Странные Случаи

«Задержка»

В тот день я вышел из квартиры ровно в шесть сорок. Не потому что рано встал — просто не спалось. Проснулся в пять, лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стеной у соседа опять что-то падает. У него часто что-то падает. Я уже привык.

Стена между нами была тонкая, панельная, и я знал про его жизнь больше, чем хотел бы. Знал, когда он приходит домой — обычно поздно, шаги тяжёлые, неровные. Знал, когда у него гости — голоса, смех, иногда ссоры. Знал, когда он молчит — а молчал он подолгу, целыми днями, и тогда за стеной было только радио, тихо, на грани слышимости, как будто кто-то дышал в подушку.

В то утро за стеной было тихо. Ни радио, ни шагов, ни падений. Просто тишина, плотная, как вата. Я подумал — спит. Наверное, вчера опять набрался, теперь отсыпается. Я не придал этому значения.

Встал, умылся, оделся. Выпил чаю, посмотрел в окно. Двор был пустой, серый, мокрый после ночного дождя. Где-то у помойки каркала ворона. Обычное утро, каких было сотни.

Я запер дверь, проверил, что ключи в кармане, и повернулся к лестнице.

На площадке стоял негр.

Он стоял у лифта, спиной ко мне, и разглядывал двери. Обычный такой, в тёмной куртке, с небольшим рюкзаком на одном плече. Высокий, худощавый, с коротко стриженными волосами. Я не удивился — у нас в подъезде всякие бывают. Снимают квартиры, приезжают на время, уезжают. Дом большой, девять этажей, четыре подъезда, кто только не жил. Студенты, гастарбайтеры, молодые семьи, старики. Всех не упомнишь.

Я хотел пройти мимо, но он обернулся.

— Извините, — сказал он. Голос низкий, акцент сильный, какой-то западноафриканский, что ли. Он говорил медленно, тщательно выговаривая слова, как будто они ему давались с трудом. — Я ищу квартиру. Двенадцать. Там проживает Семён Круглов. Вы его знаете?

— Двенадцатая, Кругловы? — переспросил я. — Это вон там, за общей прихожей. Только там 12 и 12А, не перепутайте. У нас планировка дурацкая.

Он кивнул, но не двинулся с места. Стоял и смотрел на меня, как будто ждал чего-то ещё.

— У нас тут многие путаются, — сказал я, чтобы заполнить паузу. — Электрощитовые без номеров, и некоторые думают, что это квартиры. Стучат, а там щитки. А некоторые квартиры с буквой А — двенадцать А, четырнадцать А. Тоже путаница.

— Двенадцать А? — переспросил он.

— Да. Но вам нужна просто двенадцатая. Вон там, — я махнул рукой в сторону поворота. — Только Семён у нас... — я замялся. — Он выпивает. Может не открыть.

Негр посмотрел на меня внимательно. Глаза у него были спокойные, тёмные, и в них не было ни раздражения, ни нетерпения. Просто внимание. Как будто он слушал не только слова, но и что-то под ними.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому я и пришёл.

И тут у него зазвонил телефон.

Звук был резкий, простой, как у старых кнопочных аппаратов. Негр достал его из внутреннего кармана куртки — маленький, чёрный, потёртый, с царапинами на экране. Посмотрел на дисплей. Потом на меня. Потом снова на дисплей.

— Извините, — сказал он и поднёс трубку к уху.

Он слушал молча секунды три. Потом заговорил — на своём языке, быстром, гортанном, с щёлкающими звуками. Я не понял ни слова, но интонация была спокойная, ровная, как у человека, который привык отчитываться и привык, что его слушают.

Потом он перешёл на русский. Медленно, тщательно выговаривая слова, как будто читал с листа.

— Да. Я знаю, что его ждут уже три минуты.

Пауза. Он слушал.

— Я знаю, что три минуты в нашей работе — это нормально. Не полчаса же.

Он посмотрел на часы — на руке, старые, механические, с потёртым ремешком. — До семи утра я точно управлюсь. Ничего страшного. Подождут ещё чуть-чуть.

Ещё пауза. Он кивнул, как будто собеседник мог его видеть.

— Хорошо. Понял. Да. — И добавил что-то на своём языке, коротко, как точку в конце предложения.

Он убрал телефон обратно во внутренний карман. Посмотрел на меня. И улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка была спокойная, даже чуть виноватая, как у человека, которого застали за чем-то обыденным.

— Начальство, — сказал он. — Беспокоится. Работа такая.

Я кивнул.

— Понимаю, — сказал я. Хотя я не понимал. Что за работа, где начальство звонит почти в семь утра и интересуется, управится ли сотрудник до семи? Что за работа, где кто-то кого-то «ждёт уже три минуты»? И почему эти три минуты — нормально?

Я хотел спросить. Даже открыл рот. Но что-то в его лице — спокойном, внимательном, с этой лёгкой улыбкой — остановило меня.

Он пошёл в сторону поворота, и я пошёл за ним — мне в ту же сторону, к лестнице. Он остановился у двери 12. Постоял секунду. Потом достал из кармана ключ.

Я остановился.

Ключ был обычный, железный. Точно такой же, как у меня, как у всех в этом доме. Он вставил его в замок, повернул — я услышал, как щёлкнул механизм, — и открыл дверь.

— Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь.

И вошёл. Дверь закрылась за ним мягко, без стука.

Я постоял на площадке ещё секунду. Потом посмотрел на часы. 06:50.

Я пошёл на работу.

Дорога до метро занимала у меня двадцать минут. Я шёл привычным маршрутом — через двор, мимо детской площадки, через арку, по улице с магазинами. Утро было серое, прохладное, люди шли на работу, кто-то выгуливал собаку, продавщица в ларьке открывала ставни.

