Сто десять лет. Сборник рассказов и миниатюр

Сто десять лет

Старый домик рыбака стоял под высокой бетонной стеной набережной, на самом западном краю острова “Меловые камни”. Очень часто я удивлялся, почему собственно остров называется именно так, ведь никаких меловых камней здесь никогда не было. Я спрашивал об этом родителей, но даже те не могли дать более-менее вразумительного ответа, на этот мой, казалось бы, такой простой вопрос…

У меня было пять друзей – Гриб, Сорняк, Бродяга, Крысолов и Ворон. Конечно же, дома их звали по-другому. Но вот в нашей компании у каждого было свое прозвище, даже у меня. Меня все звали Звездочетом, это наверное оттого, что я с малых лет увлекался астрономией…

Однажды, в конце лета, мы с ребятами пришли к домику рыбака на закате. Конечно же, сделано это было не просто так… Мы хотели проверить местную легенду…

Рыбак со своей дочерью бесследно исчезли ровно сто десять лет назад, в августе, тринадцатого числа. И по всему острову до сих пор ходили слухи, что если тринадцатого августа заночевать в их заброшенном домике, то ночью можно увидеть удивительные вещи, страшные и одновременно прекрасные… Однако, существует опасность и самому пропасть без вести, поэтому затевать такое дело лучше большой компанией…

Наша компания была вполне подходящей…

Когда мы подошли к домику, вокруг было еще достаточно светло, море ласково шумело, и над далекими черными утесами кричали чайки. Ступни мои тонули в грязном песке перемешанном с камнями и мусором…

Я ожидал, что домик рыбака будет полон старых удочек из бамбука, катушек, ржавых крючков в маленьких железных банках, гнилых сетей и других рыбачьих принадлежностей… Я, наконец, хотел увидеть наполовину сгнившую лодку с отсутствующим дном… Но всего этого мы с ребятами не обнаружили. Дверей в доме давно не было, и все что можно было оттуда вытащить, местные пьяницы и бродяги уже конечно давным-давно вытащили…

Гриб огорчился по этому поводу не меньше меня, Бродяга сказал, что так и должно быть, Сорняк лишь рассмеялся а Крысолов почему-то разозлился на него, Ворон же просто молча смотрел на море…

Но собственно говоря, мы ведь пришли к этому дому вовсе не ради хлама, который мог бы оказаться там. Мы пришли, чтобы увидеть вещи, страшные и одновременно прекрасные… Чтобы подтвердить, или же опровергнуть легенду, чтобы хоть немного во всем этом разобраться…

Солнце опускалось все ниже, и уже больше чем наполовину утонуло в море. Вокруг пахло солью и нашим собственным лихорадочным, и каким-то радостным страхом…

Крысолов притащил с собой немного дров, а Бродяга насобирал всякого мусора вокруг дома, и к тому времени как солнце скрылось от наших глаз, мы успели развести костер, и уселись вокруг него неровным кругом… В дом идти никому не хотелось, и мы сидели пока дрова почти все не прогорели а небо не заполнилось звездами, которые отчего-то светили сегодня невероятно ярко…

Ворон первым заметил неладное. Он указал нам рукой на запад, и мы увидели над горизонтом голубые вспышки, хаотично раскрашивающие ночное небо… Что это такое вспыхивало, мы ума приложить не могли, но выглядело очень красиво… Словно бы небо вдруг превратилось в холст, и какой-то неосторожный малец, возомнивший себя художником, ронял на него кляксы голубой краски, которые за несколько мгновений испарялись… Но что самое удивительное, кляксы эти будто напитывали звезды еще большим светом и… оживляли их. Звезды сияли все ярче, начинали мигать и даже… изредка, менять свое расположение.

– Красота… – Восхитился Ворон. Он смотрел на небесное действо словно завороженный, и черные волосы его трепал нежный ветер. – Вот так красота… Невероятная.

– Красиво. – Согласился я. – И совсем не страшно.

– А мне страшно. – Пожаловался Гриб.

– Да ты всего боишься. – Рассмеялся Крысолов. – Собак, мышей, машин, грозы, девушек. Верно, Звездочет? Он ведь тот еще трус.

– Все мы трусы в определенном смысле, до поры до времени… – Ответил я первое, что пришло мне в голову.

На небо хотелось смотреть и смотреть, не отрываться от него… Хотелось… Хотелось слиться с этим небом, стать его частью.

– О боже! Ребята! – Вскрикнул Сорняк. – Вы только взгляните!

Но он мог бы и не кричать, все и так увидели это, ведь подобное очень тяжело не заметить… Огромные темные силуэты передвигались по колено в воде, под оживающим ночным небом. Великаны в море… Великаны вышли из глубин морских и теперь гуляли под звездами. Но возможно ли такое?

Я протер глаза, но великаны никуда не делись. Они бродили бесшумно, исполинские и безликие…

Очень странно, но никому из нас, кроме Гриба, не было страшно. Мы радовались, смеялись, и махали великанам руками.

Небо, теперь, вспыхивало синим от края до края. Звезды ожили, и словно плясали, прыгали с места на место, собирались в непонятные фигуры, и тут же рассыпались, чтобы образовать что-то новое… Все это было так красиво, что просто дух захватывало. Я даже о великанах позабыл, просто смотрел и не мог оторвать глаз, и вновь мне хотелось слиться с этим небом…

К реальности меня вернул хриплый крик Бродяги:

– Стой Ворон! Куда ты?

Я посмотрел на Ворона. Тот неверной походкой пьяницы шел к морю… Голова его была обращена к небу, а ноги совершали шаг за шагом к кромке воды… Он не остановится, вдруг понял я. Небо околдовало его. Нельзя смотреть на небо! Как бы ни было красиво… Нельзя…

– Ворон! – Еще раз закричал Бродяга. Но Ворон не откликался. Он уже зашел в воду по пояс.

– Он собрался топиться?! – В ужасе спросил Гриб.

Кажется, что так… Мы с Бродягой одновременно подскочили на ноги и ринулись к воде. Другим, кроме Гриба, дела до Ворона никакого не было… Сорняк и Крысолов загипнотизированные небом, не отрывали взгляда от пляшущих звезд. Они смотрели вверх и слегка покачивали головами, что-то шепча себе под нос…

– Отверни их от неба! – Крикнул я Грибу обернувшись. – Нельзя на него смотреть! Оно околдовывает!

Гриб кивнул мне, и принялся трясти по очереди Сорняка и Крысолова. Бродяга уже был в воде, не переставая звать Ворона. Но тот исчез, словно бы его и не было… Море поглотило его, невероятно черное море под волшебным ярким небом…

– Ворон!!! – Орал что было мочи Бродяга. – Ворон… Нет!! Этого быть не может!

Он нырял несколько раз, ходил в воде из стороны в сторону, потом заплакал и вышел на берег…

– Он пропал… – Бродягу трясла крупная дрожь. – Он утоп… Или… или это небо забрало его, или море… – Он посмотрел на меня глазами огромными, мокрыми и испуганными. – Мы должны бежать отсюда! Уходить прямо сейчас! И не смотреть на небо. Просто уходить… Домой, к нашим семьям…

Когда мы возвратились к костру, никто больше не смотрел на небо. Гриб сидел и трясся обхватив колени руками. Крысолов и Сорняк смотрели на нас с горечью и страхом…

– Ворон утоп. – Без обиняков начал Бродяга. – Это небо околдовало его. Нам нужно убираться отсюда, и как можно быстрее.

Все согласно закивали, А Гриб первый подскочил на ноги…

Однако, покинуть береговую линию нам не удалось… Пока мы находились у домика рыбака, и смотрели то на небо, то на море, остров за нашими спинами изменился. Старые дороги исчезли… Теперь над пляжем, уходя далеко на север и на юг, возвышались огромные белые стены… То были меловые горы, величественные и непреодолимые. Огромные меловые утесы, камни, в честь которых был назван остров, и которых я никогда до этого не видел, потому что раньше, их здесь не было… А теперь вот они появились, и из-за них нам не покинуть этот пляж… Но мы можем идти на север или на юг под этими белыми утесами, сколько хватит сил, пока ночь не кончится. Главное – на небо не смотреть… Ведь небо может околдовать…

Так мы и решили: идти на север, пока не придем куда-нибудь… И мы пошли… Песок глотал наши ноги, острые ракушки резали обувь, море тихо шептало, призывая в свои объятия, а небо над головами безумствовало… Силуэты великанов шагали вместе с нами, безмолвные и безразличные…

Не могу сказать, сколько времени мы шли. Но пейзаж вокруг ни на толику не менялся… Меловые горы как две капли воды походили одна на другую… И они не кончались. Но ведь должны же когда-то кончиться?! Или нет…

В какой-то момент я увидел, что навстречу нам идет некто. Это оказалась девушка, которой на вид было чуть больше двадцати. Она была одета в простое темное платье, боса и простоволоса… Волосы девушки, светлые и немного волнистые, падали ей на плечи в совершенном беспорядке, что странным образом делало ее еще красивее…

Наша компания остановилась, и девушка остановилась тоже, безмолвно глядя на нас. Потом она подошла ближе и заговорила:

– Что вы здесь делаете?

– Мы… – Начал Бродяга, и вдруг разрыдался под ее взглядом.

Все остальные упрямо молчали, и потому продолжить пришлось мне:

– Мы пришли провести ночь в доме рыбака. Мы просто хотели проверить дурацкую легенду. Но… Легенда оказалась правдой… – Я почувствовал, что и сам сейчас расплачусь. – Небо вдруг ожило и великаны… Так красиво… Но все это смерть… Наш друг утопился. Ворон! Он просто зашел в море и исчез. Это все небо, оно околдовало его!

Девушка смотрела на нас спокойно и грустно. Ветер шевелил ее платье и ее волосы…

– Мой отец сейчас рыбачит, и не может помочь вам… Но… – Она посмотрела на часы у себя на запястье. – Самое страшное и опасное начнется через тридцать минут. Вы должны успеть… У вас есть спички?

– Есть. – Я кивнул.

– Хорошо. – Девушка улыбнулась. – Бегите обратно к дому моего отца. Бегите что есть мочи… За домом есть деревянная пристройка. Она старая и достаточно сухая. Разберите ее на дрова и зажгите костер, запаситесь дровами вдоволь, чтобы хватило надолго, и… пока не настанет утро, старайтесь смотреть только на огонь… Костер должен гореть до самого утра. А вот это, поможет вам разжечь правильный огонь.

С этими словами девушка сунула мне в ладонь маленькую стеклянную бутылочку с пробкой вместо крышки, после чего вновь взглянула на часы.

– А теперь бегите, и ни за что не оглядывайтесь. А я попытаюсь добавить вам времени.

Она вновь улыбнулась, после чего хлопнула в ладоши и глаза ее засветились будто две синие звезды, а волосы начали стремительно чернеть… В это мгновение все великаны остановились, подняли гигантские раковины и задули в них… Над морем прокатился низкий рокот, от которого ноги подо мной ослабели, а перед взором все закружилось…

– Ну же, бегите!! – Воскликнула дочь рыбака, сверкая синими глазами, затем вновь хлопнула в ладоши.

Тяжесть из моих ног тут же пропала, и я, недолго думая, побежал. Теперь мне казалось, что вешу я намного меньше, чем до этого, что еще совсем чуть-чуть, и я могу взлететь… Друзья мои бежали вслед за мной, и наверное ощущали тоже самое… Краем глаза я видел, что звезды по-прежнему плясали, однако сейчас, пляска их была не такой неистовой, как раньше, но более спокойной, словно в замедленной сьемке…

А великаны теперь медленно шли к берегу… Их было очень много, не сосчитать… Они шли, будто преодолевая некую тяжесть, будто бы… Ну конечно! Дочь рыбака замедлила время для нас!

С меловых гор взлетали стаи черных птиц, кричащих будто рожающие женщины, а мы все бежали, пока наконец не вернулись к дому рыбака. Сейчас, этот дом выглядел немного иначе, вовсе не заброшенным, но обжитым… И двери теперь в нем были, тяжелые, дубовые, запертые на огромный замок…

Работая все впятером, мы разобрали хлипкую деревянную пристройку на дрова и соорудили костер. Я откупорил пробку и полил изломанное дерево жидкостью из бутылочки, которую мне дала дочь рыбака, чиркнул спичкой, и дерево вспыхнуло ярким синим пламенем… От этого пламени совсем не было тепла, но исходил странный покой…

Великаны шли мимо нас, и черные птицы кричали над нашими головами… Великаны взбирались на высокие меловые горы, а птицы целыми стаями набрасывались на них. Небо безумствовало, звезды плясали, море пело… Но все это я видел лишь мельком, в основном же мой взор был обращен к синему пламени, которое удивительным образом лишало меня всякого страха… Вскоре глаза мои стали закрываться, и я сам не заметил, как уснул… Снились мне мои родители, уходящие в черное море…

Когда я проснулся, в глаза мне ярко светило солнце, а во рту ощущалась ужасающая сухость. Вот бы попить сейчас! Хоть немного… Я приподнялся на локтях, и увидел, что лежу в одиночестве возле давным-давно прогоревшего костра… Никого из моих друзей рядом не было. Но также не было и неприступных белых гор… И домик рыбака вновь выглядел старым, заброшенным и пустым…

Все возвратилось к прежнему… Но вот только, где мои друзья? Ворон утонул, это я помню. Но ведь Гриб, Крысолов, Сорняк и Бродяга остались живы, и сидели со мной ночью у костра. Они не могли покинуть меня… Что же случилось?

Я поднялся на ноги и начал звать их всех. Но ответом мне были лишь крики чаек. Тогда я решил вернуться в город один… Быть-может, мои друзья уже там…

Но… В городе я своих друзей не нашел, да и вообще, не обнаружил того города, который покидал вчера. Теперь город выглядел совсем иначе. Он стал в разы больше. Люди здесь носили странную одежду, и я не встречал на своем пути ни одного знакомого лица. По улицам ездили странные машины, а дома… Дома были совсем другими: новыми, а старые все исчезли напрочь…

Где же я теперь? Это определенно мой родной город. Я могу узнать его по расположению и названиям центральных улиц… И все же это не он… Лишь пробыв в удивительном городе до полудня, благодаря какому-то дурацкому рекламному плакату, я с ужасом узнал, что с того вечера, как мы с друзьями отправились к старому домику рыбака, прошло сто десть лет…

Сначала, я конечно, не мог поверить в это. Но с каждой минутой проведенной в городе это подтверждалось… Для меня минула лишь ночь, а для всего мира сто десять лет… И теперь у меня нет ни друзей, ни родных, абсолютно никого. Я один в этом новом мире и в этом новом городе… Я – абсолютно чужой здесь…

Еще несколько часов я побродил по изменившимся улицам, а потом понял, что мне нужно делать… Я остановил на улице какого-то старичка, облаченного во что-то вроде яркого цветастого халата, и уточнил у него сегодняшнюю дату.

– Тринадцатое августа. – Сообщил старичок, опасливо разглядывая меня из под очков. – С тобой все в порядке парень?

Я улыбнулся ему.

– Все хорошо. Вам совсем не стоит тревожиться.

Старичок, не переставая оглядываться на меня, быстро зашагал прочь, я же теперь совершенно точно знал, что мне делать… Я мог бы остаться в этом городе и попытаться жить. Но стоит ли? Так не интересно. К тому же, по взгляду старичка я понял, что этот новый мир уже отвергает меня… Нет, я не останусь здесь. Я поступлю иначе…

Сегодня вечером я вернусь к домику рыбака и зажгу костер. В конце концов, в памяти моей еще свежа дивная пляска звезд. И мне никогда не забыть сияющие синим светом, прекрасные глаза дочери рыбака. Она наверняка все еще ходит где-то там, по тому берегу, в своем черном платье. Может-быть, сегодня она присядет со мной у костра… И мы поговорим. И будем говорить еще очень долго. Еще сто десять лет… А может быть и дольше…

Совместная кома

Полутемная комната, насквозь провонявшая сигаретным дымом и сушеной рыбой. Окна плотно зашторены. Все вокруг завалено самыми разнообразными рыбацкими снастями. За шторами на подоконнике стоит небольшой аквариум, в котором, лениво шевеля острыми плавниками, плавают несколько маленьких золотых рыбок.

Чуть поодаль, на ободранной тумбочке, кое-как умещается телевизор. Телевизор этот старый, громоздкий, черно-белый. Он стоит настолько неровно, что кажется, лишь невероятным чудом удерживается от падения вниз. Так и есть. Телевизор даже едва заметно покачивается, с удивительной грациозностью балансируя на краю. Все это выглядит одновременно и страшно, и притягательно.

Телевизор не работает, он выключен. В его мутном, сером экране немного искаженно отражается картина, висящая на стене напротив, как раз над низкой двуспальной кроватью. На картине этой, узкой и чуть продолговатой, изображена распластавшаяся на неопрятном ложе со скомканными простынями обнаженная женщина, слегка обремененная лишним весом, как и все женщины на подобных картинах.

Если посмотреть от картины налево, то можно увидеть зеркало. Большое в полный человеческий рост, но обезображенное кривой трещиной, разделяющей зеркало напополам от верха и до самого низа.

Все пространство вокруг кровати заставлено пустыми пивными бутылками. Впрочем, некоторые из этих бутылок и не пусты вовсе, а даже наполовину полны какой-то мутной жижей имеющей совершенно невыносимый запах.

Если смотреть еще чуть левее от треснутого, грязного зеркала, которое один лишь Бог знает какие пакости и ужасы успело отразить в себе за долгие годы своего существования, то можно увидеть мрачное кресло со скомканным грязным покрытием. На широкой спинке этого кресла имея вид отрешенный, безразличный ко всему и даже немного зловещий, изредка только подергивая короткими ушами, восседает слушая полнейшую тишину кот Георгий.

Глаза кота Георгия широко раскрыты. Но они совсем не кажутся живыми, они будто сделаны из стекла. Всегда бывший ярким и ядовито-зеленым, цвет этих глаз сейчас как бы потерял свою насыщенность. Глаза помутнели, приобретя оттенок мертвенности.

Шерсть у кота Георгия обычная, темно-серая, с легким дымчатым оттенком. Георгий – кот худой, но жилистый. Мышцы под кожей похожи на застывшие стальные веревки.

Долгое время животное сидит в одной позе неподвижно, смотря остекленевшими глазами в неизвестность. Оно словно бы сливается с полумраком, заполнившим эту небольшую прокуренную комнатку, и тяжелым душным воздухом, который с каждой минутой становится все тяжелее и тяжелее, все душнее и душнее.

Но неожиданно кот Георгий приходит в странную активность. Он начинает коротко, но довольно сильно вздрагивать всем телом, грязные когти, отнявшие не одну жизнь, выпускаются из лап и судорожно впиваются в поверхность спинки кресла. По всему телу этого странного существа в один момент словно бы проходит чудовищная судорога. Как будто через кота Георгия пропускают довольно сильный разряд электрического тока.

Глаза кота начинают закатываться. В конце концов, он издает бешенный, абсолютно не кошачий, способный глубоко поразить неподготовленного слушателя протяжный вопль. Издавая этот вопль, от которого рыбки в своем аквариуме спешат укрыться в спасительные убежища ракушек, Георгий падает с кресла. Падает совсем не как кот, он вдруг теряет всю свою кошачью ловкость, и просто бесформенной грудой оседает на пол. Как мешок с костями.

Долгое время Георгий лежит не двигаясь. Может показаться, что он уже отдал свою беспокойную кошачью душу Всевышнему. Он действительно в этот промежуток времени похож на мертвеца.

Георгий лежит, ощущая под собой мягкий ковер. Он также ощущает и то, что в комнатке пропахшей вяленой рыбой, маленькой комнатке с треснувшим зеркалом, похабной картиной и громоздким телевизором, начинает происходить что-то странное. Во-первых, рассеивается извечный полумрак, к которому Георгий за много лет проведенных в этой комнате привык… Тогда кот осторожно приоткрывает один глаз, теперь полностью белый, без зрачка и радужки, и смотрит на окно. Окно по-прежнему зашторено. Ярко-красные шторы с узором, напоминающим бесконечное полотно железных дорог, (дорог, которых Георгий никогда не видел) по-прежнему не пропускают с улицы не единого лучика света.

Георгий даже не знает как там, на улице. Он никогда не был там, а ненавистные красные шторы никогда не открывались. Истина известна только трем золотым рыбкам, беспечно плавающим в аквариуме, но они немы. Эти существа, которых Георгий также никогда не видел, ничего не могут ему рассказать, ведь даже не знают о его существовании. Для них есть лишь то, что они видят за грязным стеклом, есть вода, водоросли и ракушки, а также чья-то волосатая рука, каждый день сыплющая в их небольшой мирок то, что их питает – корм.

Георгию всегда казалось, что там, на улице, очень свежо. Георгий был в этом уверен. Он медленно вдыхал душный, жаркий и тяжелый, пепельно-серый воздух комнаты и верил, что на улице свежо. Это было его верой. За свою веру он готов был умереть…

Шторы были закрыты. Но полумрак неизбежно рассеивался. Георгий приоткрыл второй глаз. Этот глаз оказался таким же белым, как и первый, даже возможно немного белее. Вообще, трудно было поверить, что этот безукоризненно белый орган зрения когда-то имел зрачок и радужку.

В комнате неумолимо светлело. Георгий не мог выносить этого и закричал. Крик был пронзительный, долгий, с каким-то страшным мучительным надрывом. Может быть, именно от этого крика, но вполне возможно, что и по какой-то другой причине огромное зеркало, разрезанное уродливой кривой трещиной напополам, внезапно отделилось от стены и упало на пол, разбившись вдребезги.

Георгий не слышал страшного грохота. Ведь он был глух. Глухота пришла внезапно. Именно тогда, когда в комнату проник странный свет.

Хорошо, что зеркало упало. Очень хорошо! Георгий всегда испытывал страх, всматриваясь в него. Оно отражало темную арку входа в комнату. Просто арка, проем в стене, а за ним темнота. Такая черная, такая невыносимая. На самом деле страшного входа в комнату не было, была лишь комната. Но в проклятом зеркале вход отражался. Вот по этой причине Георгий и не любил зеркало, и сейчас был даже рад, что оно разбилось.

Георгий взглянул на пивные бутылки. Сейчас они были полны. Все. Доверху. Но ни на одной из бутылок не было крышки, и Георгий мог чувствовать запах того, что находилось внутри них. Это определенно было не пиво, а нечто иное. Такой слегка дурманящий, чуть сладковатый, терпко-металлический аромат. Он одновременно и нравился Георгию и вызывал внутри него беспокойство.

Теперь в комнате было светло. Ярко-красные шторы, с узором похожим на пути железных дорог, слегка колыхались. В этом свете, который обличал все, шторы казались, чуть ли не самой значимой деталью в комнате. Все меркло перед ними, все теряло свой смысл.

Георгий попытался пошевелиться. Его отчаянная попытка не принесла никаких результатов. Тело бедного кота было парализовано. Он мог только смотреть своими белыми глазами и вдыхать пьянящий запах из бутылок.

Повсюду блестели, отражая непонятный свет, острые осколки зеркала. Некоторые из них были достаточно велики, чтобы отразить то, что было наверху. А наверху ничего не было. Потолок отсутствовал. Четыре гладких стены просто уходили куда-то в темноту. А что было за этой темнотой? Непонятно. Георгий никогда не придавал значения отсутствию потолка. Он мирился с этим, как с непреложным и непоколебимым фактом, незыблемым законом его короткой кошачьей жизни…

Следы на снегу… Теперь под Георгием был не ковер, а снег. Чьи-то следы на снегу. Чей-то мягкий голос звучащий прямо внутри головы. Этот голос твердит о том, что если где-нибудь произойдет такая штука, как ядерный взрыв, то в радиусе восьмидесяти километров от эпицентра данного события у всех не на шутку испортится настроение. Голос утверждал, что это очень важный и многозначительный факт. Георгий же думал, что факт так себе.

Красные шторы. Женщина на картине. Теперь она смеется. Георгий не может слышать этого, но он видит, как ее рот раздвигается, растягивается в широкую улыбку и вздрагивает, вздрагивает, вздрагивает…

Она смеется, смеется как сумасшедшая, заливается истеричным смехом, брызгая вокруг себя слюной и закатывая глаза. Эта женщина сумасшедшая, определенно сумасшедшая. Георгий молча наблюдает за ней. Ему жалко ее. Эту сумасшедшую нужно лечить, надо за ней долго ухаживать, успокаивать ее и жалеть. Георгий непременно занялся бы этим, если бы не был парализован.

А кстати, почему он парализован? Почему? Вот это уже вопрос. Так холодно лежать в снегу. Просто невыносимо холодно. Он же себе все лапы отморозит. Точно, так и будет! Это конечно неприятно, но теперь от этого уже никуда не деться. Нужно принять, как должное. И все-таки обидно. Обидно, черт возьми!

Георгий подумал, что неплохо было бы закурить, но потом вспомнил, что он кот и поэтому не курит. Лучше уж посмотреть, как колышутся красные шторы, по телевизору ведь все равно ничего не показывают. В сером экране можно увидеть лишь странно искаженное отражение голой смеющейся женщины на картине. Только и всего. Поэтому лучше смотреть на шторы…

Рыбки в аквариуме за шторами были счастливы. Они не видели того, что происходит в комнате, они знали истину. Но они были также и голодны, и сейчас ожидали знакомую волосатую руку, которую почитали за божество. Рыбки не обманулись в своих ожиданиях. Рука появилась, как и всегда. Она небрежным жестом швырнула в аквариум целую горсть корма.

Все как одна, рыбки метнулись к корму. Одна из них, прежде чем рука скрылась за шторой, смогла через щель увидеть то, что происходило в комнате. Рыбка даже не успела понять, что совершила самую большую, но теперь уже последнюю ошибку в своей жизни. Взгляд за штору мгновенно убил ее. Рыбка, поблескивая золотой чешуей, медленно всплыла в аквариуме кверху брюхом.

Рука вздрогнула, потом застыла без движения, сделавшись словно каменной. Похоже, что ее хозяин обдумывал что-то. Наконец пальцы, болезненно скрючившись, ловко подцепили рыбку. После этого рука исчезла вместе с зажатой в ладони добычей. Опасная щель сдвинулась…

Георгий уже совсем не чувствовал холода, так же, как и своего тела. Коту казалось, что он плавает в какой-то жирной, вонючей, мутной жиже. Перед глазами будто пал туман, который становился все плотнее и плотнее с каждым мгновением.

Смерть. Похоже, что это смерть. Георгий всегда знал о смерти. Но он, конечно, не называл это явление смертью, не осознавал его так, как осознают люди. Он просто знал, что когда-нибудь все закончится, что придет время и не станет ничего из того, что было вокруг. Даже возможно, что то, что внутри самого Георгия пропадет. Даже возможно сам Георгий исчезнет. Кот знал все это скорей на инстинктивном уровне, но теперь, когда ОНА пришла, он понял. Вот оно. Вот момент! Уже совсем скоро.

Но все идет по плану, и ничего не надо торопить. Вот только по чьему плану? А впрочем, какая разница, главное, что по плану. Не важно, чей план, но все идет именно по нему, иначе ничего бы не получилось, и было бы еще хуже, чем сейчас. А так плохо, но зато плохо по плану. А когда плохо не просто так, а по плану, то и терпеть легче.

Похоже, пора закрывать глаза, ведь туман становится все гуще и гуще, а это значит, что вскоре они станут бесполезны. Веки Георгия уже начали смыкаться, но неожиданно в снег перед ним упала мертвая золотая рыбка. Вслед за рыбкой из тумана возникла волосатая рука. Она схватила рыбу и потрясла ею перед носом Георгия. Кот никак не отреагировал. Рыба, зажатая меж пальцев, безжизненно повисла в мутном тяжелом воздухе. Она издавала такой прекрасный запах, что не будь Георгий парализован, сожрал бы ее в мгновение ока.

Георгий не слышал, как человек склонившийся над ним, что-то тихо но вполне отчетливо пробормотал. Кот был полумертв и уже почти не мог воспринимать что-либо вокруг себя. Только голос звучал в его голове, ясно и громко, тот самый непонятный, не мужской и не женский голос, все твердивший о ядерном взрыве. Голос рассказывал Георгию обо всех свойствах этого взрыва, объяснял его суть и причины, красочно обрисовывал ядерный гриб. Георгий мало что из всего этого понимал. Он уже ступил одной лапой за черту. За ту самую незримую черту, за которой что-то, о чем по-настоящему мало кто знает. Перед Георгием, в тумане, уже плясали тени. Множество теней. Они даже не плясали, а как-то невыносимо и неприятно корчились в воздухе, болезненно извивались и корежились. Безликие тени. Их было неисчислимо много, и с каждой секундой становилось все больше и больше. Они прибывали. Сыпались сверху, из темноты, легко, как снежинки. Словно шел черный снег. Проклятый, невыносимый черный снег…

Человек, стоявший теперь в полный рост, словно башня возвышался над Георгием, но тот его не видел. Умирающий кот зрел лишь белый туман да тени корежащиеся в нем.

Человек долго смотрел на тяжело дышащее жилистое животное с дымчато-серым окрасом шерсти. Человек обдумывал что-то.

Совместный человек. Совершенно совместный. Это был совместный человек, находящийся в совместной коме с котом. Совместные существа в совместной коме... По крайне мере человек всегда так думал... Но теперь он неожиданно начал кое-что вспоминать и понял, что все это время был совершенно неправ, и лишь эта слепая вера блокировала ему путь к свободе.

Так уж случилось, что кот с его незагрязненным, чистым, животным сознанием постиг все раньше человека. Георгий даже осознать не мог в полной мере, что постиг и как это сделал, однако процесс был запущен, толчок породил движение, ржавые шестеренки сознания сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее завертелись. Георгий хоть и был неподвижен, но сейчас полным ходом шел к свободе.

Человек все это видел и понимал. Раньше бы не понял, но сейчас вдруг смог понять... Человек этот был высок, худощав, немного ссутулен, со впалыми, измученными, обвисшими чертами лица. Глаза его раньше были большими, карими, изможденными и какими-то потухшими. Но теперь эти глаза сверкали обжигающе-молочной белизной, зрачок и радужка полностью отсутствовали. Просто два бездонных белых провала на истощенном лице. Вот какими теперь были глаза человека, точно такими же, как и у кота. Ведь он, как и кот шел к свободе, пусть и медленнее.

Волосы человек имел почти совершенно седые. Лишь кое-где можно было заметить несколько диверсантов, несколько темных волосков. Он не был седым до того, как начал вспоминать, до той минуты, в которую для него открылся путь на свободу. В эту минуту он поседел, и глаза его побелели, а сердце бешено стучало, впервые за многие годы. Раньше человек думал, что сердца у него нет. Нет не в смысле чувств, а в смысле органа. Оно просто никогда не стучало, как будто и не было его. Человек даже никогда особо серьезно не задумывался, а временами даже и не помнил о нем. А вот теперь, когда воспоминания начали постепенно возвращаться, он по-настоящему вспомнил и задумался об сердце, об том, что там, в грудной клетке, под костями и мясом, что-то должно стучать, что-то должно биться словно птица в неволе. И сердце застучало. Как только человек начал мыслить таким образом, так сразу же и застучало.

Седой мужчина неотрывно наблюдал за котом. Тот все еще дышал. Хрипло, надрывно, со свистом, но все же дышал. Тогда человеку пришла в голову гениальная мысль. Он решил ускорить процесс, как для Георгия, так и для себя. Но сначала для Георгия, это существо первым должно выйти на финишную прямую. Это существо так долго пробыло в заточении вместе с человеком, и теперь заслуживало свободы. Незамедлительной свободы. Хватит уже с бедного Георгия мучительных галлюцинаций, сути которых он даже не понимает. Пусть смерть добрым пинком, наконец, вышвырнет его из душной, жаркой комнаты, маленькой комнаты длиною в вечность.

Ярко-красные шторы беззвучно колышутся… И это несмотря на то, что жаркий воздух в комнате совершенно неподвижен. Узор на шторах, напоминающий полотно железных дорог, слабо кривится. Как будто кто-то дышит за шторами. Но там никого нет. И даже рыбок теперь нет. За окном тоже ничего нет. Там, за грязным стеклом, бесконечная, бездонная и неизмеримая, пустая темнота. В данном случае окно – это не выход. Рыбки понимали это, но не до конца. Истина рыбок была не полной. И лишь одна поняла все до конца, именно тогда, когда заглянула через щель в шторах в комнату. Тогда рыбка и освободилась.

Остальные две рыбки так ничего до конца и не поняли. Поэтому их поглотила тьма за окном. Они стремились есть, тогда как надо было стремиться видеть. Теперь их нет. Ничего нет. Нет ракушек, нет камней, нет водорослей, нет воды, нет золотой чешуи, нет аквариума. Есть лишь подоконник. Деревянный подоконник с ободранной серой краской, старый, дряхлый подоконник, покрытый столетней пылью. Как будто и не стояло здесь никогда стеклянного, наполненного водой ящика. Лишь пыль и время, и забвение, и темнота за окном.

Как же седой человек был теперь рад. Ведь раньше он ошибался, так бесчеловечно и глупо ошибался насчет их совместной с котом Георгием комы. Но теперь ошибка была понята и учтена. Воспоминания все поставили на место. Никакой совместной комы никогда не было…

Великая радость! Великая вселенская радость! Великое блаженство! Как радостно, и как же легко… Седому человеку было сейчас просто невероятно радостно.

Обуреваемый этой великой радостью, животворящим огнем распространявшейся по всему его телу, он осторожно положил одну руку на тело кота, чтобы то при процессе оставалось неподвижно, а второй рукой крепко сжал теплую мохнатую голову. Одним четким, сильным и выверенным движением, седой человек свернул коту Георгию шею. Тихий, быстрый хруст и всё. Конец. Кот Георгий освободился.

Человек с белыми глазами рассмеялся. Он был рад, он теперь жил каждой секундой великого предчувствия конца своего заточения. Отсмеявшись вволю, он подмигнул женщине на картине. Женщина плакала. Кровавые слезы стекали по полным щекам. Стекая, они оставляли на этих щеках ровные красные дорожки, скатывались, на мгновение зависали на краю подбородка, после чего падали на белые скомканные простыни.

Так и надо. Так и должно быть. Человек схватил одну из пивных бутылок, стоящих на полу, и, не отрывая взгляда от женщины на картине, сделал два больших глотка. Внутри бутылки была кровь. Человек всегда знал это. Там была лишь кровь, всегда... Его собственная кровь. Но теперь он сам пьет собственную кровь, и ничто не помешает ему освободиться.

Женщина разрыдалась пуще прежнего. Она начала утирать слезы руками оставляя на лице безобразные красные разводы. В конце концов, она отвернулась. Ох, не умеют эти твари прощаться… Не умеют прощаться и проигрывать. Но это и понятно. Им, наверное, редко приходилось проигрывать людям, а животным – в особенности редко. Человек отнял бутылку с кровью от губ и бросил ее в снег. Снег покраснел.

Красный снег. Черный снегопад. Бесконечность над головой, темная пустота за окном, радость внутри. Великая радость… От одной этой радости можно умереть. Но не нужно. Ведь сейчас правильно умереть снаружи, а не внутри. Если ты умер внутри, то ты проиграл, и они возрадуются…

Но.… Но теперь комната пуста. Даже дело завершить нечем, так завершить, чтобы быстро и безболезненно… Они не хотят допустить, чтобы он освободился. Они хотят его помучить. Еще и еще… Но они не понимают. Они сами до конца не понимают того, что им удалось сотворить. Глаза побелели… Рано или поздно, но освобождение неизбежно.

Комната пуста, и нечем теперь повредить добровольную плоть. Ну что ж, что ж, друг мой, Георгий, ты-то тут? О да, ты тут. Твое серое, маленькое тельце. Я вижу его. Вот он ты! Передо мной в снегу. Помоги мне Георгий в последний раз…

Седой человек опустился на колени перед трупом кота. Усмехнулся. Великая радость по-прежнему переполняла человека, она никуда не уходила. Мужчина взял лапу кота, осторожно раздвинул подушечки скрывающие когти. Грязные, острые когти, отнявшие не одну жизнь. Вот они. Прямо перед ним, прямо перед его белыми как молоко глазами, и никуда эти когти не пропадут. Теперь самое главное, самое основное. Человек склонился еще ниже и когтями кота разорвал себе яремную вену. Он сделал это одним сильным, безошибочно точным, неотвратимым движением.

Тени взвыли, женщину на картине вырвало кровью, а телевизор, наконец, упал. Он все падал и падал вниз, в бесконечную угольно-темную пустоту, а вслед за ним сквозь пустоту летели два худых тела. Тело кота и тело человека.

Мия и ее демон

Начало весны было серым, грязным, и ничем не примечательным. Мия и ее демон шагали по тротуару, вглядываясь в серые стены привычных пятиэтажных панелек.

­- Странный день. - Произнес демон.

Он был черным-черным, и лишь душа его демоническая ярко алела сквозь прорези в коже.

- Ага. - Мия вдохнула воздух наполненный выхлопными газами множества машин.

-Куда мы идем? - Поинтересовался демон.

- Мы просто гуляем.

- А как же твои занятия в школе?

- Сегодня они совсем не важны.

По небу плыли тяжелые облака, успешно скрывающие весомую часть солнечного света.

-Этот день так прекрасен. - Тихо вымолвила Мия.

Демон удивленно посмотрел на нее своими красными глазами.

- Ну нет! - Тут же заспорил он. - Ты только посмотри на эти отвратительные, наваленные под заборами, кучи снега перемешанного с грязью, посмотри на лица людей проходящих мимо, посмотри на эту уйму машин, на многоэтажки, на голые деревья...

- Я люблю все это, мой дорогой.

- Как?! - Демон был поражен. - Как возможно любить все это?

- Я не знаю. Но мне все это кажется одной большой картиной, целой и прекрасной.

- Ты удивительна, Мия...

- Наверное...

Старушка, сидя на скамье, кормила стаю голубей. Голуби громко ворковали, а старушка, казалось, тихо шепча, что-то им отвечала. Когда Мия прошла мимо нее, старушка взглянула на девочку и улыбнулась. Демона она, конечно же, не увидела...

- Эта прогулка особенная, мой дорогой демон. - Обратилась Мия к своему спутнику.

- Значит, мы все-таки не "просто" гуляем.

- Ну... вообще, все на свете прогулки, это неспроста...

- Ладно, выкладывай...

- Сегодня мы будем делать из тебя ангела.

Демон резко остановился, остановилась и Мия. Сделали они это у старого железного торгового ларька, в котором Мия иногда после школы, по дороге домой, покупала жевательные резинки с апельсиновым вкусом.

- Ты говоришь о невозможных вещах. - Обратился демон к девочке, он ощущал как его багровая демоническая суть трепещет внутри черного тела.

Глаза Мии были светлее солнца.

­- Сегодня возможно все. - Она вновь пошла вперед. - Знаешь... никто не верит в твое существование. Но ты существуешь. А если они все узнают, что ты существуешь, тогда они не поверят, что ты хороший. А ты хороший. Ты очень хороший.

- Да не правда это... - Буркнул демон неуверенно.

- Ты поможешь мне. Один мой близкий друг в беде...

- Я помогаю только тебе. С чего бы мне помогать ему?

- Потому, что ты хороший. - Повторила Мия. - Ты лишь играл в демона все эти годы, а на самом деле хороший.

Демон начинал всерьез злиться. Да неправда все это! Что такое говорит эта девчонка? Он демон! Самый настоящий злобный демон, а с ней он потому что... Ну... она не продавала ему душу, нет, такого не было. Она не совершала ничего плохо. Она... она даже никогда не призывала его. Он просто...

Машина промчалась слишком близко к обочине, обдав демона густой слякотью. Демон громко выругался, но слов его, конечно же, никто не услышал.

Тяжело быть тем, кого никто не слышит. Никто, кроме этой девочки...

Демон. Что это за понятие такое, демон?

А что же тогда? Просто тень на стене, на которую она очень долго смотрела, а потом...

- Ты станешь ангелом... - Мия положила руку ему на плечо. - Пойдем спасать моего друга.

И он пошел за ней, пошел как привязанный, словно пес ведомый на поводке своим хозяином.

Они приближались к очередному обшарпанному зданию, только это было еще и без окон. Точно... Здесь давным-давно никто не живет. Здесь грязно, совсем нет мебели, и очень дурно пахнет. А еще, здесь наверняка собираются весьма сомнительные личности... И эта светлая девочка хочет идти туда?! Его любимая светлая девочка, его богиня, его...создательница?

Она шла. Смело и уверенно. Шла, давя кроссовками сигаретные окурки.

Лестница, первый коридор, второй, полутемная вонючая комната, некто сидит в грязном углу, рядом валяются пустой шприц и жгут...

Она склоняется над сидящим и говорит:

­- Вот и я. Я пришла, как и обещала. Со мной мой друг, мы спасем тебя.

Бледный и худой парень лет пятнадцати мутно посмотрел на нее.

- Рядом с тобой никого нет. Ты бредишь. Как и я... И зачем ты пришла? Я же просил тебя не приходить!

Он бы сорвался на крик, но был слишком слаб и одурманен даже для того, чтобы просто громко говорить.

- Ты больше не будешь этого делать. - Мия кивнула на шприц. - Потому что я запрещаю тебе. И я теперь буду постоянно рядом с тобой. Я очень люблю тебя, и ни за что не дам тебе погибнуть.

- Это ты зря. - Парень усмехнулся уголком рта. - Я и так погиб. За мной скоро придут, выбивать из меня долги за все это дело. А так как у меня ничего нет, то скорее всего, они убьют меня...

- Я знаю, что за тобой придут. И я даже знаю когда. - Мия говорила абсолютно спокойно и очень уверенно. - Прямо сейчас. Они выследили тебя с помощью меня. Ведь только я знала где ты можешь быть...

- Что?! - Блеклые глаза парня в ужасе раскрылись. - Это.. - Он попытался встать и не смог. - Зачем?

Демон с высоты своего немалого роста смотрел на них двоих. И вправду...зачем? Это верно, что за Мией была слежка, какие-то стремные ребята уже поднимались по лестнице, смеясь и приглушенно переговариваясь. И что же, Мия хочет чтобы он - демон, прикончил этих ребят?

Между тем, Мия еще ниже склонилась над своим другом и горячо прошептала ему в лицо:

- Ты знаешь, что такое тульпа?

- Ту...Что? Ты точно спятила...

- Тульпа, это паранормальное существо созданное с помощью силы мысли. Это реальный термин использующийся в мистицизме. Допустим ты очень долго и сильно визуализируешь кого-нибудь или что-нибудь, и в конце-концов оно становится реальным в какой-то степени. А я... крайне долго и сильно визуализировала, я в это часть своей души вложила.

Стремные ребята ворвались в комнату. Их было пятеро. Все в мешковатых куртках и широких штанах, коротко стриженные, и, естественно, старше Мии и ее друга как минимум на несколько лет. Один из них не вынимал изо рта сигарету, второй поигрывал кастетом натянутым на пальцы...

- Ого! - Сказал третий. - Твоя сука привела нас к тебе, мелкое ты ничтожество. Посмотри на себя, сторчался, опустился совсем...

- Да ладно бы. - Гаркнул четвертый, под глазом которого красовалась маленькая татуировка в форме слезы. - Пусть бы торчал сколько угодно, пока не сдохнет, главное чтоб за товар платил.

- Ты прав, мой славный товарищ. - Первый из стремных ребят, во рту которого была сигарета, глубоко затянулся несколько раз, затем выплюнул окурок и поинтересовался. - Есть плата за товар?

Друг Мии покачал головой.

- Ну что ж. Нет, так нет... Мы, было дело, уже преподали тебе несколько уроков. Но, похоже, они все прошли для тебя даром. Пришло время последнего...

Где-то вдали, за стенами здания, привычно шумели машины. Грязные машины грязного города. Грязный город и грязные люди в нем... А Мия называла все это прекрасным и любила. Неужели, она настолько...сильна?!

Мия выпрямилась во весь рост, и посмотрела мимо стремных ребят, прямо на своего демона. "Так значит, я - тульпа!" подумал демон. "Я создан ее сознанием и ее волей. Она действительно сильна. Она действительно моя создательница и богиня. А я... Часть ее души. Но ведь я мыслю и все понимаю. Я чувствую себя отдельным существом. И все же, я часть этой девчонки. Хотел бы я другой жизни? Определенно нет! И что же теперь? Я должен убить этих ребят? Убью, ладно... Я ведь, все-таки, пока еще демон. А потом уж можно и ангелом становиться."

Мия коротко кивнула, и демон кинулся на одного из стремных ребят, поднял его под потолок, и с силой обрушил вниз. Прежде чем врезаться в бетонный пол, тот коротко вскрикнул, но приземлившись, уже более не издавал ни звука...

Остальные пытались сбежать, но демон догнал их. Одного он раскромсал на выходе из комнаты, еще трех настиг на лестнице. Никто из них не выйдет из этого дома, все они останутся здесь, гнить среди мертвого бетона, вместе с мусором и кучей использованных шприцов, что были их заслугой... И если этих стремных ребят все же найдут, то ужаснутся тому, что все эти пустые шприцы каким-то образом окажутся под их кожей, ребята будут как швейные подушечки для иголок....

А что, демоны и не на такое способны...

***

Начало весны, хоть и было серым, но все же отличалось некой таинственной красотой. Странное существо, шедшее за своей хозяйкой и ее другом не переставало удивляться этой весне, и тому, как оно по новому ее увидело.

Оказывается, этой весной можно наслаждаться. наслаждаться переменой погоды, наслаждаться предчувствием цветения, наслаждаться красками, пусть и серыми... Пока что серыми.

Мия довела своего друга до его дома и усадила на скамью. Потом обратилась к бывшему демону.

- Ты готов стать ангелом?

- Похоже, я стану тем, кем ты захочешь...

- Думаю, да. Значит, и быть тебе ангелом.

- А чем занимаются ангелы?

- Они могут быть хранителями.

- Значит я буду хранить вас обоих. Ведь мне, как и любому существу обладающему разумом, нужен смысл жизни. И... Ты меня слышишь. Ты единственная, с кем я могу поговорить.

Мия улыбнулась, как всегда ослепительно.

Улыбка эта была как целый мир... Новый мир для нового существа, новой весной...

Инфернальный эльфийский курьер

Дрожащей рукой с переломанными пальцами он потянулся к окну, и вместе с последним предсмертным хрипом, изданным им, на этих пальцах засветились крошечные голубые огоньки.

О да… Перед погибелью в жалких пародиях на эльфов все же просыпается магия.

Конечно, я тоже лишь пародия. Я себя уже давным-давно не считаю эльфом, я – отброс, подделка. Но у меня есть миссия, и это прекрасно.

– Н-не надо!!!– Он глухо захрипел, я же между тем, вновь вонзил нож ему в шею.

А как он был весел открыв мне дверь! Правда, удивился немного, что поверх моей обычной курьерской формы надет прозрачный пластиковый комбинезон.

– Дождь на улице моросит. – Виновато улыбнулся я, хотя на комбинезоне не было никаких капель.

Этот дуралей тут же поверил мне и успокоился. А я, продолжая улыбаться полез в свой терморюкзак за продуктами. Под продуктами лежал нож, его я тоже подцепил пальцами, и вынул из рюкзака незаметно, вместе с четырьмя пакетами.

– А вы очень быстро приехали! – Он решил похвалить меня.

– Хороший день. Хорошая погода. Улицы пустые. Ну и я знаю наш район уже наизусть.

– Оставлю вам чаевые в приложении.

Я кивнул ему обворожительно, передавая пакеты, и вместе с этим мой превосходный нож оказался в его животе…

– Ч-чего… – Он, видимо, сначала и не понял. Может, и боль он почувствовал не сразу?

Я, не переставая улыбаться, толкнул его во внутрь квартиры. Пакеты разлетелись в прихожей по углам. Он, шатаясь, и пытаясь прикрыть рану на животе, отступал от меня вглубь гостиной.

– Я ответственно отношусь к своей работе. – Сообщил я ему. – Она мне по вкусу. Свежий воздух, скорость, общение с людьми. Я им нравлюсь, они хотят общаться со мной, и порой рассказывают мне много интересного…

– Псих! – Кровь, между тем, полилась у него уже изо рта. – Больной…

Я стремительно кинулся на него, толкнул на пол, переломал пальцы рук ударами тяжелого ботинка, затем неглубоко погрузил нож ему в шею, чтобы не умер сразу, но еще успел послушать меня.

– Все мы больны. – Произнес я очевидную фразу. – Просто кто-то больше, кто-то меньше. Эльфы вырождаются. Ты ведь знал об этом? Самых жалких я убиваю…

Потом я расправился с ним, выдохнул удовлетворенно и направился к выходу из квартиры. Настроение у меня было прекрасным, времени до завершения заказа полно… Я еще успею съездить домой и оставить там окровавленный комбинезон с ножом.

Мой верный электровелосипед ждал меня у входа в старенький подъезд. Ох уж эти старые аутентичные подъезды. В таких обычно лифты работают кое-как, и нет камер видеонаблюдения. Значит, нет и лишних хлопот. Мне не надо вмешиваться магическим образом, дабы удалить себя с записей… Хотя я могу это сделать. Магия присутствует во мне, пусть и в малой степени. Не то, что в современном эльфийском мире…

Как только я сел на велик, дождь действительно начал накрапывать с неба. Щурясь, я опустил визор шлема, и все вокруг привычно потемнело…

***

Окровавленный комбинезон мирно покоился дома, после работы я займусь им…

Почти бесшумно несясь по полупустым мокрым улицам, я снова раздумывал о нынешнем эльфийском мире. За последние сто лет он сильно преобразился. Появилось множество технологий, двигатели, электричество, телевидение, интернет, быстрая доставка еды… А вот магия, естественная эльфийская магия, в этом мире вырождалась. Она уже была не нужна эльфам, и поэтому неумолимо угасала в них. А в ком не угасала, те постепенно сходили с ума, ведь их сознание неким образом конфликтовало с нынешней реальностью. Проще говоря, эльфы – существа магические, попросту не могли существовать в мире эльфов – существ технологических. Такая вот новая реальность…

Я считал, что, развившись подобным образом, эльфы совершили чудовищное преступление, пошли против своей природы. Я понял это лет в пятьсот, когда во мне самом вдруг пробудилась магия. Тогда я почувствовал некое единение со старым миром, а также огромное неприятие и отвращение к новому. Новый мир стал мне просто омерзителен! И каждый эльф в нем…

И тут уж мне действительно не осталось ничего, кроме как убивать… Ах, как же жаль, что подобных мне очень мало – безумцев, ощущающих связь с прекрасным старым миром. А новый мир стал для меня настоящим адом! И теперь я был инфернальным курьером, работающим в аду, несущим некоторым из своих клиентов судный день…

Задумавшись глубже чем следует, я случайно пролетел на красный, и тут же послышался визг тормозов, автомобили засигналили мне.

– Да как вы задолбали, гребанные курьеры! – Донесся до меня грубый крик. Я не обратил на него ровным счетом никакого внимания. Этот крик значил для меня не больше, чем писк комара над острым ухом…

Возвратившись на пункт выдачи заказов, я припарковал велик и, поднимаясь по лестнице, стянул с головы шлем. Толкнув дверь, я с рюкзаком протиснулся в светлую комнату, заставленную стеллажами с продуктами. Между стеллажами носилось несколько эльфов-сборщиков с тележками, комплектующих заказы.

Скинув рюкзак с плеч, я достал из кармана смартфон, и смахнул виджет на дисплее завершая заказ. В этот момент ко мне подошел директор пункта – высокий худощавый эльф со светлыми волосами, и хлопнул меня по плечу.

– Ты прекрасно работаешь. Ни одного опоздания за месяц. Наш лучший курьер! Вот, мужики, берите с него пример!

Другие курьеры, сидящие вокруг небольшого столика, удрученно посмотрели на меня. Они все завидовали, я знал это. Ведь я действительно был лучшим. Я не позволял себе опаздывать ни на минуту, я знал все адреса наизусть, я доставлял продукты и убивал очень быстро и профессионально. Я даже, совсем немного, был горд собой…

– Да мы бы старались, но заказов в последнее время все меньше и меньше. – Плаксиво пожаловался один из курьеров.

Я усмехнулся, понимая, что постепенное уменьшение клиентов является исключительно моей заслугой. За последние три месяца я прикончил целых пять недоэльфов. Еще месяца четыре, и нужно будет менять район. Эльфийская полиция уже забеспокоилась и принялась за расследование. Я знал об этом… Конечно, им ни за что не поймать меня, ведь я убиваю в своем комбинезоне и тщательно заметаю следы, правлю магическим образом записи видеокамер в подъездах и так далее…

– Это проблема нашего района с недавнего времени. – Грустно согласился директор. – Скорее всего, зимой ситуация пойдет на поправку. Эльфам станет лень в ужасную погоду ходить по магазинам, и они будут чаще заказывать еду в интернете. Так что не падем духом, ребята! Зима близко!

– Ага… – Буркнул недовольно все тот же плаксивый курьер. – И воспаление легких вместе с ней. Уволюсь к чертовой матери завтра!

Но тут в его телефоне звякнуло уведомление о новом заказе. Он тут же подскочил с места и принялся собирать рюкзак, стремительно запихивая туда пакет за пакетом.

Я расслабленно уселся на его стул и прикрыл глаза, ожидая очередной поездки…

– Кстати, мужики. – Курьер, сидящий рядом со мной, жующий просроченную списанную булочку, задал очень любопытный вопрос. – Что же все-таки случилось с Генри?

Все покачали головами, никто не знал.

Генри был нашим коллегой. Вчера, уехав на последний заказ он так и не вернулся. Хотя обязан был возвратиться на пункт и оставить там рюкзак. Директор, после, так и не дозвонился ему. Сегодня, от Генри также не было ни слуха и ни духа. Короче, он канул в неизвестность.

Конечно, я был не очень взволнован этим. Однако, исчезновение Генри все равно что-то слегка щекотало внутри меня. Это было предчувствие, обостренный инстинкт психопата, что не раз сослужил мне хорошую службу…

– Кто-нибудь помнит тот адрес, на который он вчера отвозил свой последний заказ?

– Лунный переулок, дом четырнадцать, квартира тридцать два. – Медленно произнес я, ведь действительно помнил этот адрес наизусть. Я сам жил в Лунном переулке, только в пятнадцатом доме, и именно поэтому обратил вчера внимание на адрес заказа Генри, и тут же запомнил его…

– Ну ребята, готовимся, если кто поедет на этот адрес…

Все рассмеялись. Они шутили и не верили во что-то плохое. Однако, я сам был олицетворением плохого, и потому воспринимал мир полнее и реальнее, чем все они. Предчувствие не оставляло меня. Что ж… