды и, возможно, вам привиделся некий…э-э-э… образ…

- Я знаю, что видел, - осадил Принц. – Я видел русалку. Морскую деву. Видел, как вижу тебя сейчас. Я должен её изловить! Мои корабли готовы?

- Корабли готовы, ваше высочество, но при дворе никто решительно не понимает, зачем вам понадобилась русалка. Особенно волнуется казначей: на новый рейд вы затребовали совершенно неприличную сумму.

Принц остановился. Навис над камердинером мрачной скалой. Высокий, плечистый, с копной вьющихся тёмно-каштановых волос и синими, как океан, глазами, он походил на спустившегося с Олимпа греческого бога. И бог этот явно был не в духе.

Камердинер вжал голову в плечи и приготовился к разносу.

- После кораблекрушения, когда я рассказал о русалке, меня подняли на смех, - яростно выпалил Принц. - Меня! Наследника престола! Будущего короля! Надо мной потешались все, кому не лень, понимаешь ты это? Все - от поломойки до вице-канцлера - крутили пальцем у виска и распускали грязные сплетни. В доках, банях, на балах. Везде! Но я докажу свою правоту, уж поверь. Докажу, даже если придётся высушить море и обратить реки вспять. Я изловлю эту тварь, засуну в аквариум и выставлю на всеобщее обозрение. Пусть народ видит, чего стоят слова наследника престола!

Принц резко развернулся и, стуча каблуками по доскам, зашагал в сторону дворца.

- Выспись, - бросил, не оборачиваясь. – С рассветом отправимся в путь.

Камердинер тяжело вздохнул, сокрушённо покачал головой и заторопился следом.

***

Утро выдалось тёплым и солнечным. Золотые лучи подсвечивали редкие пылинки, что плавали в пропахшем весной и солью воздухе. В распахнутое окно врывался свежий бриз.

Принц потянулся и улыбнулся. Ему снились удивительные сны. Такие яркие, что захватывало дух, а сердце билось чаще.

Сегодня он отыщет её. Непременно отыщет. Иначе и быть не может!

Бодрый, отдохнувший и полный надежд, он откинул одеяло, намереваясь вскочить на ноги. Откинул… и вопль ужаса застрял в глотке колкой рыбьей костью.

Ног не было.

Вместо них по простыне телепался длинный рыбий хвост. Зеленовато-серая чешуя блестела и переливалась на солнце. Плавники топорщились.

Принц часто задышал. На лбу выступила испарина. Бросило в жар. Потом – в холод. Затрясло, как в лихорадке. Липкий пот ручьями заструился по спине. Волосы взмокли. Рука потянулась к прикроватному столику – позвонить в колокольчик, вызвать слуг, камердинера, придворного лекаря, - но Принц остановил себя усилием воли. Нельзя. Никому нельзя показывать свой позор. Если кто увидит – ославят так, что вовек не отмоешься!

Принц-урод. Богомерзкий наследник. Проклятый король…

«Надо выбираться отсюда», - подумал Принц. Кое как он сполз с кровати, и смачно приложился локтем. Протащил внезапно ставшее тяжёлым и неповоротливым тело к воздуховоду и сунулся в шахту…

- Лови его, тварину, лови, паскудную! – погоня настигала.

Ещё немного, и всему конец. Измученный, грязный, изломанный после падения в шахту, Принц волочил себя, собрав остатки сил.

Его заметили почти у самого дворца, недалеко от колодца. Попытались схватить. Скрутить. Свистели, кидались камнями и грязью. Лупили палками.

Принц чудом ушёл. Точнее – уполз. Перепуганный, загнанный и растерянный, с великим трудом он добрался до рыбацкой лачуги и укрылся за перевёрнутой лодкой. Отдышался и с опаской выглянул из укрытия.

Как оказалось – зря.

- Он там! Он там! – Раздался полный радости и азарта взвизг. – Лови уродца!

- Лови его, гада! Лови!

Топот ног возвестил приближение смерти. Принц зажмурился.

Вот и всё…

- Сюда! Сюда! – раздался смутно знакомый нежный голос. Принц вскинул голову и увидел девушку. Девушку в воде. Совсем юная, хрупкая, с длинными густыми волосами цвета весенней листвы, она качалась на волнах у заросшего водорослями валуна. – Сюда! Скорее!

- Тащите сети и гарпун! – Раздалось со стороны лачуги, и Принц не стал медлить.

На дрожащих руках доволок себя до обрыва и, скрепя сердце, ухнулся в пучину.

- Наконец ты со мной… - услышал он сквозь пелену забытья. – Я так сильно люблю тебя. Я спасла тебя, когда ты тонул, а потом отправилась к морской ведьме, чтобы мы могли быть вместе. Навсегда-навсегда. Ты счастлив? Счастлив?

Слова резанули острее самого острого лезвия, и Принц очнулся. Так вот оно что… Так вот, кто всему виной! Он вперился в Русалочку гневным взглядом и…

Обнаружил, что не может говорить. Совсем.

- Морская ведьма забрала твой голос, - с ласковой улыбкой пояснила Русалочка. – Такова была цена. Но это неважно, ведь я пойму тебя без слов. Мы будем очень… очень счастливы!

КОНЕЦ

1 февраля 2025

Черти (Ужасы. Май 2026)

ПРОЛОГ

«На Святовское не суйся, — наставляла бабка, ловко раскатывая тесто на пирожки. — Черти там живут. Утащуть!»

Черти…

Их было пятеро. Три девушки и двое парней.

— Подростки, — Шлепцов презрительно смухордился. — Так и ищут, обо что убиться, сучьи дети [1].

Калинин согласно кивнул, отбросил окурок и скользнул взглядом по распластанным на примятой траве трупам. Спецы уже закончили работу, и в целом всё было ясно, как божий день.

Одного — самого здорового — вытащили из воды. Захлебнулся. Хотя Калинин сильно подозревал, что парню «помогли» — слишком уж странным оказалось положение тела. Да и прядь волос, зажатая в кулаке, наталкивала на определённые размышления…

Второй красавец — патлатый дрыщ с кольцом в ухе — лежал, пронзённый шампуром, точно рапирой. Мушкетёр хренов.

