Столетний Дневник

Предисловие и Первая запись

Предисловие

История, которую я вам поведаю от первого лица, была передана мне одним из моих знакомых-антикваров, под предлогом, что это могло бы меня заинтересовать. Записи были в виде потрепанного блокнота, изрядно испорченного временем. Сначала я скептически отнеслась к этим „запискам сумасшедшего“, но со временем как я их читала и переводила (изначальный текст был на французском, я перевела его, но оставила некоторые слова для антуража), они начинали все больше меня интересовать.

Как только я открыла кожаную обложку пепельно-черного цвета, мне на колени выпал листок, выглядящий на порядок новее, чем листы из основного дневника. Листок был слегка помят, местами порван.

Запись 1 (вложенный отдельно листок)

“Я пишу эти строки, потому что не могу больше молчать. Нет в этом мире души, которая могла бы меня выслушать и понять. Я долгое время вел дневник, думая, что это мне поможет. Но мне нужен был тот, кто понял бы, что значит быть… этим. Существом, которому приходится жить в сумерках, которому, видно, более никогда не узреть рассвет своими глазами. Я мертв как снаружи, так и внутри.

Я давным-давно потерял все: друзей, семью, свою любовь и, конечно, веру. Со мной осталась только эта putain de вечность. И я бы обменял её , лишь бы ещё раз прожить жизнь как человек и спокойно умереть через несколько десятков лет…

Вкладываю эту «предсмертную записку» вместе с дневником, может быть, кто-то соберется это прочитать через множество лет.”

Начало самого дневника.

29 марта 1878го года.

В последнее время я изъявил желание вести дневник, дабы не чувствовать себя настолько одиноким, без возможности рассказывать абсолютно все, что происходит моей сумеречной жизни.

Но сначала я хотел бы расписать, как я стал тем, кем являюсь сейчас. Думаю, рассказ выйдет далеко не коротким...

Родился я в семье католического священника в конце 1850-х. Мать почти сразу же скончалась от холеры, я её не помню. А отец не имел понятия, как воспитывать детей, не превращая это в издевательство и пьянку, растянутую на недели, несмотря на то, что обычно священнослужителей считали хорошими людьми. В 15 я сбежал из дому, долго скитался по улицам, перебиваясь подработками, ночуя там, где придется, и стараясь не попасть под арест за бродяжничество.

Я уже тогда подумывал о самоубийстве, но почему-то не делал этого, хотя при моём-то положении в то время, меня никто не стал бы искать.

Но в один момент, можно сказать, мне улыбнулась удача: один состоятельный monsieur подобрал меня после того, как я спас его карету от нападения сельских разбойников, что тогда было достаточно частым явлением.

Вследствие этого я стал выездным лакеем: везде сопровождал его при визитах, поездках, носил вещи, если было нужно. Получал около 120 франков в месяц, при этом мне обеспечивали жилье и питание.

Прожил бы я так всю жизнь, и был бы рад, но вот только однажды мне пришлось «уйти» из услужения моего хозяина и никогда более не быть его слугой.

Изначально я даже не хотел как-либо сбегать или уходить — ведь, как я уже говорил, меня более чем устраивало мое тогдашнее положение.

У меня были достаточно хорошие отношения с месье Люмьером — так его звали — и остальными слугами. Некоторые даже относились ко мне с теплотой , почти семейной, когда я только появился в поместье. Была там кухарка мадам Мари — женщина невероятно добрая и великодушная. С самого моего прибытия она относилась ко мне по-особенному, ласково, будто к родному сыну (детей, как я понял, у неё не было, или же с ними что-то случилось — я до сих пор не знаю). Она, видя меня — потерянного, осиротевшего мальчишку, — всячески подкармливала, беспокоилась за каждую мелочь и защищала от детей месье: те поначалу, видя во мне более слабое существо, мишень для оскорблений и разного рода издевок (клеветы в том числе), строили мне козни, так и ожидая, что их отец будет меня отчитывать, а они будут сидеть подле камина и насмехаться надо мной, который не может ответить в упрёк хозяину. Сестры Люмьер — Мари и Люси — были типичными избалованными папенькой и инфантильными детьми, именно детьми, хотя были лишь на год младше меня.

