Странный подарок

Глава 1

Муж загораживал меня от какой-то двери. Руки у него были в крови, обычно аккуратно причесанные волосы всклокочены, взгляд какой-то безумный. - Дуня, нет! Не смей туда ходить! Нельзя!

Ситуация была странная и диковатая. Муж Володя в совершенно непривычном виде, непонятное место, которое я никак не могла идентифицировать. Сделала попытку что-то понять - спросила у мужа:

- Володечка, что происходит? Где мы? Почему ты в таком виде? И куда мне нельзя ходить?

Муж открыл рот, явно желая ответить, но вместо этого громко и жалобно застонал. Я кинулась к нему и проснулась. Господи, это сон!

Володи нет уже десять лет, и снится он редко. Реже, чем мне бы хотелось. И всегда - с каким-то предупреждением или предостережением. Что же он хотел сказать сейчас? Сразу на ум ничего не пришло, а потом день накидал столько дел и проблем, что о сне я вообще забыла.

- Ну, привет, мать! Узнаешь?

Телефонный номер был мне не знаком. Я давно не беру трубку, если звонят с неизвестных номеров, но сейчас ждала звонка курьера, и правило пришлось нарушить. Впрочем, голос в трубке, в отличие от номера, казался как раз знакомым, пусть и смутно. Пауза затягивалась, и собеседник решил мне помочь:

- Как ты, Дуня? Дуешь?

Я облегченно выдохнула и рассмеялась:

- Генка!

Генка Сизов – мой одноклассник и соратник по избранности. Ну или по изгойству – как посмотреть. Мы в классе были два «странненьких». Я – потому что добрые родители назвали меня Евдокией. Это в конце семидесятых, ага. Когда со мной за партами сидели пачками Лены, Светы, Наташи и Кати с Ирами. И я – Дуня. Ха-ха. Мало того, что Дуня, да еще и с прибабахом – сыщица. Мисс Марпл – такое у меня было прозвище. Потому что я обожала детективы и все время пыталась что-то расследовать, не без успеха, надо сказать. Одноклассники подсмеивались надо мной, но немного и опасались. Потому что именно я выяснила, кто украл новенькую «аляску» Ваньки Клюкина, и кто стащил деньги из сумки нашей классной. Ну и по мелочи еще много чего нарасследовала.

У Генки с именем все было в порядке. Но его способности вызывали у окружающих восторг, граничащий с отвращением и оторопью. Я бы даже сказала, что не способности у него были, а дар, самый настоящий. Генка рисовал. Я знаю, что про художников надо говорить «писал», но в школе он еще не был художником. И рисовал. Как он сам говорил, «совершенно голых женщин». Уточню – женщин без кожи. А порой и без мышц – только скелеты. Но каким-то мистическим образом даже по скелету можно было угадать, что он, во-первых, женский. А во-вторых – чей это скелет. Потому что «натурщиц» и «прототипов» Генка брал из числа окружающих: одноклассниц и учителей. Как-то его художества попали на стол к Дите Викторовне – нашей директрисе. На самом деле имечко у нее было еще похлеще моего – Афродита. Уж не знаю, как советская паспортистка в тридцатых годах позволила Виктору Горохову записать дочь греческой богиней, но факт налицо. Дита Викторовна Горохова на Афродиту походила примерно как памятник Ленину – на скульптуру Венеры. Причем, в ней было больше от Ленина. Поэтому имени своего она избегала, и все звали ее Дита.

Так вот, Дита Викторовна, возмущенная таким «омерзительным развратом» (точное определение, точнее не скажешь), потребовала от Сизова прекратить. Сизов пообещал. Но на следующий день нарисовал Диту Викторовну. И подарил ей этот «портрет». Мятежного художника хотели исключить из школы, но начиналась Перестройка, и за ее проблемами про Генку позабыли. После школы он вроде бы поступил в художественное училище, но точно я не знала – рано вышла замуж, из родного города уехала и с одноклассниками никакой связи не поддерживала. Мама иногда по телефону сообщала новости про кого-то из них, но они тут же забывались. А тут – здравствуйте, Сизов собственной персоной. Откуда телефон-то мой взял?..