Я не думал о негре. Ну, приходил кто-то, ну, открыл дверь. Может, знакомый. Может, родственник, ха. У соседа всякие бывали — я иногда слышал голоса за стеной, не только его собственный. Он пил, но не один. К нему приходили. Иногда я встречал их на площадке — мутные лица, опущенные глаза, запах перегара. Они здоровались со мной, я кивал в ответ. Никто из них не задерживался надолго.

Но этот был другой. Этот был спокойный. И говорил вежливо. И у него был ключ.

Я подумал: может, он снимает у соседа комнату? Или сосед ему должен, и он пришёл забрать?

Я не знал. И, честно говоря, не хотел знать. У меня своих проблем хватало.

В метро было душно. Я стоял, держась за поручень, смотрел в телефон и читал новости. Мир катился куда-то, как обычно, ничего нового. На работе был обычный день — совещание, отчёты, обед в столовой, ещё одно совещание. Коллеги шутили, кто-то жаловался на начальника, кто-то обсуждал сериал. Я участвовал вяло, думал о своём.

О негре я вспомнил только один раз — когда пил кофе у кулера. Почему-то всплыло его лицо, спокойное, внимательное. И то, как он сказал: «Я знаю. Поэтому я и пришёл.».

Странная формулировка. Как будто он не просто шёл в гости. Как будто он знал, что его там ждут.

Я допил кофе и вернулся к работе.

Домой я вернулся около семи вечера. Устал, как обычно, хотел есть и спать. В подъезде горела одна лампочка из трёх, свет был тусклый, желтоватый. Я поднялся на лифте, вышел на своём этаже — и остановился.

Дверь двенадцатой квартиры была открыта. Не приоткрыта — распахнута настежь. Внутри горел свет, слышались голоса, кто-то ходил.

А у стены, рядом с дверью, стояла крышка гроба.

Деревянная, обитая красной тканью, с узором по краю. Такие делают в похоронных бюро — недорогие, стандартные. Она стояла вертикально, прислонённая к стене, и от неё пахло лаком и чем-то ещё, сладковатым, как из церкви.

Я остановился. Сердце стукнуло один раз, сильно, где-то в горле.

На площадку вышла жена соседа. Я знал её в лицо, но имени не помнил. Немолодая женщина, всегда в одном и том же сером пальто, всегда с опущенными глазами. Сейчас глаза у неё были красные, опухшие, и она вытирала их платком.

— Здравствуйте, — сказал я. — Что случилось?

Она посмотрела на меня и всхлипнула.

— Умер, — сказала она. — Сегодня утром. Врач сказал — сердце. Похороны завтра.

Я не знал, что сказать. Мы не были близки — соседи и соседи. Здоровались, иногда перекидывались парой слов. Я знал, что он пьёт, что у него проблемы с работой, что жена его терпит. Но не больше. Я не знал, как его отчество, не знал, сколько ему лет, не знал, есть ли у него дети.

— Соболезную, — сказал я.

Она кивнула и отвернулась.

Я постоял ещё секунду, а потом спросил:

— Слушайте, а кто к вам утром приходил? Негр, с рюкзаком. Я его видел, он открыл дверь своим ключом.

Она обернулась.

— Кто?

— Негр, — повторил я. — Утром. В шесть пятьдесят. Он сказал, что ищет двенадцатую квартиру. Я ему показал. Он открыл дверь и вошёл.

Женщина смотрела на меня. Платок замер в её руке.

— Никто к нам не приходил, — сказала она тихо. — А Сёма умер ровно в шесть пятьдесят утра. Без десяти семь. Я точно запомнила.

Я стоял и смотрел на неё.

— Но я его видел, — сказал я. — Он говорил со мной. Спросил, где двенадцатая квартира. У него даже был ключ.

— Какой ключ? — спросила она. — У нас один ключ. Вот он. — Она достала из кармана связку, показала мне. — Второй был у мужа, но он его потерял недели две назад. Он собирался менять замок, да так и не собрался.

Я молчал.

Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то такое, от чего мне стало холодно. Не страх. Что-то хуже. Как будто она видела перед собой человека, который говорит неправду, но не понимает этого. Или понимает, но не хочет признать.

— Вы, наверное, устали, — сказала она наконец. — Работа, то, сё. Всякое померещится.

Я кивнул. Достал из кармана деньги — сколько было наличными, что-то около пятисот рублей, — и протянул ей.

— На венок, — сказал я. — Извините. Я пойду. Устал что-то.

Она взяла деньги. Посмотрела на меня ещё раз. И закрыла дверь.

Я пошёл к своей квартире. Открыл. Вошёл. Закрыл за собой.

Постоял в прихожей, не включая свет.

Потом посмотрел на часы. 19:04.

Я включил свет. Разделся. Сел на кухне. Налил чаю.

И весь вечер просидел, глядя в стену, за которой больше ничего не падало...

-----

Я лежал и смотрел в потолок, и где-то под утро мне пришла мысль, от которой стало холодно.

Что, если он пришёл не к соседу? Что, если он пришёл за соседом?

Что, если он — тот, кто приходит за всеми нами, в свой час, и у него всегда есть свой ключ?

«Обслуживание»

Я живу в панельной девятиэтажке на окраине уже двенадцать лет. Дом старый, но крепкий — такие строили в конце восьмидесятых, с расчётом на века, хотя получилось, как всегда, на «пока постоит». Подъезд у нас обычный: обшарпанные стены, выцветшая плитка на полу, почтовые ящики с отломанными дверцами. Единственное, что всегда выделялось, — лифт.

Не сам лифт, а лифтёр.