Со времени, месье Люмьер также начал более тепло ко мне относиться. В какой-то момент он начал относиться ко мне почти, как к сыну

История моего проклятия началась в момент, когда я пошел прогуляться поздно вечером, даже, по-моему, за полночь.

В тот момент я проходил около ряда ольх, вдыхая ночной весенний воздух, и вдруг услышал шорох в зарослях, но деревья были слишком пышны, чтобы хоть что-нибудь увидеть, так что я посчитал, что это был лишь ветер или же какой-то лесной зверек. Ох, зря я тогда не ушел... Не успел я отойти от деревьев, как что-то резко и сильно схватило меня за руку и потащило в глубь леса!

Всё было в тумане ночи, я не мог разглядеть, что меня схватило. Я вырывался, как безумный, но тварь держала меня мертвой хваткой.

Только я поднял голову, чтобы попытаться разглядеть того, кто меня схватил, как острая боль разошлась по моему телу, начиная с шеи и проходя по всему телу, обратно к началу и дальше — к голове, поражая туманным ощущением мой мозг. Я хотел было закричать, но, не успев, рухнул на сырую землю, видимо, потеряв сознание.

Очнулся я ближе к рассвету. Сознание всё еще было затуманено, тело обмякло, и я с трудом встал и побрел обратно в поместье месье Люмьера. Когда я подошел к воротам здания, еще не рассвело, но солнце вдалеке уже медленно начинало подниматься, сменяя серебро луны своим золотым покрывалом.

Первым, точнее, первой, кто нашел меня у ворот поместья, была мадам Мари. В то утро она выходила, чтобы развесить белье. Заметив меня, лежащего у порога, она почти сразу же бросила корзинку с бельем и ринулась ко мне, поднимать меня за плечи и волочить в дом.

— Виктор! Что с тобой? Где ты пропадал всю ночь? Я уже осмелилась думать, что всё, ты пропал, или еще хуже — тебя загрызли волки! — причитала она, затаскивая меня в дом и усаживая на стул.

— Mon Dieu! Ты весь бледный, мальчик мой. Говорила я тебе, не стоит ходить по ночам в лес! В городе слухи ходят, что в последнее время всё больше людей так пропадает, — продолжала она, обтирая мне лицо влажным полотенцем и осматривая мои раны.

Я сидел, давая себя осмотреть. Видно, это было не столь заметно по моему поведению, но я был ужасно истощен. Всё то время, пока Мари кружила вокруг меня как курица-наседка, я думал: «Еще мгновение — и я снова потеряю сознание».

Неожиданно ее почти лихорадочная обеспокоенность сменилась удивлением и замешательством. Мари подняла руками мою голову, и что-то на моей шее привлекло ее внимание.

— А что за раны у тебя на шее, Виктор? Неужто тебя укусила летучая мышь? Не дай боже, если ты заболеешь бешенством...

Я вздрогнул. Рана на шее. Неужели то существо и вправду меня укусило? Но что это тогда было? Для летучей мыши слишком большая, и оно вроде не летало. Эта тайна беспокоила меня довольно долгое время.

После этой ночи прошло ещё около недели. С каждым из семи дней мне становилось всё хуже и хуже. В одну особенно грозовую ночь я не мог уснуть. Я просто лежал в постели, и меня терзало какое-то странное чувство, но поначалу мне не было именно дурно в привычном, человеческом понимании, а как-то иначе, словно в моем теле что-то гниёт, меняется, увядает. Кровь будто становилась холоднее и медленнее текла по венам. Само сердце билось всё реже. В какой-то момент я почувствовал резкую боль в дёснах, будто мои зубы удлинялись и становились острее. Вдруг я почувствовал, будто у меня во рту были маленькое куски чего-то жесткого. Я с отвращением выплюнул это и посмотрел на свою ладонь. На ней были четыре осколка моих зубов. проведя языком по местам, где раньше у меня были клыки, мне показалось, что я провел языком по кончику ножа.