Видимо, я задала этот вопрос вслух, потому что из трубки послышалось знакомое кхеканье:

- Ты ж у нас писательница, Виноградова! Контакты твои много где есть, найти несложно. А я тебе, собственно, по делу звоню. Ты вроде недавно юбилей отпраздновала? Полтос?

Я хмыкнула:

- Так мы вместе, практически, отметили, Геночка. Два по пятьдесят, ага.

У нас с Сизовым дни рождения шли один за другим, у меня шестого июля, у него седьмого. Но юбилеи были очень относительно недавно: на дворе стоял август. Впрочем, это не имело особого значения, мне было очень интересно узнать цель Генкиного звонка. И он не стал томить:

- Подарок у меня для тебя, Виноградова. В честь юбилея. И в честь сорока́… Сорока лет нашего знакомства. Тебе, как автору мистических детективов, точно понравится.

А ведь и верно, Генка пришел к нам уже после начальной школы, значит, сорок лет мы и знакомы, с ума сойти! А он меня не забыл. И даже знает, что я пишу, хотя писательница я, если честно, узко известная в узких кругах.

Я почему-то даже не спросила, почему вдруг сто лет не виденный одноклассник решил сделать мне подарок. Продиктовала адрес, подтвердила, что сегодня весь вечер дома. И приготовилась ждать уже двух курьеров. На прощанье Генка очень серьезно спросил:

- Дунь, а ты до сих пор дуть продолжаешь? В книгах твоих всё правда?

Я смутилась. «Дутьем» Генка называл в школе мои детективные потуги. Дуй – значит, валяй, расследуй, распутывай, мисс Марпл.

- Ну, иногда бывает. Но в книжках, конечно, почти всё выдумка, там же не чистый детектив, а мистика. А что?

- Да ничего. Отлично. Бывай, Виноградова. Будем жить.

И повесил трубку. А я вдруг запечалилась почему-то. «Будем жить», - Генкин любимый тост. Где бы и что бы мы ни пили, шампанское на Новый год или портвейн за углом школы, он всегда это говорил. Будем жить.

Курьеры приехали почти одновременно. Один привез мне новые книги – к электронным я так и не привыкла, а таскать самой бумажные – тяжеловато. Второй курьер передал мне сверток, похожий на картину. Впрочем, что еще мог подарить мне художник? Хотя я даже не знаю, стал ли Генка в итоге художником или забил на свой талант и пошел деньги зарабатывать. Но, памятуя его чуть ли не мистический дар, картину разворачивала с трепетом.

Когда полотно, наконец, предстало передо мной в полный, так сказать, рост, я растерялась. Потому что это был… Автопортрет с портретом что ли… В живописи я, увы, не сильна. Но на картине был изображен Генка – нынешний, пятидесятилетний, абсолютно узнаваемый, хотя с окончания школы он и изменился, конечно. И совершенно не знакомая мне дама в старинном платье. Они стояли рядом, но чувствовалось, что именно рядом, а не вместе, была в их фигурах какая-то отдельность.

Я задумалась. И?.. Подарок оригинальный, конечно, но странный и непонятный. Развернула картину: на обороте знакомым почерком (вот он абсолютно не изменился) было написано: «Дуня, дуй!». И Генкина подпись. Мда. Яснее не стало, все только сильнее запуталось. Я снова повернула полотно к себе лицом, но чуть под другим углом. И тут же с воплем его уронила.

Знаете, есть такой прикол – «живые полотна»? Изображение на которых меняется, в зависимости от угла зрения? Я как-то случайно наткнулась на видео в интернете: типа, на картине милый ребенок или благообразный старичок, а чуть с иного ракурса взгляд – и у прелестной крошки выросли клыки, а старичок и вовсе превратился в монстра. Вот такую картину и прислал мне шутник Сизов.

Я аккуратно взяла картину в руки. Да, вот так смотришь – Генка и дама. А вот так – Генка распялил рот в крике, не хуже, чем у Мунка. У дамы же выросли зубы, когти, и глаза стали красными. Красота, блин! Аж мурашки табуном побежали.