Девушки…

Одну задушили, второй проломили череп, а третья… По третьей всё выглядело не так однозначно. Ни тебе серьёзных повреждений, ни травм, ни следов отравления. Но лицо… На лице застыла гримаса ужаса. Дикого, первобытного, парализующего, перемешанного с отчаянием, паникой и горькой безысходностью, которая отпечаталась в мутных остекленелых глазах. А седые волосы… Калинин всерьёз сомневался, что так задумывалось: девчонка совсем молоденькая — такие обычно любят цветные пряди, красятся в ядрёно-рыжий, синий… да хоть в серобурмалиновый, но седыми точно не ходят. Не тренд. Калинин знал это наверняка: его старшей дочери позавчера сравнялось шестнадцать.

— Как думаешь, с этой что? — Он кивнул на тело. — Отчего сожмурилась?

Шлепцов внимательно посмотрел на несчастную, вздохнул, сунул в рот сигарету и, чиркнув зажигалкой, небрежно бросил:

— От страха.

1.

Серебристо-серая «Семёрка» лихо вписалась в поворот, чудом не угробив столетнего деда на велике.

— Черти! — Гаркнул дед вдогонку. — Ошалели совсем, окаянные!

Ни одна душа в семёре его не услышала: Серый в сто первый раз завёл дебильную песню про Педро и самозабвенно подвывал во всю глотку. Олег — убеждённый неформал, фанат КиШа и Сектора Газа — глядел на друга с ненавистью. Музыку они выбирали по очереди, и Олег уже отыскал в бардачке орудие мести — «In Utero» на затёртой пиратской кассете.

Лена закатила глаза. Вот только Кобейна им сейчас не хватало!

— Наташ, — кликнула она подругу, которая сосредоточенно поправляла макияж, глядя в крохотное круглое зеркальце. — Попроси Серёгу вырубить, а? Голова разболелась.

— А? — Натаха нехотя отвлеклась от процесса. — Ща. — Она захлопнула зеркальце, подалась вперёд и опустила ладошки на могучие плечи водителя-меломана. — Сирё-ё-ёж, — промурлыкала елейно. — Сделай тише, зай. У Ленчика голова болит.

— А?

— У Ленчика голова болит, — повторила Натаха.

Серый хохотнул.

— Ну, главное, чтоб у тебя не болела. Понимаешь, да? — Он прыснул с собственной хохмы, но звук убавил. — Где тот блядский поворот, не пойму. Проехали, что ли?

— Нет ещё, — пробасила Ксанка, подпиравшая Лену справа. — Там сперва санаторий, потом поворот. Я скажу.

— А правда, что на озере — черти? — Натаха пальчиком нанесла на губы прозрачно-розовый блеск.

— А ты для них, что ли, красишься? — подколол Серый.

— Для тебя, дурак! — капризно выпалила Натаха.

— Для меня ты и без краски хороша. — Серёга повернул на лево, воткнул четвёртую и прибавил скорости. — А черти живут, да. По ночам пляшут. Мне бабка говорила, когда я ещё малой был.

— А я слыхал, там церковь утонула. — Олежа отвлёкся наконец от кассетных раскопок, и даже «In Utero» засунул поглубже в бардачок.

Слава богу!

— Церковь с деревней, — уточнила Ксанка. — А по берегам кругом клады — Антоновцы от большевиков золото тырили [2].

— Какие ещё Антоновцы? — нахмурился Серый. — Знаю только антоновку. Сочная тема!

Он снова захохотал.

— Восстание такое на излёте Гражданской войны было, — подвязалась объяснить Лена. — Антоновщина называлось, потому как Антонов его начал.

— Не умничай, не то высажу! — осадил Серёга.

— Как скажешь! — Лена ничуть не обиделась. На Серёгу вообще сложно было обижаться. Хороший парень.

— А что, правда золото закопано? — озадачился Олег.

— Ага, — отозвалась Ксанка. — Считай, под каждым валуном — сундук.

— Охрененно!

— А то.

— А я читала, нет там ничего, — пожала плечами Ленка. Она верила в науку, готовилась поступать в Универ, а разговоры о сверхъестественном нагоняли тоску и казались бредом. Ну кто может верить в эти детские сказки! — Обычный провал грунта, только и всего.

— Дура ты, Ленка! — бросил Серый, не оборачиваясь. — Все знают, у озера двойное дно, и под тем, что из корней — черти живут. И по ночам пляшут!

— И сундуки стерегут, — добавила Оксана.

— Золоты-ы-ые сундуки-и-и-и! — пропела Натаха на манер губастой дочери морского царя из известного мультика.

Все заржали.

«Проезда нет». Покосившаяся табличка выглядела приговором. Пёхом предстояло шкандыбать километра четыре, не меньше. Шкандыбать и тащить на себе всю прихваченную на ночёвку снедь, выпивку, спальники и, возможно, ещё и Натаху, которая ухитрилась прикинуться совершенно не по-походному — в ультракороткие шорты и босоножки на высоченной танкетке. Вот, дурында!

— Зато красивая! — ответила Натаха на молчаливый укор.

Серый поглядел на табличку, смерил взглядом бурелом впереди, скрежетнул зубами и выплюнул:

— Проеду!

— С ума сошёл? Штрафанут! –Ленка попыталась воззвать к голосу разума, но тунец там плавал.

— А кто узнает? Никто не узнает. Проеду!

— Завязнем, — флегматично протянул Олежа.

— На пониженных пройдём, — упёрся Серый. — А сядем — толкнёшь.

— А как же черти? — Ксанка сложила руки на груди.

— А что, черти?

— Обидятся.

— На кого?

— На тебя, дубалом! И на нас до кучи. Мстить начнут.

— Не начнут.

— С чего бы?

— А мне сам чёрт не брат! — хохотнул Серёга и, вдавив педаль газа в пол, вломился на «Семёре» в чащу, как слон в посудную лавку.

2.

Озеро потрясало дикой, необузданной красотой. До идеальности круглое, оно почти полностью заросло ряской, тут и там белели россыпи кувшинок, торчали стебли камышей, махрилась густая осока. А по берегам — буйные заросли и высоченные сосны.

— Огромное какое! — охнула Наташа, приставляя ладошку ко лбу козырьком. — Интересно, как там оно, на другом берегу?

— Лучше не проверять. — Ксанка принялась накачивать матрас ножным насосом. Природа природой, а комфорт никто не отменял. — Если два человека пойдут навстречу друг другу вдоль берега, никогда не встретятся.

— А что с ними будет?

— Черти утащат! — Серёга появился из кустов с внушительно охапкой хвороста на могучем плече. — Олежа! Уголь захвати!

— Ща! — донеслось от брошенной поодаль машины.

— А глубоко здесь? — вопросила Наташа.

— Пятьдесят метров. — Ленка ловко насаживала куски грамотно замаринованной свинины на шампуры.

— Откуда знаешь? — Ксанка закончила с матрасом и расстилала клеёнчатую бело-голубую скатерть, прижимая края камнями.

— Читала.

— Жучка-заучка! — бросил Серый, ловко располовинив берёзовый чурбан топориком.

— Пятьдесят метров не особо много, — разочарованно вздохнула Натаха.

— Это как шестнадцатиэтажка, малыш. — Серёга подошёл к Наташе, ласково обнял и чмокнул в золотистую макушку.

— О-о! — впечатлилась Наташа. — Ничего себе!

— Ага.

— То есть, даже ты до дна не донырнёшь?

— Я? — Серый приосанился. — У меня первый взрослый по плаванию. Ещё чуток — и КМС. Я куда угодно донырну.

— Выпендрёжник, — фыркнула Лена, продолжая возиться с шашлыками.

Серый не обратил на шпильку ни малейшего внимания. Крепче обнял Натаху и поцеловал. Долго, смачно и с языком.

— Фу! — скривилась Ксанка. — Обязательно сосаться при всех? Дождитесь уже ночи, извращенцы хреновы.

В порыве праведного гнева, она запустила в Натаху пучком редиски.

— Помогай уже давай. Ходишь, красуешься!

— А что делать-то?

— Овощи порежь.

Натаха занялась делом. Олежа в пять ходок притащил из машины всё, что требовалось. Серёга собрал мангал, развёл огонь. Через час с хвостиком всё было на мази. Мясо жарилось, с шипением роняя сочные капли на раскалённые угли, пиво, вино и водка лились рекой. Разговоры сменялись неуклюжими тостами и звенящими взрывами смеха. Когда на лес опустились сумерки, Олежа взял гитару.

Пел Олежа хорошо. Отлично даже. Как-никак, вокалист в самой настоящей рок-группе! Правда, выступали они исключительно на захолустных сейшенах и квартирниках, но тем не менее. Музыкант — особый знак качества. Длинноволосый парень, поющий под гитару, способен покорить в три раза больше женских сердец, чем спортсмен-здоровяк или мальчик-мажор из богатой семейки. Аксиома!

Олежа это знал и крепко дорожил своим нефорским образом. Несмотря на известные риски, носил крашеные чёрные волосы до плеч, серьгу в ухе, клетчатую рубаху поверх растянутой футболки, истёртые до дыр джинсы и неизменные кеды. И песни в репертуар подбирал самые популярные. Девушкам это нравилось. Всем, кроме одной.

С Ленкой Олег познакомился на дне рождения одной крали из готской тусовки (Ленка приходилась готке двоюродной сестрой или что-то в этом роде). Познакомился и пропал. Вот, вроде, ничего в Ленке особого не было: невысокая, худая, на лицо далеко не огонь — черты слишком уж резкие, да и нос крупноват, — волосы короткие, обычного скучного тёмно-русого цвета… А зацепила. Зацепила так, что про других Олег даже думать забыл: Ленка заполнила все мысли, чувства и желания. После пары-тройки ничего не значащих встреч, Олег подкатил к ней уже на серьёзных щах, но получил от ворот поворот: Ленка отшила его тактично, но решительно. «Останемся друзьями», — сказала она, и Олега окончательно замкнуло: чем больше Ленка старалась разорвать дистанцию, тем сильнее его к ней влекло. Тянуло, точно магнитом. Дошло до того, что Олег начал тусоваться с её стрёмной компанией: быдловатым гопарём Сергуней, мужиковатой Ксанкой и тупой, как пробка, Натахой. Особых подвижек пока не наблюдалось — Ленка крепко держала оборону, но Олег не терял надежды. При грамотном натиске ни одна недотрога не устоит. А ночь обещает быть лунной. А лунные ночи, как известно, горячие очень…

3.

Ленка зевнула, едва не вывихнув челюсть. Ксанка рассказывала очередную страшилку. Под треск костра и стрёкот цикад слушалось вполне интересно и сказочно…, но как же клонило в сон!

— И с тех пор каждую Пасху ровно в полночь из воды показывается крест, а со дна слышен звон колоколов, — закончила Ксанка.

— Супер. — Серёга поднялся. — Пойду поссу.

— Фу, как грубо! — Наталья шлёпнула его по бедру.

Серый тут же исправился.

— Прости, моя королева. Отлучусь пожурчать.

Наташа ухватила его за футболку, притянула к себе и впилась губами в губы.

— Опять ваши телячьи нежности, — буркнула Оксана. — Задолбало!

— Ой, Ксанка, давно пора найти тебе пару! — сказала Наташа, отпустив-таки Сергея по нужде. — Вон, хоть бы и Олежа. Какой красавец! А как поёт!

Оксана фыркнула.

— Не мой калибр.

Олег усмехнулся. Отсалютовал пластиковым стаканом.

— Я тебя тоже люблю, красота моя! — Он уже знатно набрался, но сбавлять обороты явно не планировал. Водку закусил огурцом, как полагается.

— Пройдусь. — Оксана встала, подхватила толстовку и початую бутылку палёного коньяка. — А ну как повезёт — чертей встречу или клад найду.

— Далеко не забредай, — напутствовала Ленка и плеснула минералки в пустой стаканчик из-под вина.

— Постараюсь, — пообещала Ксанка. — А вы не вздумайте обжиматься!

— Ни в коем случае, — рассмеялась Ленка. Её тоже крепко повело, хоть и пила только сухое красное.

Олег проводил Оксану долгим взглядом.

— Она и в детстве такая была?

— Какая «такая»? — Лена сунула сигарету в зубы и принялась шарить по карманам джинсовки в поисках зажигалки. Нашла.

— Ну, как мужик.

— Не знаю. — Ленка затянулась и выпустила тонкую струйку дыма. — Я в детстве с ней не водилась.

— Почему?

Ленка пожала плечами.

— В другом городе жила.

Серёга вернулся, стиснул Натаху в объятиях и принялся целовать так жарко, что стало малость неловко.

Лена смущённо отвела взгляд, и Олег тут же воспользовался моментом.

— Прогуляемся?

— Тоже хочешь клады поискать?

— Да нет, — усмехнулся Олег. — Я свой уже нашёл.

Он протянул руку и помог Ленке встать. Они ушли подальше от поляны, под сень вековых дубов, где цикады стрекотали особенно громко. Круглая луна отражалась в озере. Блики мерцали на тёмной воде. Красиво. Романтично. Волшебно…

Олег оттеснил Ленку к ближайшему стволу и потянулся с поцелуем. Ленка отвернулась.

— Не надо, — прошептала тихо. — Не начинай, Олеж. Мы всё давно выяснили, и…

— Долго ещё собираешься мне яйца выкручивать?

— Чего? — Ленка нахмурилась.

— Ой, да хватит уже целку строить! — Олег навис, уперевшись кулаком в дерево. — «Наш девиз не победим — возбудим и не дадим!» — так у вас говорится?

Ленка толкнула Олега в грудь, высвобождаясь.

— Отвали, — сказала резко. — Напился — веди себя прилично!

— Не могу я прилично, Лен! — Олежа резко схватил её. — С тобой не могу, понимаешь? С первой встречи хочу так, что сперма в виски долбит. Нет сил терпеть! Люблю! Хочу!

Он полез с поцелуями — жаркими, пьяными, слюнявыми, — и Ленка забилась в душных объятиях.

— Отстань от меня! — возопила она. — Пусти! Пусти сейчас же, слышишь?

Олег не реагировал. Мазал мокрыми поцелуями лицо, шею, ключицы, спускался ниже, туда, где под лёгкой футболкой не имелось даже лифчика.

— Серый!!! — заорала Ленка срывающимся голосом.

— Не трудись, — жарко выдохнул Олег ей в ухо и тут же прикусил мочку. — Серёня сейчас ебёт Натаху. Ему не до тебя. Так что не обламывай кайф. Ни им, ни себе. Расслабься. Я сделаю хорошо. Тебе понравится!

— Пусти! Пусти! — билась Ленка, но Олег не пускал. Опрокинул её на траву и придавил сверху, без труда удерживая тонкие запястья одной рукой. — Не тронь! Не смей!

Олег заткнул ей рот поцелуем, а рукой потянулся куда-то вниз. Приглушённо звякнула пряжка ремня, вжикнула молния. Миг, и потная ладонь рванула трусики. Кожи коснулось горячее, твёрдое, влажное…

Ошалев от неизбежного, Ленка вырвала руку из чуть ослабевшей хватки, вцепилась Олегу в патлы и дёрнула так сильно, как смогла.

— Ай! — Олег отстранился. — Сдурела? Больно же!

Вместо ответа Ленка нашарила какой-то булыжник и с отчаянной яростью вломила Олегу. Угодила по виску.

— С-сука! — проорал Олег, ухватившись за разбитую голову. — Да я тебя…

Он не договорил. Качнулся, оступился и кубарем улетел в глубокий, заросший вётлами овраг.

Ленка услышала хруст. Что это? Ветки? А может, ломающиеся кости?

— Олег! — хрипло позвала она, когда всё стихло. — Ты жив?

Ответа не последовало. Ни стонов, ни проклятий, ни просьб о помощи. Ничего.

— Мамочки! — Ленка зажала рот ладонью. Крупная дрожь волной прокатилась по телу. — Да как же это?.. — Серый! — хрипло, с надрывом позвала она и, шатаясь, заковыляла к поляне. — Девки!

4.

Наташа была невероятно, парадоксально, умопомрачительно красивой. За всю жизнь Ленка не видела настолько идеальной красоты (эльфийки из книжек не в счёт). Роскошные золотые локоны до поясницы, огромные васильковые глаза в обрамлении длиннющих, точно у куклы, ресниц, безупречная кожа, тонкие черты лица, аккуратный нос, белоснежная улыбка, пухлые розовые губы… Ко всему этому великолепию прилагалась фигура модели — высокий рост, стать, длинные стройные ноги, осиная талия, упругая грудь, плоский живот, сочная задница…

Ослепляющая красота Натахи в своё время стала для Ленки щитом: старая добрая традиция гнобить новеньких мгновенно разбивалась о несокрушимую коллаборацию «умной и красивой», как их называли. Да, Ленку гнобили в школе. Особенно сразу после переезда. Непростое это дело — быть новенькой в выпускном классе. Шпильки, неуместные подкаты, зуботычины, насмешки, перешёптывания, порой — откровенные издевательства по типу дохлой мыши, подброшенной в сумку… И вот на волне всего этого говна в жизни Ленки возникла Наташа.

«Дай списать», — попросила она и улыбнулась так лучезарно, что Лена помогла без раздумий и колебаний. С тех пор они дружили. И даже самые взбалмошные забияки и отъявленные стервы обходили теперь Ленку по дуге в три километра. Знамо дело — за лучшую подруженьку любимой принцессы мгновенно впряжётся Серёга-Урал из Бугровских, и не один, а вместе с бандой. И отходит так, что мало не покажется.

Очень скоро необходимость в живом щите отпала — Ленка отлично зарекомендовала себя в школе, выигрывала олимпиады и всякие конкурсы, стала популярной и востребованной, — а дружба продолжилась. Ленка бесконечно ценила в Наташе искренность, детскую непосредственность, мягкость, участие и доброту, и никогда — ни разу! — не насмехалась над ней за спиной, называя тупой и ограниченной. Они дружили крепко и поссорились всего один раз, когда здравомыслящая прагматичная Ленка встала насмерть и не позволила Натахе отправиться на сомнительное «прослушивание с богатым продюсером». Серёга потом того продюсера нашёл и обломал рога, а Наташа долго и слёзно извинялась.

Теперь же Наташа сидела на валуне, обхватив себя руками, и раскачивалась взад-вперёд, тихо поскуливая. Помада у неё размазалась, тушь потекла, волосы растрепалась.

Ленка мигом забыла про свои беды и рванулась к подруге.

— Что?.. — выпалила Ленка. — Что случилось?

— Ок-ксан-ка… — всхлипнула Натаха, и слёзы хлынули из васильковых глаз. — Она… Она…

— Что? — Лена схватила подругу за плечи. Легонько тряхнула. — Что она?!

И тут над озером разнёсся крик.

— Оксана-а-а-а! — орал Серый, сложив ладони рупором. — Окса-а-н-а-а-а!!!

Сложить два и два труда не составило, и Ленка, глухо выматерившись, рванула к берегу и тоже начала драть глотку:

— Оксан-а-а-а!

Так они ходили и орали, казалось, целую вечность, да без толку.

— Мы… мы… — Натаха с видимым трудом подавила рыдания. — Мы с Серёгой… Ну… А она… А потом мы услышали всплеск. И вскрик. И нет Оксанки!

Натаха не сдержалась и зарыдала в голос. Ленка обняла её за плечи, а Серёга сбросил толстовку, стянул футболку и разулся.

— Ты… что задумал? — нахмурилась Лена.

— Нырну, — коротко бросил Серёга. — Проверю.

— Ты обалдел?! Там глубина пятьдесят метров!

— И черти… — добавила Натаха, шмыгнув носом.

— Не так страшен чёрт, как его малюют. — Серёга подобрался к обрывистому берегу и рыбкой сиганул в тёмную воду.

Вцепившись друг в друга мёртвой хваткой, Лена и Наташа наблюдали, как Серый ныряет и выныривает. Ныряет и выныривает. Снова, и снова, и снова. Бритая макушка показывалась над водой, Серёга жадно хватал воздух и погружался обратно в пучину.

Натаху трясло. Ленку тоже. А ведь ещё предстояло рассказать об Олеге… Ох, мамочки!

— Как думаешь, он её найдёт? — спросила Натаха, прижимаясь плотнее.

— Найдёт, конечно, — отозвалась Ленка, хотя особой уверенности не испытывала: разве можно разглядеть что-то в такой темноте, ещё и под водой!

Серый вынырнул и занырнул обратно. Минуты тянулись медленно и вязко, как смола по стволу сосны. Тёмная, испещрённая лунными бликами гладь озера оставалась спокойной и напоминала серебряное зеркало, в которое смотрелась безмятежная летняя ночь.

«Слишком долго, — мелькнула крамольная мысль, и Ленка поёжилась. — Его нет слишком долго!»

— Почему он не выныривает? — Натаха прожгла Ленку тревожным синим взглядом. — Почему, Лен?

Наташа привыкла, что у Ленки всегда найдётся ответ на любой вопрос. Она ж умная. Всезнайка. Жучка-заучка. Будущая профессорша.

— Не знаю… — хрипло отозвалась Ленка. — Не знаю, Наташ.

Взгляд Натахи помутнел. Красивое лицо исказилось. Она оттолкнула Лену, вскочила и закричала:

— Серёжа! Серёжа!!!

Очертя голову, Натаха кинулась к воде. Ленка схватила её, насилу удержав.

— Серёжа!!! — рыдала Наташа. — Серё-ё-ж-а-а-а!!! А-а-а-а! Пусти! Пусти меня к нему! Пусти! Пусти!!!

— Перестань! — Ленке очень не хотелось бить подругу по лицу, но без пощёчины было не обойтись. Звонкий удар мигом прервал истерику. — Перестань, слышишь? Одним нам не справиться. Надо добраться до города, позвать помощь. Милицию, скорую, водолазов, собак…

— А собак зачем?

Ленка в двух словах поведала о «романтическом свидании» с Олегом. Натаха сделалась белой, как мел.

— Как же так, Лен… — прошептала она. — Как же?..

— Неважно теперь уже. — Ленка набросила на плечи подруги Серёгину толстовку. — Ты машину водишь?

Натаха кивнула.

— Серёжа учил. Говорил, буду его возить, когда напьётся. Но я знаю только первые две скорости.

— Сойдёт. — Лена подхватила Наташу под руку. — Пойдём, надо выбираться.

Они уже двинулись к машине, когда в зловещей вязкой тишине раздался глухо протяжный стон. Гора шмоток, кучей сваленная на надувном матрасе, зашевелилась.

Наташа и Лена вцепились друг в друга и завизжали так, что птицы вспорхнули с деревьев, а по воде пошла рябь.

— Черти! — пролепетала Наташа. — Черти лезут!

Но под шмотьём оказались не черти. Порядком помятая и взъерошенная Оксанка явила себя миру, с хрустом потянулась и громко протяжно зевнула.

— Сучий потрох, ну я и нажралась! — сказала она, завидев подруг. — Пить есть? Сушняк долбит.

Натаха отпустила Ленкину руку.

— Ты… — прохрипела с пугающей яростью. — Ты!..

— Я, — отозвалась ничего не подозревающая Ксанка и рыгнула. — Ой…

— Да я тебя!.. — Наташа кинулась на Оксану так стремительно, что Лена не успела остановить.

— Эй, ты чо? Ты чо творишь? — Ксанке пришлось защищаться.

Наташа норовила ухватить её за волосы, рычала, кусалась, вцепилась в шею.

— Ты убила его! — кричала она. — Ты убила его!

— Совсем перепила, мать? — Ксанка попыталась вывернуться. — Отцепись! А ну отцепись!

Ленка полезла их разнять, но получила локтем в нос и осела на траву.

— Да уймись уже, шальная! — Оксана — могучая, крепкая, мужиковатая, — толкнула Натаху так сильно, что та отлетела, не удержалась, упала… и больше не поднялась.

— Твою мать! — Пробасила Ксанка, склонившись над красавицей.

Ленка тут же подорвалась, подбежала к ним и ахнула, зажав рот ладонью.

Белоснежная Наташкина кожа. Разметавшиеся золотые локоны. Остекленевшие глаза. И кровь. Густая, тёмная… Много крови.

Наташа разбила голову об острый край здоровенного валуна.

Лена пошатнулась, закрыла лицо руками. В груди жгло. Клокотало.

— Я не хотела, Лен! — выпалила Оксана, округлив карие щенячьи глаза. — Не хотела! Ты же видела — она накинулась! Я её не била даже, просто толкнула, а она…

— Хватит! — рявкнула Лена, давясь слезами. — Хватит! Замолчи!

— А остальные где?.. — Оксана обвела взглядом опустевшую поляну, и Ленку прорвало.

Рыдая, она сбивчиво рассказывала подруге обо всех злоключениях, а Оксанка отпаивала её минералкой, обнимала, утешала, врала, что всё будет хорошо.

— Пойдём. — Оксана ухватила её за плечи и подняла. — Машину оставим здесь, пешком доберёмся до санатория и вызовем ментов. Они разберутся.

— Нас посадят, — пролепетала Лена. Её трясло, как в лихорадке. Мысли путались. — Нас посадят, Оксан!

— Не посадят, — с завидной уверенностью заявила Ксанка, и Ленке смутно припомнилось, что дед мужиковатой бой-бабы вроде как следователь. — Это несчастный случай. За такое не сажают. Верь мне. Пошли-пошли.