Он сидел в кабине на табурете — пожилой мужчина в синем форменном кителе, с ключами на поясе и фуражкой на коленях. Волосы седые, лицо в глубоких морщинах, но глаза живые, внимательные. Я не знаю, как его зовут на самом деле. В подъезде его все звали просто «дед Гриша», хотя никакой таблички с именем не было, и никто не помнил, чтобы его кто-то официально назначал.

Он просто был. Всегда.

Я здоровался с ним каждое утро, когда выходил на работу, и каждый вечер, когда возвращался. Он кивал в ответ, иногда спрашивал:

— Как дела, Серёж?

Я отвечал что-то невнятное — «нормально», «потихоньку», «устал сегодня». Он улыбался, и в его улыбке было что-то такое, от чего становилось спокойнее. Как будто он знал что-то важное, чего не знал я, и это знание его не тяготило.

Иногда он жаловался на здоровье — колени, сердце, давление. Иногда рассказывал про внука, который живёт в другом городе и звонит редко. Я слушал вполуха, кивал, выходил на своём этаже и забывал о нём до следующего раза.

Лифт у нас был старенький, с деревянными панелями внутри, обитыми лаком, и с кнопками, которые приходилось вдавливать с усилием. Внутри всегда пахло машинным маслом и чем-то ещё — тёплым, пыльным, чуть сладковатым, как в шкафу у бабушки, где хранится старое бельё и засушенные травы. Иногда я замечал, что запах меняется — то сильнее, то слабее, будто в кабине кто-то невидимый дышит.

Я не придавал этому значения. Привыкаешь ко всему.

Вчера я возвращался поздно. Было около полуночи, я устал, хотел спать и мечтал только об одном — добраться до квартиры, не встретив никого. В подъезде горела одна лампочка из трёх, и свет её был тусклым, желтоватым, как у старой настольной лампы. Я нажал кнопку вызова.

Двери открылись.

Кабина была пуста.

Табурет стоял на своём месте — старый, с потёртой клеёнкой на сиденье. Ключи висели на крючке, вбитом в стену. Китель был аккуратно сложен на табурете, а сверху лежала фуражка.

Я остановился. Первая мысль была — дед Гриша, наконец, вышел на пенсию. Или заболел. Или просто отлучился на минуту — покурить, спуститься к соседке, вызвать врача. Мало ли.

Я вошёл в лифт, нажал свой этаж. Двери закрылись, и кабина медленно поползла вверх. Без него внутри было как-то не так — пусто, гулко, холодно. Я смотрел на сложенный китель и чувствовал странное — не тревогу, нет, скорее неловкость, как будто я вошёл в чужую комнату, где только что кто-то был и вышел на минуту.

Дома я рассказал жене.

— Представляешь, — говорю, — дед Гриша, похоже, уволился. Или заболел. Кабина пустая, китель сложен.

Она подняла на меня глаза от телефона. Посмотрела странно — не удивлённо, а именно странно, как смотрят на человека, который сказал что-то не то.

— Какой лифтёр, Серёж? — говорит.

— Ну как какой. Дед Гриша. Который в лифте сидит. Двенадцать лет уже.

Она отложила телефон.

— В нашем лифте никогда никакого лифтёра не было, — сказала она медленно, как будто объясняла что-то ребёнку. — Он же автоматический. Ещё с советских времён. Там даже кнопки «стоп» нет, только вызов и этажи.

Я засмеялся. Подумал, что она шутит. Но она не шутила.

— Ты что, не помнишь? — говорю. — Он ещё спрашивал, как у меня дела. Про внука рассказывал. В синем кителе, с ключами.

Жена смотрела на меня долго. Потом встала, ушла в спальню и вернулась с ноутбуком. Открыла сайт управляющей компании, нашла наш дом, наш подъезд. Показала мне документ — штатное расписание.

Ноль единиц обслуживающего персонала внутридомового оборудования. Лифт обслуживает выездная бригада раз в месяц. Никаких лифтёров, никаких вахтёров, никаких консьержей.

— Ты, может, устал? — спросила она тихо. — Много работы. Стресс.

Я не стал спорить. Но ночью не спал. Лежал и смотрел в потолок, и в голове у меня крутилось одно и то же: двенадцать лет. Каждый день. Утро и вечер. Он кивал. Он говорил. Он был.

Я решил проверить. Утром спустился к соседям.

Семёновы с четвёртого — пожилая пара, живут здесь дольше меня. Не помнят. Ким с седьмого — кореец, инженер, приехал пять лет назад. Не помнит. Молодая мать с шестого, которая гуляет с коляской во дворе, — посмотрела на меня как на сумасшедшего.

Я спустился на первый этаж. Там на лавочке у подъезда сидела баба Зина — старуха, которая живёт в этом доме с самого его основания. Она знает всех, кто когда-либо заходил в подъезд. Она помнит, как дом сдавали, как заселялись, как менялись соседи. Она — ходячая книга памяти этого места.

Я подошёл, поздоровался. Сел рядом.

— Баб Зин, — говорю, — а вы помните лифтёра? Дед Гриша, в синем кителе, в лифте сидел?

Она посмотрела на меня. Долгим взглядом. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня по спине побежали мурашки — не страх, а холод, медленный, как вода в проруби.

— Милый, — сказала она наконец. — Ты бы к врачу сходил.

— Я серьёзно спрашиваю.

— И я серьёзно. Не было тут никогда лифтёра. И лифт у нас, почитай, лет двадцать как новый. Ты что, панели деревянные помнишь?

Я кивнул.

— Их в двухтысячных на пластик поменяли, — сказала она. — Я сама видела, как меняли. Приезжали рабочие, всё вынесли, новое поставили. Пластик, зеркала, кнопки светящиеся. А ты говоришь — дерево.