От задумчиво-испуганного созерцания страшного и загадочного полотна меня отвлек телефонный звонок. Мама!

- Дунечка, детка, привет, как ты?

Под привычное мамино щебетание я как-то подуспокоилась. Рано! Потому что родительница, прервав себя на полуслове, вдруг воскликнула:

- Старая я склеротичка! Я ж не просто так позвонила. Представляешь, встретила сегодня маму Гены Сизова – помнишь, одноклассник был у тебя, картинки какие-то скабрезные рисовал?

Назвать Генкины рисунки «скабрезными» вряд ли можно было, но я не стала маму поправлять. Хотела сказать, что удивительно совпадение: она встретила Генкину мать, а мне позвонил он сам. Но не успела, моя мама продолжила:

- Идет – прямо старушка. И в черном вся, в жару в такую. Я ее окликнула, сама даже удивилась, что узнала, лет двадцать точно не встречала. А она – в слёзы. Оказывается, Геночке её сорок дней сегодня. Я так растерялась – ведь молодой совсем. И совершенно бестактно спросила, что же стряслось. Ты не поверишь, Дунечка, но Гену собаки порвали. Мама его – Анна Михайловна её зовут – рассказала, что он дома какие-то заброшенные рисовал, то деревенские, то помещичьи. И вот в одну такую усадьбу поехал и сгинул. Двое суток от него вестей не было, у матери со скрипом, но заявление приняли, стали машину искать, да и место Анна Михайловна примерное знала, куда он собирался. И нашли…

Мама помолчала и закончила шепотом:

- По кусочкам нашли, Дуня. Прямо в доме. Вроде свора бродячих собак на него напала и в клочья разодрала. Мать сказала, опознавала по частям, чуть сердце у нее не остановилась. И хоронили в закрытом гробу.

После такого известия обсуждать мамино давление и мои рабочие дела было как-то странно. Поэтому мы скомкано распрощались. Сообщать маме о звонке и подарке я не стала: тогда сердце могло остановиться уже у нее. Но мне эти новые сведения, с одной стороны, окончательно взорвали мозг. То есть, мне сегодня звонил покойник, которому сорок дней. И картину мне прислал тоже покойник. Мило, правда? Так бывает в моих книжках, а в жизни – нет. Но это произошло.

С другой стороны, если отбросить в сторону совершенно нежеланную мистическую составляющую, остается детективная. Генка погиб. По официальной версии – от зубов и когтей бродячих псов. Но на присланной им картине – дамочка с когтями и с зубами. И призыв именно к моим детективным способностям: «Дуня, дуй!». А значит что? Значит своим полотном, не важно, когда, как и кем написанным, бывший одноклассник дает мне какую-то подсказку о своей смерти. И получается, что собаки бродячие ни при чем.

Придя к такому выводу, я сделала то, что нужно было сделать давно. Я стала искать Генку в интернете. И тут же нашла в соцсети его группу. Надо сказать, художником он был гораздо более известным, чем я – писательницей. Больше восьми тысяч подписчиков, и не ботов, а живых, ставящих лайки и пишущих комментарии. И некролог в группе был: мама ничего не перепутала. Именно сегодня сорок дней с момента «скоропостижной смерти в результате трагической случайности и прямо после юбилея». И картины…

За несколько десятилетий мой одноклассник только нарастил свой дар. Правда, теперь он не рисовал женщин без кожи. Он рисовал дома. «Заброшки». И деревенские избы, и помещичьи усадьбы, и закрытые заводские цеха. Выглядело это все так, что дух захватывало одновременно от восторга и ужаса. И пользовались его полотна большим спросом, хотя стоили очень и очень прилично.

