Странно-длинное

Глава 1

Огнедышашее око закатывалость за кромку земли, ресницы его дотлевали. Огарки эти освещали землю робким лиловым светом. Небо темнело. О, вянущий вишневый цвет! Сирень тускло просвечивала сквозь царапины облаков. По лесам, захлёбываясь в ветках, плакали ветра. Они визжали в косом ущелье, обрывали с острых уступов тонкие деревца и камни и поднимали космы луговых ракит. На самом дне этой узкой долины, подпирая плечами потемневшие быки железнодорожного моста, спросонья ворочалась речка. Одинокая серна на водопое встревоженно глядела вверх, на мелко дрожащий мост, на темнеющее синее небо, отражающееся в бегущем стекле: через ущелье серой молнией — скорый поезд.

Состав грохотал за спиной, а я, наклоненный вперёд, глядел в манящее серошинельное марево. Улыбка моя искаженная, казалась черной. Уже долго я глядел вниз... Очарование взбешённой глубины не отпускало. Когда я, зажжённый недобрым огоньком, почуял вдруг неспокойную душу: рвущуюся на куски, жаждущую меня. Нет, я не смог просто смотреть на муки её естества. Уж мне известно: не подтолкни, и она смолкнет, перестанет рваться. В горячем предвкушении я, не торопясь, повернулся, гадая: кто же так будоражит меня? Кому так нужен я? Кто тот ищущий и необрящий?

Я взглянул за спину и оскал на моем лице стал таким сильным, таким веселым, что даже поезд испуганный заскрипел и остановился. Рядом появилось нужное мне окно. Купе за ним, забрызганное светом тусклой лампы, прекрасно просматривалось. На обитой синим кожзамом полке сидел молодой человек.

Отпечаток невнятного запустения и ветшания таился в этом тухлом мирке. Потертые, остывшие стены начали рассыхаться, вздувшийся невесть от чего бежевый в ромбик линолеум волнами разбегался к стенам, а в углах подпотолочных перекладин скрывались, казалось, остатки каких-то потерявшихся образов. Пропитанная кошмарами, смехом и сладкими слезами подушка готовилась принять на грудь нового постояльца. Обсиженная сплетнями желтая занавеска едва заметно колыхалась, переворачивала полой платья истрепанный блокнотик, украдкой взглядывала на страницы. Юноша сидел, устало запрокинув голову. Его руки рассеянно лежали на ногах. Непримечательное лицо апатично застыло. Серые обручи глаз излапывали стык потолка со стеной.

Кто-то подумает: обычный юноша, отдыхающий после долгой дороги, задумчивый, но не грустный. А чуть смести глаза, чуть присмотрись — и взгляд, пролетающий сквозь стекло, преломившись, откроет истинную картину. Я ужаснулся. Над ним нависло что-то странно-длинное, изгинающееся в кривую дугу, ниспадающее до пола и закручивающееся в узлы. То, с чем мирятся и отчего бегут и убегают в конце концов, но уже не по своей воле. Она, эта игра излучин и переплетений, шептала и оплетала, вела вперёд, изгиная тонкие губы, истекая человечьим соком и сладким запахом слабых слов. Она шептала и показывала что-то, от чего у юноши вздувались вены на висках и шея, рассеченная жилами, тонко подрагивала, а с ресниц катились сухие слезы.

Сочащаяся чернилами кисть сжимала его лицо. Из под бумажных пальцев виднелась тяжелая, пьяная маска. То длинный змеиный язык, дурманя, растягивал ему рот. В настоящем обличии он выглядел старше, много старше. Опаленные лучами волосы блестели и обжигали. Спина, сдавленная странно-длинной рукой, напряженно вытянулась в верх. Лицо запрокинулось. Он страдал. И я знал, я не мог не освободить его. Он этого желал? Возможно. За мутной порослью обесцветивших ресниц мне ясно виделись всё те же неразрешимые вопросы: зачем ты мне? И что ты? И нестерпимое желание ответа...

Облокотившись поясом на парапет моста, я обратился к сущности, безмолвным жестом призывая к ответу. Она вздрогнула, неспешно приподняла голову, выглянула. Из порожних полувпадин на лице распускались пыльные хризантемы, губы горько кривились, позади них любовно дрожали десна. Да! Она узнала меня, в панике кинулась к юноше, крепче сжала в объятиях. К юному телу прильнул пустоцвет. И тихо-тихо шептал он о грёзах минувших лет. В порыве злобного триумфа я, хохоча, кричал. И злая сила моего смеха выворачивала, отрывая от щек, цепкие бумажные пальцы, вспарывала губы, сворачивала ей скулы. Странно-длинная фигура, уговаривая, еще визжала ему в ухо, тянула пальцы, пыталась закрыть собою. Но было поздно. И не было даже шанса. Ведь наши глаза уже встретились.

— Кто ты? Боже мой, кто ты? Ты хочешь убить меня!? — радостно взывали они.

— Быть может, — было ответом.

Мои глаза, разбитые окалиной затаённых бед, разотлелись по новой. От их недоброго тепла все гибло, все истлевало. Ими я ясно видел, как вспорхнули его ресницы, как замерцали, истаивая, зрачки, как закричал он в животном страхе передо мной и перед тем, что я дарю ему. Горящий взгляд мой отбросил его к стене, размазал его по купе. Он опрокинул перегородки, растрепал занавески, вспорол визжащую подушку, выжимая кошмары и тайны, впитанные во мгле ночей. Последним страшным усилием воли он смёл осевшую плесень, отраву, без жалости растворил её в нехорошем огне. Все исходилось на прах, рушилось и слетало, но юноша еще не встал. Он не мог сдвинуться. Тысячи рук, облепляя его, плавились, но тянули назад, прижимали к полу. Его держали чьи-то губы, старые и молодые лица надрывно хрипели вокруг. Взбешённое, странно-длинное изогнулось, распрямилось, уходя в вышину. Но что могло оно против моей свободы? Одной черной улыбки и белого взгляда хватило, что бы испарить её, что бы все сгорело.

Миг — состав и окно, как кадр кино, промчались в дальнюю даль. А я, и радостный и безутешный, толкнул себя назад. Переломился за парапет и соскользнул в бесящийся мокрый дурман. Полный забот и тревог день отмирал: сборы, суета, толчея. Вот он, вот мой венец! И сладкий голос шептал: всё, всё прошло, закончилось, наконец. Теперь мгла...

Парень, задыхаясь, высунулся из окна, глядя на пустой мост. Только что там был человек! Но что это? Где же он? А там вечерний мир, что расстилался пред ним во всем своём последнем тусклом блеске. Как хоронимый щёголь, не верящий в свой конец. Но юноша не смотрел на вычурность его платья! Он думал, что уже получил свое. Что ж, разве гнили так уж много надо? А в реке, под мостом, ободряюще-медленно ему таяли чёрные улыбки. В ответ им такая же разгоралась на его лице. Он прямо глядел на гаснущий равнодушный мир, на слабнущую ночную зарю. И с неестественной лёгкостью выдыхал, разбегался. Он вынырнул из купе... навстречу черной воде.