Я поднялся обратно. Вошёл в подъезд. Нажал кнопку.

Лифт был новый.

Зеркальный, гладкий, с синими светящимися кнопками. Внутри пахло холодным металлом и чужой туалетной водой. Никакого масла, никакой пыли, никакого тёплого сладковатого запаха.

Я вошёл. Двери закрылись.

И в отражении на металлической панели я на секунду увидел табурет.

Старый, с потёртой клеёнкой. И синий китель. И фуражку. И лицо.

Дед Гриша смотрел не на меня. Он смотрел чуть выше моей головы — туда, где в отражении был пустой угол кабины. Как будто там кто-то стоял. Кто-то, кого я не видел.

Я обернулся.

Угол был пуст.

Я снова посмотрел в отражение. Табурет исчез. Китель исчез. Лицо исчезло. Только я — бледный, с расширенными глазами, с каплей пота на виске.

Двери открылись. Мой этаж.

Я вышел. Постоял на площадке. Сердце колотилось.

И тогда я понял.

Дед Гриша не ушёл на пенсию. Не заболел. Не отлучился.

Он просто перестал притворяться, что он — для меня.

Двенадцать лет он сидел в лифте, здоровался, спрашивал про дела, рассказывал про внука. Двенадцать лет он был частью моей реальности. А потом что-то изменилось — то ли во мне, то ли в нём, то ли в самом доме. И он перестал.

Теперь он — для кого-то другого. Для того, кто стоит в пустом углу кабины. Для того, кого я не вижу. Для того, кто, может быть, только что вошёл в подъезд, нажал кнопку и увидел в зеркальном лифте старика в синем кителе, который кивнул ему и спросил:

— Как дела?

Я вошёл в квартиру. Жена спала. Я лёг рядом, закрыл глаза и попытался убедить себя, что мне показалось. Что я устал. Что это был обман зрения, игра света, отражение.

Но утром, когда я выходил на работу, я нажал кнопку вызова.

Двери открылись.

Кабина была пуста.

Но на полу, у самого порога, лежал ключ. Старый, железный, с потёртой бородкой. Такой, какие вешают на пояс вместе с другими ключами.

Я поднял его. Повертел в руках и положил ключ в карман. Вошёл в лифт. Нажал первый этаж.

И всю дорогу вниз я чувствовал, что в кабине нас двое.

«Забытьё»

Был у меня знакомый. Не друг, не коллега — так, знакомый. Звали его Артём, мы вместе когда-то работали, потом он уволился, и мы разошлись по разным углам города. Виделись редко, случайно, на улице или в метро.

И каждый раз, когда он меня видел, он убегал.

Не преувеличиваю. Первый раз это случилось на переходе у вокзала. Я шёл на работу, увидел его в толпе, поднял руку, хотел окликнуть. Он посмотрел на меня — и всё. Развернулся и пошёл в другую сторону, быстро, почти бегом. Я решил, что обознался. Мало ли похожих людей.

Второй раз — в магазине. Я стоял у кассы, он — в очереди напротив. Увидел меня, поставил корзинку на пол и вышел. Просто вышел, оставив продукты.

Третий раз — во дворе. Он шёл мне навстречу, увидел, свернул в арку.

Я не понимал. Мы не ссорились, не расходились врагами, ничего такого. Обычные знакомые, обычные отношения. Но каждый раз, когда он меня видел, он исчезал. Как будто я был чем-то, от чего нужно спасаться.

Так продолжалось несколько лет. Я привык. Перестал поднимать руку, перестал окликать. Просто отмечал: а, Артём. И шёл дальше.

Однажды я увидел его на остановке. Он стоял спиной ко мне, ждал автобус, смотрел в телефон. Я подошёл тихо, сзади, и положил руку ему на плечо.

— Артём, — сказал я. — Слушай, почему ты от меня бегаешь?

Он обернулся.

И я увидел его лицо.

Оно было белым. Не бледным — белым, как бумага, как мел, как что-то неживое. Глаза расширились, зрачки сузились, и он скинул мою руку с плеча так резко, как будто я его обжёг.

Потом отбежал. Метров на десять. Встал там, тяжело дыша, и смотрел на меня.

Я стоял и не понимал.

— Ты чего? — спросил я.

Он молчал. Смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не страх. Что-то хуже. Как будто он видел перед собой не меня, а кого-то другого. Или как будто он видел во мне то, чего я сам не видел.

— Ты ничего не помнишь, что ли? — сказал он наконец. Голос сорвался, он прокашлялся и повторил: — Ты вообще ничего не помнишь?

— Что не помню? — спросил я.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом сказал — тихо, но отчётливо:

— Все забыли. Я один помню. Один, понимаешь?

Потом он добавил:

— На городском кладбище. Девятый участок. Иди посмотри. Может, вспомнишь.

И убежал.

Я стоял на остановке, смотрел ему вслед. Автобус подошёл, я не сел. Просто стоял и думал: что за чушь? Какое кладбище? Какой девятый участок?

Я подумал, что из-за меня кто-то умер. Что я что-то сделал — давно, случайно, не заметив. Что кто-то погиб по моей вине, и Артём знает об этом, и поэтому бегает от меня все эти годы.

Я хотел поехать на кладбище. Даже собрался. Но потом на работе завал, потом ремонт, потом заболела мать — в общем, завертелось, и я забыл. Вытеснил. Мало ли что человек скажет в панике. Может, у него свои тараканы. Может, он сам не понимает, что говорит.

Я забыл про этот разговор. Честно забыл.

Прошло месяца два. Умер наш бухгалтер. Не старый ещё мужчина, пятидесяти нет, но сердце. Внезапно, в выходные, дома. В понедельник нам сообщили, и весь отдел решил пойти на похороны.