Была в группе и парочка интервью. Меня зацепил Генкин ответ на вопрос журналиста, зачем для написания картины ехать «на натуру». Точнее, зачем там оставаться все время создания полотна. Приехал, нафотографировал и уехал. И рисуй себе. Пиши, то есть. А Сизов везде ездил с палаткой и кучей провизии и прочего нужного. И жил рядом с «объектом» до тех пор, пока на холст не ложился последний мазок. Так вот, на вопрос журналиста Генка ответил, что ему необходимо быть на месте, чтобы пропитаться разложением, запустением и ощущением конца. Вот и допропитывался… Генка-Генка… И я разрыдалась под пристальными взглядами Генки и старинной дамы…

Глава 2

Когда слезы закончились, включился мозг. Мой школьный друг трагически погиб. И нашёл способ связаться со мной после смерти. Зачем? Явно, чтобы что-то сообщить о своей гибели. Как человек, пишущий и читающий мистику, я предположила, что Генкина душа неспокойна потому, что обстоятельства его смерти истолкованы неверно. И почему-то предполагается – им, его душой или кем-то ещё, – что я могу разобраться в этом деле. Значит, стоит хотя бы попробовать.

Приняв такое решение, я успокоилась. Распутывать запутанное и делать понятным непонятное мне удаётся неплохо. От того, что я попытаюсь разложить это дело по полочкам, хуже никому не будет. А если смогу – как минимум, Генкина душа успокоится. Максимум неизвестен. Пока.

Действовать хотелось немедленно, несмотря на глубокую ночь. И я взяла чистый блокнот, новый набор разноцветных ручек и приступила к очередному «расследованию». Обычно этот ритуал связан с началом новой книги: все мысли, идеи, вопросы и сюжетные повороты я пишу на бумаге и уже на финальном этапе сажусь за ноутбук и записываю почти готовую историю. Сейчас речь не о книге, но методика та же.

Итак, что мне известно? Генка уехал рисовать какую-то заброшку. Один. И там с ним что-то случилось. Такое, что привело к страшной смерти. Причём, случилось почти сразу по приезде, потому что, исходя из маминых рассказов, на связь он не вышел уже на следующий день.

Что надо узнать? Первое – куда именно поехал Генка. Для этого необходимо ещё раз посмотреть информацию в его группе. Если там нет – попросить маму аккуратно это выяснить у родительницы Сизова.

Второе – кто такая дама с портрета. Есть в интернете поиск по лицам, но не уверена, что это поможет, ведь у меня не фото, а картина. Но попробовать стоит. Если не выйдет, обращаться к спецам. Знакомые компьютерщики, которые это умеют, у меня есть, так что дело небезнадежное.

Третье – зачем Генка поехал именно в эту заброшку. Или почему. И вообще, хорошо бы понять, по каким критериям он выбирал «натуры». Тут мне могут помочь интервью с ним. Ну и анализ его доступных картин. Как я успела заметить, в группе под каждым полотном была информация о месте.

Пока вроде всё. Я задумчиво покусывала ручку – дурацкая привычка ещё со школы, но она почему-то помогала думать. Помогла и в этот раз. Поколебавшись, я записала ещё пару пунктов. Мне не давали покоя два раза по сорок. Сорок лет нашей дружбы и сорок дней с момента его смерти. И Генка в разговоре эти сорок тоже упомянул. Значит, это почему-то важно. А ещё – мой сон, который приснился накануне всех сегодняшних событий. И муж с окровавленными руками, отчаянно, до крика, не хотевший пускать меня в какое-то опасное место. О чем это? О заброшке, в которой погиб Генка?

В окно робко постучался рассвет. Я поняла, что невыносимо хочу спать, а голова соображает уже не очень. Улеглась. И на границе сна и яви почему-то подумала: «Сегодня – первый день». С этим непонятным выводом и уснула.

Ночь не принесла ни озарений, ни, к счастью, кошмаров. Проснулась я рано, несмотря на явно недостаточное количество сна, и бодрая. В крови бурлил адреналин – так бывало всегда, когда я начинала новую книгу. И за кофе меня осенило: телефон! У меня же есть Генкин номер. И, если в это дело так активно вплетена потусторонщина, может быть, звонок на этот номер что-то даст?

Дрожащей от волнения и предвкушения рукой я нажала кнопку вызова. Гудки. Гудки. Второго чуда не случится. Гудки. И вдруг – включился автоответчик. И голос Генки, абсолютно такой же, как вчера, спокойно произнёс:

- К сожалению, я сейчас не могу разговаривать. Если вы хотите купить или заказать картину, свяжитесь с моим менеджером Максимом Ивановым по номеру...