Ленка кивнула, позволяя себя увести. Она чувствовала себя измученной, беспомощной, потерянной и совершенно несчастной. Ватные ноги переставляла на автомате и непременно упала бы, если б не крепкое Оксанкино плечо.

5.

До машины добирались целую вечность.

— Может, попробуем доехать? — робко предложила Лена. — Мне отец пару раз показывал, как трогаться.

Оксанка не стала отбрасывать идею сходу.

— Давай, — сказала она. — Серый обычно тырит ключи под козырьком. Я проверю.

Оксанка сунулась в машину, а в кустах за спиной что-то хрустнуло. Ленка обернулась… и завизжала.

На неё танком пёр грязный, оборванный и лохматый, как чёрт, Олежа. Он заметно хромал, а в районе виска запеклась кровяная корка.

— Убью, сука! — гаркнул он. — Убью, тварь!

Он ударил наотмашь. Ленку швырнуло к «Семёре». Замахнулся второй раз, но перед ним выскочила Ксанка.

— А ну не трожь, скотина!

Они сцепились. Оксанка врезала музыканту по роже, сама получила под дых, согнулась, хватая ртом воздух. Олежа обрушился на неё, впечатывая в серебристый кузов, сомкнул на шее сильные пальцы. Оксанка захрипела. Ленка метнулась к поляне. Отыскала мангал. Схватила то, что требовалось, вернулась, и… со всей дури вонзила шампур под левую лопатку Олега.

Ленка не знала, как ей хватило силы и смелости, но Олежа ослабил хватку, покачнулся и рухнул, как подкошенный, лицом вниз. Пару раз конвульсивно дёрнулся и затих. А Оксана…

Оксана медленно сползла на землю. Лицо её посинело, белки глаз налились кровью. Издав странный свистящий полувсхлип-полухрип, она завалилась на бок.

— Оксана? — чуть слышно выдавила Ленка. Ответа не последовало.

«Они мертвы, — стучало в голове. — Они все мертвы!»

Однако сознание наотрез отказывалось принимать происходящее.

— Я вернусь, — пообещала Ленка безжизненному телу. — Сбегаю за помощью и сразу вернусь!

Она бросилась к тропинке, перебралась через ручей по замшелому бревну, протиснулась через колючие заросли, ломая ветви, как медведь-шатун. Ободрала в кровь лицо, плечи, ноги, руки. Она бежала и бежала, задыхаясь, обливаясь холодным потом. Бежала так, словно черти гнались по пятам.

Наконец лес расступился.

Ленка выскочила на залитую лунным светом поляну и увидела…

Озеро.

Огромное, идеально круглое. Зеркальная малахитовая гладь тонула в безмолвии и безмятежности. Сосны отражались в воде, точно в зеркале.

— Нет… — прошептала Ленка. — Нет!

Она снова побежала. На этот раз — в другую сторону. И снова острые сучья норовили выколоть глаза и выдрать волосы, под ногами вырастали коряги да колдобины, стеной вставали непролазные буреломы…

Ленка продиралась сквозь чащу, стиснув зубы, а по щекам катились горькие слёзы.

«Так не бывает! — твердила она себе. — Так не бывает! Я просто заблудилась в темноте, только и всего!»

Просто. Заблудилась. В темноте…

Лес опять вывел к воде, и Ленка взвыла в голос. Решительно прошагала к берегу.

— Вас нет! — гаркнула, что есть мочи. — Слышите меня, черти? Вас не существует! Я вас не боюсь! Не боюсь! Поняли?

Она подхватила с земли камень и зашвырнула в озеро.

Раздался тихий бульк. По воде пошли круги. Они делались всё шире и шире…

И вдруг Ленка увидела. Увидела то, во что не позволяла себе верить. Оно появилось из озера. Поднялось с самого дна и медленно двинулось вперёд. Прямо на Ленку.

Парализованная страхом, Ленка истошно закричала…

ЭПИЛОГ

Судмедэксперт Вадим Петрович был преотличный мужик. На редкость жизнерадостный. Такие байки травил — закачаешься.

— А есть ещё анекдот про Сталина, — начал он, споласкивая руки. — Приехал, значит, однажды, вождь народов на Тамбовщину, и…

— Хорош, Петрович, — остановил Калинин. — Хватит на сегодня анекдотов. Хорошенького понемножку. Дай лучше заключение по красавцам.

— По деткам со Святовского? Охотно, охотно. — Вадим Петрович нацепил очки и уткнулся носом в записи. — Ну, начнём, товарищи. Богатыря утопили…

Калинин и Шлепцов переглянулись.

— Утопили? Не сам утонул?

— Вы за кого меня принимаете, уважаемые? — Вадим Петрович строго глянул поверх очков. — Если говорю — утопили, значит утопили! Прядь волос, обнаруженную в кулаке, отправили на экспертизу. Результатов пока нет.

Калинин помрачнел.

— Продолжайте.

— По неформалу и двум девочкам вопросов, думаю нет, там всё как по нотам: колотая рана, черепно-мозговая травма, механическая асфиксия.

— А третья девчонка? Та, что поседела.

— Остановка сердца в результате сильного эмоционального потрясения, — отчеканил Вадим Петрович.

— То есть, она умерла от страха? — нахмурился Калинин.

— Именно так, — кивнул эксперт. — Именно так…

— Ну, вот, — улыбнулся Шлепцов. — Я ж говорил!

— Говорил он… — буркнул Калинин. — Подумай лучше, что мы родителям скажем!

— Скажем, как есть, — пожал плечами Шлепцов. — Детки перепились и угробили друг друга. Вот и всё. И никаких чертей.

— Да… — глухо отозвался Калинин, взъерошив пятернёй начавшие редеть волосы. — Никаких чертей.

______________________________________________________

1. Следователи называют героев рассказа «детьми» исключительно с высоты своего возраста. А так деткам по восемнадцать (в рассказе, по крайней мере). 2. Антоновщина — антибольшевистское крестьянское восстание на Тамбовщине в 1920–1921 году. Жестоко подавлено. 3. Святовское озеро — озеро в 11 километрах от Тамбова. Загадочное место, с которым связано множество легенд и слухов. 4. Рассказ частично основан на реальных событиях.

КОНЕЦ

7-9 мая 2026 года

Тварь (Космический хоррор. Сентябрь 2026)

ТВАРЬ

Космический хоррор

Белковый вопил. Орал до хрипоты. Звал на помощь. Вжался в угол и выпустил в меня всю обойму до последней железки, а потом, видимо уже от безысходности, запустил разряженным пистолетом.

Глупый.

Совершенному созданию нельзя повредить таким пустяком, как экспансивные пули.

Я приблизилась. Нависла и на миг блаженно замерла, впитывая страх. Сочный, густой, ароматный, он сочился из пор белкового, а я пила. Глотала жадно. Всасывала всё: страх, боль, омерзение, ненависть, отчаянное желание жить. Волшебный коктейль, называемый на этой планете «сознанием» и так удобно помещённый в совершенно беззащитные сосуды из кожи, мяса и костей. Белковые были недолговечны, кишели бактериями, часто ломались и быстро портились. Трудно представить более неприспособленных к жизни созданий!

Они не могли дышать без кислорода, видеть в темноте, летать, не выдерживали сверхнизких и сверхвысоких температур, перегрузок, не умели самостоятельно перемещаться в космосе – для этого им требовались сложные летательные аппараты. Размножались они двуполым путём, посредством совокупления и обмена биологическими жидкостями. От одной мысли о таком даже меня гадливость пробирала. Бр-р-р-р!

А их способность к регенерации? Да это же просто смех! За сотни тысяч лет их вид научился отращивать только ногти и волосы. Ногти и волосы – представляете? Они даже зубы после второго выпадения восстановить не могут. Позор! Я вот запросто могу нарастить любую конечность экзоскелета в считанные минуты. Могу видеть всё и сразу, не нуждаясь в глазах и зрительных нервах. Двигаюсь со скоростью света, при необходимости становлюсь невидимой, мгновенно мимикрирую и меняю форму на любую, какую захочу. Зачем две руки, когда можно отрастить дюжину всевозможных лап разной конфигурации? Педипальпы, хелицеры, щупальца… Всё, что угодно! А ноги? У людей их две. У меня на данный момент около восьми стальных когтей, на которых я успешно перемещаюсь в условиях гравитации. А если нужен рывок на дальнее расстояние, я скрываю экзоскелет и обращаюсь в чистый поток энергии. И вот именно для этого нужна особая подпитка.

Люди. Бестолковые и бесполезные белковые организмы, существующие линейно от рождения до смерти, носили в себе ценнейший ресурс, необходимый нам для путешествий.

Сознание.

О, эта волшебная амброзия! Великий дар богов с далёких тёмных звёзд! Сверху – сладкая пенка эмоций, дальше – густая смесь мышления, памяти, амбиций, устремлений и пережитого опыта, а на самом донышке пикантный осадок – подавленные инстинкты.

Божественно!

Кто, как, когда и при каких обстоятельствах поместил сознание в двуногих, я не имела представления. Возможно, это вышло случайно или стало промежуточным результатом какого-то эксперимента, побочным эффектом исследования… Кто знает!

Да и, собственно, разве это важно? Куда важнее, что люди так уязвимы – извлечь сознание из белкового тела проще простого, причём сам организм уничтожать совершенно не обязательно: человечья наука по неведомым для меня причинам считает существование оболочки без наполнения жизнью. Пустые, испитые тела помещают в специальные учреждения, зачем-то лечат, изучают…

Глупые, глупые люди. Никак не поймут, что тела их не ценность вовсе, а якорь. Темница души. Ведь импульсы сознания существовали задолго до появления белковых организмов.

Я с наслаждением допила молодого самца. К финалу он совсем сдался, перестал дёргаться и лишь глухо постанывал. Глаза его остекленели, взгляд утратил осмысленность.

По цельнометаллическому коридору базы уже неслись остальные двуногие. Сытая, довольная и слегка поплывшая от наслаждения, я, бесшумно перебирая лапами, забралась на потолок и слилась с жаропрочными стальными сводами. Притихла.

Переборка отъехала в сторону и люди, вооружённые забавными пукалками, ввалились в камору. Кинулись к испитому.

– Что с ним? – вопросила молодая самочка в белом халате. Её зрительные органы были слабы, и она носила очки, чтобы лучше видеть.

«Бедняжечка, – подумала я, сидя на потолке. – Как грустно, наверное, быть такой… неэффективной».

– Припадок. – Крупный, лишённый поросли на голове самец опустился на корточки. Вытащил шприц. Всадил иглу испитому парню в плечо. – Держись, дружище. Всё будет хорошо. Мы о тебе позаботимся.

Мне нравилось наблюдать. Они тормошили бедолагу так настойчиво, будто от него зависели их собственные жизни. И бросать явно не собирались.

– Третий случай за месяц, – сказал самый здоровый самец в камуфляже и бронежилете.

В бронежилете! Ах-ах-ха. Вот умора! От кого, интересно, эта одёжка убережёт? Если только от таких же бесполезных пукалок? Накрутили бы лучше шапочек из фольги – и то больше пользы.

– Надо вызывать специалистов, – авторитетно заявил лысый, и я довольно потёрла ворсистыми лапками.

Да! Специалисты – это отлично. Вкусные, умные, начитанные, опытные. Такое нам надо! Двух-трёх вполне хватит для мощной подпитки перед гиперпрыжком.

Но вдруг вмешалась дефективная.

– Нет! – рявкнула она. Нелепые круглые стёкла её очков тускло поблёскивали в полумраке. – Не надо никого вызывать! Ни в коем случае! Надо объявить карантин! Вы… разве не видите? Не понимаете?

Здоровяк в бронежилете фыркнул.

– Думаешь, безумие передаётся воздушно-капельным путём?

– Не знаю. – Очкастая с вызовом глянула на громилу. – Но здесь явно что-то не чисто. Симптомы у всех идентичные.

Лысый вздохнул и почесал в затылке.

– Кроме приступов безумия, ничего критичного. Ни лихорадки, ни высыпаний. Никаких проявлений вируса или бактериальной инфекции. Только помешательство.

– Может, их ещё отпустит? – предположил Здоровяк.

Очкастая налетела на него, как маленькая фурия.

– Ты помнишь Зотова, Олег? – выпалила яростно. – Помнишь?

Я мысленно усмехнулась. Какие они все забавные! Дают друг другу милые прозвища, откликаются на них. Зотов, кажется, отвечал за связь. Его сознание я проглотила сразу, как оказалась на станции. Было вкусно.

– Помню, – угрюмо выцедил Здоровяк.

– А вот он тебя – нет! – ярилась очкастая птичка-невеличка. – Ни тебя не помнит, ни себя, ни семью, ни детей. Ничего!

– И что же ты предлагаешь? – вопросил Здоровяк. – Сидеть и дожидаться, когда накроет нас?

– Без специалистов нам не обойтись, – добавил Лысый, и я сразу решила, что съем его последним. Такой он хороший. – Так или иначе придётся привлекать сторонние ресурсы.

– Привлекайте их дистанционно! – стояла на своём Очкастая. – По базе гуляет зараза, сводящая людей с ума! Возможно, это излучение или какие-нибудь испарения, импульсы… не знаю. Но если оно выберется за пределы станции, человечеству придёт конец!

Лысый приобнял Очкастую за плечи. Я напряглась, кипя от любопытства: интересно, они прямо сейчас начнут спариваться или чуть позже?

– Ну, Лина, не надо так драматизировать! У тебя просто разыгралось воображение. Мы работаем с внеземными образцами и закономерно испытываем сильнейший стресс. Это нормально.

– Нормально? Ничего нормального! – Очкастая брезгливо сбросила его руку.

– Хочешь, выпишу тебе гипносид? Он поможет уснуть.

Очкастая скользнула взглядом по лежащему в отключке парню.

– Нет, – сказала твёрдо. – Не надо. – Она подняла глаза на Здоровяка. – Олег, обещай, что без меня ничего не предпримете. Никаких специалистов и созвонов с Землёй, пока мы вместе не решим, что делать. Договорились?

– Договорились, – кивнул Здоровяк. – Но только до утра. Затягивать с решением я не намерен.

– Идёт, – отозвалась Очкастая.

Она первой вышла из каморы, а я тихонько поползла за ней по потолку. Цок-цок-цок-цок.

Если бы у меня имелись сердца, их непременно затопило бы радостным предвкушением: как здорово! Как здорово! Сейчас я устраню дефективную, и уже завтра на базе будут вкус-с-с-с-ные специалисты! Я напитаюсь всласть, переберусь на Землю и устрою пир горой! Можно даже гостей пригласить: всем хватит!

Очкастая заперлась в своей комнатушке. Разделась и залезла в душ - железы белковых тел выделяли особый секрет, который двуногие предпочитали смывать. Она плескалась долго, а я осматривалась, обживалась. Здесь, в этой клетушке, оборвётся ещё одна разумная жизнь. И оборву её я.

Действовать требовалось продуманно – без должного выплеска адреналина путь к сознанию был закрыт.

Для начала я вывела из строя систему вентиляции. В тесной каюте стало невыносимо душно. Противно завоняло гнилью. Очкастая, обернув полотенцем бесполезное мягкое тельце, засуетилась. Принялась крутить настройки кондиционера так и эдак, жала на какие-то кнопочки. Попыталась даже вызвать спеца, но я влезла в рацию и устроила помехи. Когда я вырубила свет, Очкастая заподозрила неладное. Кинулась к двери. Заперто!

Паника. Её охватила паника, а меня – охотничий азарт. Бойся, моя хорошая, бойся. Иначе у меня ничего не выйдет. Вот так. Хорошо. Метайся. Волнуйся. Кричи. Зови на помощь. Громче. Громче!

Очкастая увидела меня в зеркале. В полной влажного пара тесной душевой. Я отражалась за её спиной и уже разверзла пасть, вздыбив хелицеры.

Очкастая заверещала. Шарахнулась. Попыталась убежать. Споткнулась, упала. Полотенце слетело с неё, обнажив беззащитную кожу. Мокрые волосы разметались. Слёзы брызнули из глаз.

Хорошо. Хорошо! Отдай мне свой страх. Отдай мне…

– Нет! – Очкастая глядела прямо на меня. Смотрела с вызовом, но губы её предательски дрожали. – Я не боюсь тебя. Я не боюсь тебя! Слышишь? Не боюсь! Не боюсь!

«Зря», – успела подумать я и, парализовав жертву ядом страха, резко всосала остатки сознания.

***

Я ощущала себя усталой. Разбитой. Измученной. Во рту горчило, а боль жаркими волнами разливалась по телу. Видеть не получалось – всё расплывалось, гасло и тускнело, теряя очертания.

Плохо. Очень плохо. Но спустя мгновение стало хуже в разы.

– Как ты, Лина? – Лысый доктор склонился надо мной и посветил фонариком в глаз. Посмотрел с тревогой.

Превозмогая боль в изломанном теле, я подняла руку. Оглядела с интересом. Тонкая кость, изящная кисть. Пять никчёмных пальцев. Обруч из тяжёлого металла на четвёртом…

Это как же меня так угораздило-то, а?

С трудом я открыла ротовое отверстие и выхаркала слова:

– Дай… Мне… Отражатель…

– Отражатель? – Лысый нахмурился. Повернулся и бросил через плечо: – Олег, она просит какой-то отражатель. У тебя нет?

– Дай ей зеркало, – последовал ответ.

– Женщины! – страдальчески вздохнул Лысый, но отражатель всё же протянул.

Небольшое круглое зеркальце, которое можно было закрывать, открывать и носить в кармане. Милая, хоть и совершенно бесполезная вещица. Моему виду такое не требовалось – когда нет внешности, нет смысла ей любоваться.

С трудом удерживая отражатель дрожащей рукой, я взглянула на себя, и крик застрял в глотке – с зеркальной поверхности на меня смотрела Очкастая. Слабая, мягкотелая, дефективная, взлохмаченная и бледная, как туманность Андромеды.

– Я – белковый организм… – удручённо констатировала я.

– С этим не поспоришь, – усмехнулся Лысый.

– Выньте меня из неё! – Я вскинулась, намереваясь содрать с себя тонкую кожу. – Вытащите! Немедленно!

– Тихо, тихо! – Лысый принялся крутить мне руки. – Олег! Помоги! У Лины опять приступ!

Здоровяк мигом откликнулся и заломал меня на раз два.

Я рычала, плевалась, сыпала проклятиями, угрожала… да всё без толку: запястья, голени и грудь перетянули тугими ремнями, накрепко пристегнув меня к больничной каталке.

Лысый положил пятерню мне на лоб.

– Успокойся. Успокойся, девочка! Бригада уже на подходе. Завтра тебя отправят на Землю. Ты поправишься, Лина. Непременно поправишься. Верь мне!

КОНЕЦ

Сентябрь 2026