Кладбище было то самое — городское. Большое, старое, с высокими деревьями и узкими дорожками. Мы стояли толпой у свежей могилы, слушали, как говорят речи, как плачет вдова, как играет оркестр. Я смотрел на венки, на лица коллег, на серое небо. Думал о том, что смерть — это всегда не вовремя.

После похорон все поехали на поминки. Я сказал, что догоню, и остался.

Я вспомнил.

Девятый участок.

Не знаю, почему я вспомнил именно тогда. Может, потому что кладбище было то же самое. Может, потому что я стоял среди могил и вдруг понял, что тоже когда-нибудь тут буду. Может, просто совпало.

Я пошёл искать девятый участок.

Кладбище было огромное, участки шли один за другим, и на каждом были таблички с номерами. Я долго бродил, сворачивал не туда, возвращался. Спрашивал у сторожа — он махнул рукой куда-то вглубь. Я пошёл вглубь.

Девятый участок был в дальней части, у забора. Старые могилы, новые могилы, памятники, кресты, ограды. Никого живого. Только я и мёртвые.

Я не знал, что искать. Не знал, кого. Артём не сказал имени. Я просто ходил между рядами и читал надписи. Фамилии, имена, отчества, даты. Кто-то жил долго, кто-то мало. Кто-то умер давно, кто-то недавно. Я смотрел на фотографии — молодые лица, старые лица, лица, которые уже стёрлись от дождя и времени.

И на одном памятнике я увидел своё имя.

Фамилия. Имя. Отчество. Полностью, без ошибок, как в паспорте.

И фотографию.

Мою.

Ту самую, которую я недавно поставил на профиль в соцсетях. Чёрно-белую, серьёзную, где я смотрю прямо в камеру. Я её помнил. Я её сам выбирал.

Я стоял и смотрел.

На памятнике были даты. Дата рождения — моя, выбитая чётко, глубоко, начисто. А ниже — дата смерти.

Только вот она была нечёткая.

Я прищурился. Наклонился ближе. Провёл пальцами по камню — буквы и цифры были выбиты, я чувствовал их рельеф, но разобрать не мог. Как будто резчик начал работать и бросил. Как будто камень не хотел отдавать эту дату.

Я отошёл на шаг. Посмотрел под другим углом. Свет был серый, пасмурный, тени ложились неровно. Цифры расплывались, двоились, менялись местами.

Я видел что-то похожее на «19». Потом на «20». Потом вообще ни на что не похожее — просто пятно, просто выбоина, просто тень.

Я достал телефон, включил фонарик. Направил на памятник.

Дата смерти не читалась.

Но она была. Я знал, что она есть. Я чувствовал её под пальцами — четыре цифры, год, а может, и число с месяцем. Но глаза отказывались её видеть. Как будто между мной и камнем стояло что-то невидимое, что не пускало.

Я выключил фонарик. Убрал телефон.

И тогда я понял.

Эту дату не должен знать никто. Даже те, кто уже там.

Даже я. Особенно я.

МЕРТВЫЕ НЕ ДОЛЖНЫ ПОМНИТЬ СВОЮ СМЕРТЬ.

Я стоял и смотрел на размытое пятно на камне, и в голове у меня было пусто. Не страх, не паника — просто пустота. Как будто из меня вынули что-то важное и не сказали, что именно.

Потом я развернулся и пошёл к выходу.

-----

Через несколько дней я встретил Артёма снова.

Я шёл по улице, он — навстречу. Увидел меня, и я напрягся: сейчас опять развернётся, сейчас опять убежит. Но он не убежал. Он подошёл. Спокойно, ровно, как будто мы расстались вчера, а не несколько лет назад.

— О, привет, — сказал он. — Ты как?

— Нормально, — сказал я. — Ты-то как?

Мы постояли, поговорили о том, о сём. О работе, о погоде, о том, что город меняется, что метро строят, что пробки. Обычный разговор двух человек, которые случайно встретились. Он улыбался, шутил, спрашивал про общих знакомых. Я отвечал. Ничего странного. Ничего такого.

Он не бежал. Не бледнел. Не скидывал мою руку с плеча. Он просто стоял и говорил, как обычный человек.

Я смотрел на него и думал: неужели он забыл? Неужели тот разговор на остановке, те слова про кладбище, про девятый участок, про «все забыли, я один помню» — всё это стёрлось? Стёрлось, как дата на памятнике?

Мы попрощались. Он пошёл своей дорогой, я — своей.

И я понял: Артём тоже забыл.

Как и я. Как и все мы.

«Соединение»

Домофон у меня сломался ещё в марте. Старый, чёрный, с потёртой трубкой и кнопкой, которую приходилось вдавливать с усилием. Он висел на стене в прихожей, рядом с зеркалом, и я проходил мимо него каждый день, не замечая. Как не замечаешь мебель, обои, скрип половиц. Он был частью квартиры, частью жизни, чем-то настолько привычным, что исчезни он — я бы, наверное, не сразу понял, чего не хватает.

Сначала он начал барахлить по мелочи. То трубка шипела, то звонок не срабатывал, то дверь внизу открывалась сама, без вызова, когда кто-то просто проходил мимо. Потом стало хуже. Он то работал, то нет, то открывал дверь подъезда среди ночи, то не открывал вообще, когда приходили гости. Я звонил в управляющую компанию раз пять, писал заявления, ругался в трубку с диспетчером, которая обещала «передать в отдел» и, судя по всему, никуда не передавала.

В июне наконец пришёл мастер.

Молодой парень, худой, в синей спецовке, с чемоданчиком инструментов и наушником в одном ухе. Он представился — кажется, Димой. Он ковырялся в проводке минут сорок, что-то паял, что-то крутил, ругался под нос, звонил кому-то, уточнял схему. Я стоял рядом, смотрел, как он работает, и чувствовал себя лишним. Потом он сказал:

— Всё, готово. Новый поставил. Только тут проводка старая, я подключил как смог. Может, немного путать будет.

— В смысле путать? — спросил я.

— Ну, звонить не туда. Бывает. Сигнал идёт не по адресу, кто-то звонит к вам, а попадает к соседу. Или наоборот. Потом посмотрим, если что — вызовете.

— А нельзя сразу правильно сделать?

Он посмотрел на меня, как на наивного.

— Тут схема потеряна. Дом старый, проводка ещё с восьмидесятых, всё перепутано. Какие-то жилы оборваны, какие-то никуда не идут. Я подключил к одной из таких. Работает же.

Он ушёл. Я проверил — работало. Звонок в дверь раздавался чётко, из трубки слышалось внятно и чётко, кнопка открывала подъезд. Я тут же забыл про его слова.

Первые дни всё было нормально. Я даже обрадовался — наконец-то домофон, который не барахлит. Гости приходили, звонили, я открывал. Всё как у людей.

Потом началось.

Я сидел дома, читал. Вечер, тишина, за окном темнело. Звонок. Я подошёл к домофону, поднял трубку.

— Кто?

Молчание. Потом женский голос, тихий, неуверенный:

— Это шестая квартира?

— Нет, — сказал я. — Это тринадцатая.

— Извините, — сказала она, и трубка щёлкнула.

Я не придал значения. Ошиблась, бывает.

Через час звонок снова. Мужской голос:

— Валера, открывай, это я.

— Какой Валера? — спросил я. — Тут таких нет.

Пауза.

— А это какая квартира?

— Тринадцатая.

— Блин. Извини, братан.

Щёлк.

Я подумал: старый дом, старая проводка. Мастер предупреждал. Ничего страшного.

Но на следующий день повторилось. И ещё раз. И ещё.

В мою дверь звонили чужие люди. Они называли имена, которых я не знал. Они спрашивали квартиры, которых в нашем подъезде не было. Они приносили мне пиццу, которую я не заказывал. Они говорили: «Я от Наташи», «Я по поводу объявления», «Мне сказали, тут сдаётся». Они приходили днём и ночью, утром и вечером. Иногда по одному, иногда по двое. Иногда молчали в трубку, и я слышал только дыхание — тяжёлое, влажное, как будто человек стоял у двери и ждал.

Я перестал подходить к домофону. Просто не брал трубку. Но звонок раздавался снова и снова, настойчивый, требовательный, как будто за дверью стоял кто-то, кто знал, что я дома.

Домофон продолжал чудить.

Я вызвал мастера снова. Пришёл другой — пожилой, угрюмый, с небритым лицом и грязными руками. Он поднялся со мной на площадку, открыл подъездный щиток — серую металлическую коробку на стене между этажами, — посмотрел на провода, почесал затылок, посветил фонариком.

— Тут всё перепутано, — сказал он. — Кто вам это ставил?

— Приходил же какой-то Дима, — сказал я. — Молодой. От вашей организации.

— Накосячил он. Тут сигнал идёт не на вашу квартиру, а куда-то в другое место. И наоборот — чужие вызовы идут к вам.

— В другое место? А куда именно?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Проводка старая, схема потеряна.

— Это и Дима говорил. Так почините?, — я начал терять терпение.

Он смотрел на меня секунду. Потом сказал:

— Не могу.

— Почему?

— Тут подключено не по проекту. Тут кто-то до меня колдовал. Я трогать не буду. Вызовите специалиста, который схему знает.

— А где такого найти?

— Не знаю, — сказал он. — Я такой схемы никогда не видел.

Он ушёл. Я остался с домофоном, который звонил не туда.

Прошла неделя. Звонки не прекратились. Они стали частью моей жизни, как радио за стеной, как шум лифта, как шаги соседей сверху. Я привык. Я перестал вздрагивать. Я просто отключил звук и не подходил к домофону. Я знал, что в мою дверь звонят чужие люди, которые ищут других людей, которых нет, и это стало фоном, шумом, чем-то обыденным.

Иногда я слышал голоса. Женские, мужские, детские. Они называли имена, адреса, квартиры. Они говорили: «Открой», «Это я», «Мне назначено». Они говорили и по-русски и с акцентом. Они говорили шёпотом и кричали. Они плакали и смеялись. Они угрожали и просили.

Я не подходил.

Но однажды вечером я сидел на кухне и услышал тихий звонок. Я не двинулся. Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом кто-то начал держать кнопку — длинно, настойчиво, не отпуская. Так звонят, когда знают, что ты дома. Так звонят, когда хотят, чтобы ты не смог сделать вид, что тебя нет.

Я встал. Подошёл к домофону. Поднял трубку.

— Кто?

Молчание. Потом голос. Мужской, спокойный, ровный.

— Сергей?

Я замер. Это было моё имя.

— Кто это? — спросил я.

— Ты дома, — сказал голос. Не спросил — сказал. Утвердительно.

— Кто это? — повторил я.

— Я звонил тебе вчера, — сказал голос. — И позавчера. И на прошлой неделе. Ты не открывал.

Я молчал. В трубке было тихо — ни дыхания, ни шума улицы, ни помех. Тишина, плотная, как вата.

— Я знаю, что ты дома, — сказал голос. — Я всегда знаю.

Трубка щёлкнула. Отбой.

Я стоял в прихожей, держал трубку в руке. Посмотрел на дверь и ушёл на кухню. Налил чаю. Руки дрожали.

Кто это был? Откуда он знает моё имя? Почему он говорит так, как будто мы знакомы? Почему он звонит мне — именно мне, не соседу, не Валере, не Наташе?

На следующий день я снял трубку домофона со стены. Отключил провод. Замотал изолентой. Повесил обратно — мёртвый, чёрный, молчащий.

Вечером звонок раздался снова.

Я сидел на кухне и слушал. Звонок звонил. Ровно, настойчиво, не прекращаясь. Как будто в домофоне, отключённом от сети, от провода, от всего, всё ещё жил кто-то, кто хотел войти.

Я не подошёл.

Звонок звонил всю ночь.

Утром, я сунул звонящий домофон в пакет и отнес его в мусорный ящик за домом.

Но когда я возвратился домой, через дверь я услышал, как НЕЧТО звонит в моей квартире.

«Ожидание»

Она пришла впервые в четверг, двадцать второго. Я вернулся с работы, открыл дверь — и почувствовал, что в квартире кто-то есть. Не по звуку, не по запаху — просто почувствовал. Так бывает, когда входишь в комнату и понимаешь: здесь только что был человек.

Я прошёл в кухню. На плите стояла кастрюля. В кастрюле — борщ. Горячий. На столе — хлеб, нарезанный, накрытый полотенцем. В раковине — чисто. В мусорном ведре — свежая картофельная кожура.

Я стоял и смотрел на это минут пять. Потом прошёл в комнату.

На моей кровати спала женщина.

Немолодая, лет сорока пяти, в домашнем халате, с распущенными волосами. Она лежала на боку, подложив руку под голову, и дышала ровно, спокойно, как будто спала здесь всю жизнь.

Я не знал, кто она. Я никогда её не видел.

Я подошёл к кровати. Постоял. Потом тронул её за плечо.

— Эй, — сказал я. — Проснитесь.

Она открыла глаза. Посмотрела на меня. И улыбнулась — так, как улыбаются человеку, которого любят давно и привычно.

— Ты уже дома? — сказала она. — А я задремала. Борщ на плите, остывает.

— Кто вы? — спросил я.

Она села. Посмотрела на меня внимательно, с лёгкой тревогой.

— Ты чего? Устал?

— Кто вы такая? — повторил я. — Почему вы в моей квартире?

Она засмеялась. Не зло, не обиженно — просто засмеялась, как смеются над неудачной шуткой мужа.

— Серёж, ну хватит. Я тебя не первый год знаю. Что за глупости?

Я не знал, что сказать. Я стоял и смотрел на неё, и в голове у меня было пусто. Она встала, поправила халат, пошла на кухню. Я слышал, как она гремит посудой, как наливает воду, как что-то говорит — тихо, сама себе, как говорят дома.

Я сел на стул в кухне и просидел так, наверное, минут пятнадцать. Она принесла мне борщ. Поставила на стол. Села напротив.

— Ешь, — сказала она. — Ты сегодня бледный.

Я не ел.

Ночью я вызвал полицию.

-----

Полиция приехала через двадцать минут. Двое — молодой и постарше, с усталыми лицами. Я открыл им дверь, провёл в комнату.

— Вот, — сказал я. — Женщина. Спит на моей кровати.

Они посмотрели. Я посмотрел вместе с ними.

Кровать была пустая.

Простыня смята, подушка лежит так, как лежала бы под головой. Но никого не было.

— Где женщина? — спросил молодой.

— Она... — я замер. — Она только что была здесь.

Старший посмотрел на меня. Потом на молодого. Потом снова на меня.

— Выпивали сегодня?

— Нет.

— Может, что-то принимали?

— Нет.

Они обыскали квартиру. Заглянули в шкаф, в ванную, в туалет, на балкон. Никого.

— Может, вам показалось? — сказал старший.

— Я не сумасшедший, — сказал я.

— Мы не говорим, что вы сумасшедший. Мы говорим: показалось.

Они составили протокол. За ложный вызов. Выписали штраф. Потом предложили проехать на освидетельствование. Я согласился. Я хотел доказать, что я трезвый, что я в своём уме, что я ничего не придумал.

Алкоголя не нашли. Наркотиков не нашли. Психиатр посмотрел на меня, задал несколько вопросов, пожал плечами.

— Здоровы, — сказал он. — Может, стресс. Отдохните.

Я вернулся домой утром.

Она была на кухне. Мыла посуду.

— Где ты был? — спросила она, не оборачиваясь. — Я волновалась.

Я не ответил. Я просто сел за стол и смотрел, как она вытирает тарелки.

-----

Полицию я больше не вызывал.

Она приходила раз в несколько дней. Всегда неожиданно. Я возвращался с работы — она уже была там. Или просыпался утром — она спала рядом. Иногда её не было неделю, и я начинал думать, что всё закончилось, что я её выдумал, что это был какой-то бред. А потом она появлялась снова — с сумками, с продуктами, с новым полотенцем для кухни.

У неё был свой ключ. Она открывала дверь сама, без звонка. Она знала, где что лежит, — не потому, что я ей сказал, а как будто знала всегда. Знала, что я не люблю лук, что у меня болит спина по утрам, что я храню документы в нижнем ящике. Знала мои привычки, мои вещи, мою жизнь.

Однажды я попросил у неё паспорт.

Она посмотрела на меня удивлённо, но достала. Я открыл. Фотография — её. Фамилия — моя. И штамп в графе «Семейное положение»: замужем. И моя фамилия рядом. Как будто мы расписались. Как будто мы были женаты долгие годы.

Я смотрел на этот паспорт, и руки у меня дрожали.

— Где ты его взяла? — спросил я.

— В загсе выдали, — сказала она спокойно. — Когда мы поженились. Ты что, забыл?