Далее последовали цифры, которые я оперативно записала. Память у меня не очень, но по всей квартире разложены ручки, карандаши и бумага. Идеи иногда приходят в голову, когда рабочего блокнота под рукой нет, и я их записываю, где придётся. А потом аккуратно вклеиваю, поэтому после каждой книжки у меня остаётся блокнот, распухший, как на дрожжах.

Значит, менеджер Максим Иванов. Я ждала загадочной подсказки, а получила вполне прозаичную и очень важную. Можно не напрягать мам и не тратить время на поиски в сети. Наверняка Максим сможет ответить хотя бы на половину моих вопросов. И я, рукой уже не дрожащей, уверено набрала номер менеджера. Трубку взяли практически сразу, и хрипловатый бархатный баритон как-то очень располагающе сказал:

- Иванов. Чем могу служить?

- Здравствуйте, я узнала ваш номер из автоответчика Геннадия Сизова.

- Понял вас. К сожалению, господин Сизов скоропостижно скончался. Поэтому заказать ему работу не получится. Но, если вы хотите приобрести какое-то из готовых полотен, могу вам прислать каталог. Геннадий был очень востребованным мастером, поэтому картин осталось немного, однако…

Мне пришлось прервать бархатноголосого Максима Иванова:

- Прошу прощения, но я не по этому поводу. Меня зовут Евдокия Виноградова, я бывшая одноклассница Гены...

На этот раз меня прервал Иванов:

- Вы та самая Дуня?! Которая пишет мистические детективы? Гена очень много про вас рассказывал. И даже иногда высказывал идею предложить вам работать в тандеме. Он пишет картину, а вы к ней – хоррор. И так «пакетно» их и продавать: книгу с копией картины. Ваш одноклассник был не только великолепным художником, но и генератором очень любопытных бизнес-идей...

В трубке послушался тяжёлый вздох, и Иванов горько добавил:

- И почему такие яркие таланты рано уходят...

Я тоже вздохнула, но решила подвести наш диалог к нужному мне формату:

- Собственно, по поводу его ухода я вам и звоню, Максим. Есть пара важных для меня моментов. Вы сейчас в Июльске?

Июльск – мой родной город. В котором живёт мама и до недавнего времени жил Генка. Но судьба сделала мне очередной подарок: Иванов по каким-то своим делам приехал в Москву. И согласился вечером выпить со мной кофе и поговорить. Окрыленная предстоящей встречей, я решила не тратить времени даром. Иванов мог рассказать мне про многое, но точно не про даму с портрета, потому что ее видела, вероятно, только я. Ну и Генка еще, видимо. Поэтому стоит попробовать ее найти самостоятельно. А если нет – обратиться к знакомым специалистам.

Я подошла к портрету с целью сделать максимально качественное его фото. И с криком отскочила – за ночь картина изменилась! И тут дело было уже не в ракурсе. Потому что, выдохнув и тщательно сдерживая ужас, я покрутила картину и так, и сяк, и еще эдак. Результат оказался одинаковым. Генка и дама продолжали быть изображенными в двух ипостасях – нормальной и демонической. И в них обеих поменялась поза дамы. Если раньше она просто стояла рядом с Генкой, опустив руки, то теперь её правая рука поднялась вверх, указательный палец оттопырился – дама явно грозила пальцем. И явно мне. Потому что вчера, пораженная картиной в целом, я упустила одну деталь. Как это бывает на многих удачных полотнах и фото, глаза дамы смотрели прямо на тебя. Взгляд этот словно следовал за тобой, стоило сменить дислокацию.

Меня прошиб холодный пот. И сразу вспомнилась страшная история из детства. Бабушка, мамина мама, умерла, когда мне было семь. Умерла странно и скоропостижно. У нее на фоне сахарного диабета развилась гангрена и пришлось до колена ампутировать правую ногу. Реабилитация шла плохо, бабушка постоянно была либо в агрессивном, либо в депрессивном состоянии, не хотела ни есть, ни пить, ни поворачиваться в кровати. Мама с дедом дежурили у нее по очереди, сменяя друг друга. И однажды чуть разминулись: деду надо было уйти раньше, а мама опоздала. И застала бабушку уже холодной. Она перевернулась на живот, а обратно почему-то повернуться не смогла: может, плохо стало или сознание потеряла. В общем, уткнулась лицом в подушку и задохнулась.

С ее смертью было связано много плохого, но вспоминать это сейчас не хотелось. А вот про взгляд – вспомнилось. До сорока дней в комнате на серванте стояла бабушкина увеличенная фотография с паспорта. А глаза – глаза следили за мной, в каком бы углу комнаты я ни находилась и что бы ни делала. Меня это пугало так, что я отказывалась приходить к деду в гости, рыдала и жаловалась родителями, что бабушка на меня злобно смотрит. Взрослые, кстати, этого не замечали почему-то. И мои жалобы списывали на общее потрясение от бабушкиной смерти. К деду я попала только через пару месяцев, когда портрет убрали. Двадцать лет спустя он умер, и мы с мамой разбирали фотографии и старые бумаги в его квартире. И я нашла тот самый бабушкин портрет. Взгляд не изменился – меня им словно обожгло. А мама снова ничего такого не заметила.

Так вот – дама с портрета смотрела на меня так же, как когда-то бабушка: холодно, пристально и как-то потусторонне что ли. И грозила пальцем. Это выглядело неприятно и устрашающе, а когда ракурс менялся на «демонический» - пугало до икоты.

Кляня себя за то, что не догадалась сфотографировать картину вчера, чтобы зафиксировать изменения, я решила все же сделать фото сегодня – надо было попробовать прогнать портрет дамы через поиск по лицам. Пришлось изрядно помучаться: никак не удавалось сфотографировать даму в «приличном» ракурсе, всё она норовила предстать передо мной в демонической своей ипостаси. Наконец, удалось. И я запустила поиск по фото. А потом принялась изучать многочисленные ссылки, которые были мне выданы в качестве похожих на мой запрос. Увы. Увы и ах. Не только точного совпадения, но и вообще ничего мало-мальски похожего обнаружить не удалось. Но, поскольку я изначально не сильно верила в успех этого предприятия, расстроилась не сильно. И написала двум компьютерным гениям, которые уже не раз помогали мне в чем-то подобном за весьма умеренные деньги. Оба ответили, что поищут, и прайс у них не изменился. Поэтому я с легким сердцем отправила им фотографию дамы и занялась домашними делами.

В процессе уборки услышала, как пару раз блямкнул телефон. Пока мыла руки, пока шла к столу где лежал мобильник, блямканье раздавалось постоянно. Кого там прорвало на сообщения?! Каково же было мое изумление, когда я увидела, что мне написывают оба компьютерных гения. И оба с одной и той же претензией – мол, что за странный прикол я им прислала? И фотки – дама не нормальная, какой я ее посылала, а демоническая. Более того, на одной фотографии даже кусок Генкиного рукава появился. Оба нервно интересовались, что произошло с цифровыми (!) фотографиями. И утверждали, что произошло это строго после того, как они попытались прогнать снимки через какие-то свои фильтры, чтобы улучшить возможности поиска.

Написала обоим, что озадачена не меньше. И, скрепя сердце, заказ отменила. После утренних и дневных фотографических метаморфоз и без того не самой приятной дамы, мне стало уже не просто страшно, а очень и очень страшно. И неловко перед обоими «подрядчиками», словно я их втравила во что-то нехорошее. Один на мою отмену ответил облегченным согласием, а вот второй, наоборот, сказал, что хочет продолжить. И что «чертовой фотке» его не победить. Я не стала комментировать, насколько фотка «чертова», но подписалась на продолжение и вдвое увеличила оплату труда настырного парня. Он не возражал. А мне все равно было как-то тревожно. И за него, и в целом. Внутреннее чутье подсказывало, что дама не хочет быть идентифицированной – раз. И два – предостерегает меня от любых «расследований». Но не на ту напали!

Разрастись моей тревоге не дали два фактора. Во-первых, злость. На даму. Которая ведь наверняка имеет какое-то отношение к гибели моего школьного друга. И я выясню, какое. Во-вторых, циферблат часов: бросив на него взгляд, я поняла, что пора на встречу с Максимом Ивановым.

Внешность Генкиного менеджера оказалась не менее приятной, чем голос. Высокий крепкий брюнет с породистым, как говорят, лицом и красиво вылепленными пальцами. На пальцы я обратила внимание, когда Максим взял мою руку и поднес к губам. Я смутилась – никто никогда не целовал мне рук, но было приятно. Обменявшись вежливыми и ничего не значащими словами, мы сделали заказ, в легком, ненапрягающем молчании дождались, пока официант принесет выбранные десерты и кофе. Первым тишину нарушил Максим:

- Да, теперь я понимаю, почему мой клиент и добрый приятель всю жизнь жалел, что упустил вас. Вы совершенно очаровательны, Дуня. Ведь я могу вас так называть, да?

Я кивнула несколько растерянно. Называть меня можно как угодно, а вот информация о том, что Сизов питал ко мне какие-то нежные чувства, удивила. В школе ему нравились фигуристые блондинки, и я – тощенькая брюнетка – вряд ли могла бы его привлечь, о чем и сказала Иванову. Еще несколько минут мы обменивались милыми воспоминаниями о Генке, а потом Максим посерьезнел:

- Дуня, я правильно понимаю, что о смерти Гены вы узнали случайно? К сожалению, все произошло настолько неожиданно и его смерть была такой внезапной и страшной, что мне даже в голову не пришло, что вас стоило бы о ней оповестить. Но вы в курсе. Откуда? И что, собственно, заставило вас назначить мне встречу?

Я глубоко вздохнула. Перед таким приятным мужчиной мне совершенно не хотелось выглядеть сумасшедшей, а как можно будет расценить иначе то, что я хотела ему рассказать? Шизофрения чистой воды. Однако желание докопаться до правды оказалось сильнее желания понравиться Иванову. И я выложила ему всё, будучи абсолютно готовой к тому, что после моего рассказа он придумает какой-то веский повод побыстрее со мной распрощаться.

Максим Иванов удивил: слушал внимательно, задавал по ходу рассказа какие-то уточняющие вопросы. Попросил посмотреть на фото портрета, попутно посожалев, что нет его вчерашнего варианта. Поведав всю историю, я закончила заранее запланированными вопросами:

- Максим, что это было за место, в котором он погиб? Зачем он туда поехал вообще? И как выбирал свои нестандартные, прямо скажем, локации? А может быть, вы и про даму что-то знаете?

Выпалив все это, я замолчала, и вдруг меня осенило:

- И да, самое главное. Вы уверены, что эта картина написана именно Геной? А то я сразу решила, что она вышла из-под кисти покойника, а вдруг нет? И одним мистическим фактором станет меньше.

Иванов задумчиво помешивал остывший кофе. Потом медленно, как бы подбирая слова, ответил:

- Дуня, история, конечно, в высшей степени загадочная и странная. Прямо как в ваших книгах. Я не поклонник мистики и потусторонщины, но приходилось в жизни встречаться с тем, чему невозможно найти рационального объяснения. Поэтому не переживайте, я вам верю и сумасшедшей вас не считаю.

Про даму, увы, ничего сказать не могу. Никогда не встречал этой женщины ни вживую, ни в виде картины или фото. Насчет авторства полотна – это не ко мне, я не эксперт. Мне видится, что манера письма – абсолютно Генина. Но я практически не видел портретов в его исполнении, его «портретный период» закончился задолго до нашего знакомства, и почти все картины были либо выкуплены, либо им лично уничтожены. Так что да, рука похожа, но я, если захотите, могу заказать экспертизу.

Конечно, я хотела. Что и подтвердила энергичным кивком, потому что рот был полон шоколадным эклером – собственный рассказ так меня измотал и напугал, что срочно надо было подкрепить тело и дух сладким. И аппетитное пирожное подходило для этого как нельзя лучше.