Помимо зубов, меня беспокоило охватившее меня невероятно сильное чувство холода, слабости и какой-то тревоги. Я ворочался на кровати, думая, что должно было произойти со мной, почему я начал так мучиться. Тогда я подумал: «Смерть, не иначе». Но я ошибался.

Ещё до утра меня не оставляло это ужасное состояние. Солнце, поднимающееся на рассвете, давало мне призрачную надежду, что моей ночной болезни пришёл конец, но как только первые солнечные лучи просачивались сквозь занавески и упали на мою руку, я сразу же отдернул ее. В момент, когда солнце коснулось моей кожи, я ощутил, будто она пылает, словно мою руку поднесли к открытому огню.

Я посмотрел на свою ладонь. Ровно в том месте, где солнечный луч коснулся меня, начал проявляться ожог. Кожа покраснела и местами слегка обуглилась. Я был в полнейшем ужасе. Я не мог понять, почему моя кожа стала так резко реагировать на солнце. Решив больше не испытывать судьбу, я вскочил с кровати и резким движением задернул шторы. Я знал, что шторы не смогут помочь мне надолго, да и рано или поздно мне пришлось бы выйти. В любой момент могла зайти мадам Мари или сам месье Люмьер. Тогда я решил бежать, но была одна проблема: с моей изменившейся реакцией на солнце я не мог просто выбраться на улицу и побежать куда глаза глядят.

Немного подумав, я решил укрыться в винном погребе до наступления темноты. Как я рассудил, если не намечается балов или прочих événements, никто не должен был спуститься вниз.

К моему счастью, в тот вечер никто не посетил погреб, и я благополучно просидел там, среди темноты и прохлады (которые, к моему удивлению, оказались мне достаточно приятными), до наступления сумерек.

Я сам не знаю, как ко мне пришло осознание того, что уже стемнело и выходить безопасно. Это было что-то вроде слабого ощущения безопасности.

Я вылез из погреба и не обращая внимания на ужасный ливень, я сбежал из поместья Люмьер.

Для них я исчез на два года, в течении которых я привыкал к своему новому облику, изучал опытным путем, когда мне стоит выходить в город, и чем лучше питаться.

Так я узнал, что от животной крови мне становилось ужасно дурно, даже доходя до тошноты. Именно по этой причине мне пришлось все-таки начать питаться людской кровью, как бы я этого изначально не отрицал это. Я также пытался продолжать питаться обыкновенной человеческой едой, но она практически меня не насыщала. Меня не насыщало ничего, кроме крови.

Заканчиваю этим свою первую запись в дневнике. В ней я хотел лишь описать свою историю обращения и первые впечатления. В следующей записи я более подробно распишу мои первые годы в этом аду.

Вторая запись

30 марта 1879го года.

В этой записи я бы хотел подробнее расписать, как я проживал первые два года после своего обращения. Буду честен: вероятно, это были самые сложные годы в моей жизни.

Начать стоит с того момента, как ко мне пришло осознание, что ныне мне придется питаться исключительно кровью — причем, исключительно людской.

Это была ma première nuit в новом облике. В ту ночь я сидел в одной из таверн, неизвестных человеку высшего света, и пытался хоть как-нибудь утолить голод, мучивший меня несколько последних часов. Я заказал достаточно много еды на тот капитал, который у меня оставался, но, отведав половину из имеющегося у меня на столе, мое состояние нисколько не изменилось. Это меня несколько озаботило.

В тот момент, когда я задумался, что могло стать причиной столь странного состояния, я словно почувствовал слабый металлический запах, витавший в воздухе. Мне и прежде доводилось изведать этот смрад в тех сумрачных трущобах, где я искал пристанища среди оборванцев и одержимых пагубной страстью к опиуму персон. Это не могло быть ничем иным, как кровь. Но теперь ее запах казался не дурно-отталкивающим, а приятным и, я бы осмелился сказать, манящим. Стоило мне обернуться туда, откуда исходил до того завлекающий меня запах, и мой взор пал на стойку, за которой стояла юная особа, стоявшая ко мне спиной. Как только она обернулась, я замер в тот же момент. Ее невинный, почти детский взгляд был обращен прямиком на меня. Глаза ее сверкали любопытством, словно два маленьких изумруда. Сперва я почти испугался, гадая, какова была ее причина смотреть именно на меня. Но затем, обведя взором пространство вокруг себя, все встало на свои места: в таверне не было ни души, помимо нас двоих.

Сначала я был весьма польщён тем, что столь милая особа обратила на меня внимание, но в момент, когда я понял, отчего меня к ней настолько тянуло, меня содрогнул ужас.

Меня привлекала не её божественная (или невинная?) красота, а впившийся от неё слабый аромат крови, от которого у меня внутри всё сжималось от голода и внутреннего отвращения к себе. В моей голове крутилась мысль: «Неужели я вынужден лишать жизни невинных существ, чтобы не умереть самому?»

Я не мог смотреть на неё; даже мысль о том, чтобы узреть её бездыханное тело, сделавшееся таковым от моих рук (точнее, зубов), заставляла меня чуть ли не рвать на себе волосы, метаясь между нуждой и той жалкой совестью, что еще теплилась во мне!

Я не выдержал этой пытки. Бросив на стол несколько монет, я немедля покинул таверну, пытаясь стереть из головы последние несколько минут. Как только я вышел, я бросился в лес, стараясь уйти от этого столь мерзкого, но настолько манящего меня запаха. Но в лесу стало намного хуже. Зайдя немного глубже, я почувствовал, что этот запах стал в разы сильнее, но приобрёл какой-то... я бы посмел сказать, земляной оттенок. Тогда мне казалось, что мои рецепторы просто-напросто смешали металлический запах крови и влажной земли, но после я узнал, что этот запах — и, дальше, вкус — принадлежал вполне определенной вещи.

Забежав достаточно далеко в лес, я, будучи обессиленным, упал под старое дерево. Не могу сказать, сколько я там сидел; я словно впал в какой-то транс, одержимый своим голодом, чувством вины и усталостью, ведь я ещё не успел привыкнуть к жизни ночью. Моё состояние «гипноза» прервал внезапный шорох в кустах поблизости. Из кустов, что были прямо à côté de moi, выскочил белый заяц. В тот же момент, как он попал в моё поле зрения, я, верно, обезумел. Я внезапно выскочил из-за своего укрытия и набросился на животное. Я неумело прокусил тонкую кожу, чуть ли не вырывая клочки шерсти, и прильнул к открывшейся ране. В тот момент меня абсолютно не волновал ни запах, ни вкус. Как я уже писал, я словно обезумел.

Я опустошил тушку меньше чем за считанные мгновения и отбросил ее на землю, тяжело дыша. Стоило мне только отбросить уже холодное тельце, как к моему горлу подступил ком рвоты — на вкус он был словно гнилая кровь с примесью земли, и я тотчас же упал на колени и, опираясь руками о прохладную влажную землю, скрутился над нею. Через мгновение, когда я уже начал подрагивать, у меня из желудка, проходя через глотку, прямиком на землю полилась бурая субстанция с крайне отвратным запахом.

Ещё какое-то время я стоял в этой позе, безуспешно надеясь, что дурнота сгинет, как то, что во мне осталось от человека. Меня отвлекло то, что конечности мои начали неистово дрожать, словно у раненого животного, и, чтобы не упасть лицом в то, что вышло из меня, мне пришлось собрать все силы и перевернуться на спину, теперь лежа на прохладной земле. Постепенно, лёжа под потолком звёздного неба, я начал приходить в себя и более-менее осознавать, что происходит. Но стоило мне начать трезво мыслить, как новая волна добивающих меня раздумий накрыла меня. Неужели мне и вправду придётся убивать ранее себе подобных? Я думал, что сумею избежать этого, питаясь исключительно животными, что вызывало бы во мне меньшую жалость и отвращение к своим нуждам, но увы, моя новая природа была слишком умна, чтобы я мог так просто её перехитрить!

Свою запись я мог закончить и на этом, но я хочу добавить про не менее отпечатавшийся на мне эпизод той же ночи — моё первое «настоящее убийство».

Как я уже говорил, это произошло в ту же ночь, когда я узнал, что сделать мое пребывание менее бесчеловечным не выйдет и, так или иначе, мне придется лишать жизни именно людей.

Под утро, в то время, когда солнце ещё не настолько возвысилось над горизонтом, чтобы причинить мне вред, я, будучи почти без сил и в ужасном состоянии после эпизода с зайцем, лежал под тем же деревом. В то время мне казалось, что я так и сгорю под этим деревом, не прожив и недели в новом облике.

Но спустя мгновение, словно тёмное благословение, в паре метров от меня я увидел человека. Он, видно, тоже меня заметил и, похоже, подумал, что я ранен, parce que двинулся в мою сторону. Когда он подошёл ближе, я разглядел на нём достаточно знакомый темно-синий мундир с характерными красными отделками и черное кепи на голове. За спиной висела винтовка, которую он вскоре отложил, как только подошёл ко мне.

Гренадер склонился над моей полулежащей фигурой, доставая флягу и снимая ремень с патронной сумкой.

Признаться честно, я действительно выглядел словно раненый, особенно если учесть тот факт, что, перестав быть человеком, я стал дышать неестественно медленно для здорового человека, так что немудрено, что солдат спутал меня с раненым беднягой.

Стоило ему начать осматривать меня на наличие ранений, я схватил конец ремня, который он крепко держал, дабы в дальнейшем использовать его как жгут, и потащил его на себя. Гренадер не успел выхватить тесак или штык и рухнул на мягкую землю. В его глазах читался не столько страх или ужас, сколько непонимание, смешанное с гримасой боли (видно, я что-то ему придавил, или он лёг на свой же штык). В этот раз я не стал медлить, как перед убийством зайца, или задумываться, как с девушкой: меня словно охватило безумие, и я просто впился в шею гренадера, почти разрывая его воротник. Долгожданная вязкая, солёная, чуть сладкая жидкость с приятным металлическим привкусом наполнила мой рот, и я крепче сжал постепенно холодеющее тело. В тот миг я даже не задумывался, что некоторое время назад мысль об убийстве настоящего человека ради насыщения казалась мне невероятно мерзкой.

Сейчас я понимаю, насколько отвратительно поступил в ту ночь, но признаюсь: это было мерзкое, грязное, но столь нужное мне тогда благословение. Я чувствую в себе пустоту и некую горечь от случившегося, но я уже знаю: это далеко не последний раз.

Итак, бросив уже холодное тело гренадера, я пошарился в его карманах и нашел пару франков, что забрал себе (денег в тот момент у меня правда было ужасно мало) и в последний раз взглянул на него. Неестественно бледное лицо со слегка приоткрытым ртом и широко раскрытыми глазами, застывшими в остобенении, без капли страха. На мое же удивление, смотря на тело, лежащее у меня под ногами, в моменте я не чувствовал ничего. Меня даже не пробирала неприятная дрожь, как у нормальных людей при виде мертвого сородича. Я вскоре покинул его, оставив солдата лежать под деревом.

Заканчиваю на этом свой рассказ о моих первых днях в новом обличье и с новыми нуждами. К написанию этого журнала я порядком приобщился к убийству людей. Да, в каком-то смысле мне их жаль, меня частенько посещает такая мысль, но недавно я понял: либо они, либо я. А я пока не настолько жертвенен. Циник ли я? Вполне возможно. С каждой ночью я всё больше подхожу под это описание, как бы я ни старался сохранять свою „„человечность“.