Я не забыл. Я просто этого не помнил. Этого никогда не было. За свои сорок с небольшим я никогда, ни единого раза не был женат...

-----

Я записался к неврологу. Потом к психиатру. Потом к другому психиатру. Мне сделали МРТ, ЭЭГ, взяли анализы, провели тесты на память. Врачи совещались, смотрели на снимки, листали бумаги.

— У вас всё в порядке, — сказали мне. — Ни опухолей, ни повреждений, ни признаков деменции. Память в норме. Вы здоровы.

— Тогда почему я многого в своей жизни не помню?

— Что или кого, например, — спросил невролог.

— Например, свою жену.

— Но вы не женаты. Если человек никогда не был женат, он не может забыть жену, — сказал он. — Забыть можно только то, что было.

-----

Я перестал бороться.

Она приходила, готовила, убирала, стирала. Мы ужинали вместе, смотрели телевизор, ложились спать. Иногда мы занимались сексом — и это было странно, потому что я не помнил, как это началось, но помнил, что так и должно быть. Как будто тело знало то, чего не знала голова.

Я привык к ней. Я привык к её запаху, к её шагам, к тому, как она поправляет одеяло ночью. Я привык к тому, что у меня есть жена, хотя все знали что у меня нет жены.

Иногда я думал: а может, это и есть моя жизнь? Может, я просто сошёл с ума, и это мой способ не замечать, что я один?

Я не знал. А потом я перестал об этом думать.

---

Но однажды я решил проследить.

Я хотел понять, откуда она приходит. Как она входит в подъезд, как поднимается по лестнице, как оказывается у моей двери. Я не спал всю ночь, ждал. Утром она встала, оделась, сказала, что пойдёт за хлебом. Я кивнул, сказал: «Иди». А сам подошёл к окну.

Подъездная дверь внизу. Я смотрел в окно и ждал, что она выйдет.

Она не вышла.

Я стоял у окна полчаса. Потом спустился вниз. Открыл подъездную дверь, выглянул на улицу. Никого.

Я поднялся обратно. Она уже была на кухне. Резала хлеб.

— Ты где был?, — спросила она.

Я ответил, что поднимался наверх к соседу.

-----

Я попросил пожилую пару с первого этажа последить за дверью подъезда, якобы хулиганы постоянно звонят мне по домофону и убегают. Они целыми днями сидят у окна или около дома на улице, видят всех, кто входит и выходит. Ещё я как бы между прочим попросил их: если увидите, что из подъезда выходит женщина, немолодая, в сером пальто, — скажите мне.

Они согласились.

Через неделю я спросил.

— Не видели. Ни хулиганов, ни такой женщины, — сказала соседка.

— Может она по-другому была одета?

— Нет. Ходят только кто тут живёт или их гости. Из горгаза в среду приходили. Почтальон нам пенсию приносил. И всё.

-----

Тогда я решил проводить её сам.

Она сказала, что пойдёт на работу, как она говорила, — и я сказал: «Я тебя провожу до первого этажа». Она удивилась, но согласилась.

Мы вышли из квартиры. Пошли вниз по лестнице. Я держал её под руку. Мы прошли третий этаж, второй. На втором она остановилась.

— Я забыла сумку, — сказала она. — Подожди, я вернусь.

— Я с тобой.

— Нет, — сказала она. — Подожди здесь. Я быстро.

Она пошла наверх. Я стоял на площадке между первым и вторым. Ждал.

Она не вернулась.

Я поднялся на третий. Дверь квартиры была заперта. Я открыл её своим ключом. Внутри никого. Сумка стояла на тумбочке в коридоре.

Я спустился вниз. Вышел на улицу. Постоял. Вернулся.

Её не было.

Она пропала — не дойдя до моей (нашей?) квартиры.

-----

Я больше не пытался её отследить.

Я смирился.

Она всё так же приходила раз в несколько дней — один или два раза в неделю. Готовила, убирала, спала рядом. Утром уходила — или не уходила, я уже не следил. Я перестал задавать вопросы. Я перестал искать объяснения.

И постепенно я начал её ждать.

Я возвращался с работы и прислушивался — есть ли кто в квартире. Я просыпался утром и смотрел на подушку рядом — смята ли она. Я ждал её запаха, её шагов, её голоса. Я ждал, когда она скажет: «Ты уже дома? Борщ на столе».

Иногда я думал: как это может быть?

Может, она из параллельного мира. Может, в другой версии моей жизни, где я был женат, и она проваливалась сюда, в эту версию, где я один. Может, миры пересеклись, и она — осколок того, другого меня, который был счастлив.

А может, она — просто сон, который я вижу наяву?

Я перебрал все теории. Про параллельные миры, про временные петли, про коллективное бессознательное, про шизофрению, про то, что я умер и не заметил. Я прочитал книги, статьи, форумы. Я искал объяснения у физиков, у психиатров, у священников.

Ни одна теория не казалась мне убедительной.

Потому что если она из параллельного мира — почему её вижу только я? Если это сон — почему я не просыпаюсь? Если это болезнь — почему врачи говорят, что я здоров?

Я бросил искать объяснения.

Теперь я просто жду её.

Я сижу на кухне, смотрю на дверь и слушаю. Иногда мне кажется, что я слышу шаги на лестнице. Иногда мне кажется, что ключ поворачивается в замке.

Иногда она приходит.

Иногда её долго нет.

Но я знаю: она вернётся. Она всегда возвращается. И когда она вернётся, я скажу ей:

— Ты уже дома? А я тебя ждал.

И она улыбнётся.

И я думаю: может, это и есть счастье. Не понимать. Не объяснять. Просто быть с кем-то, даже если этого кого-то нет для остальных.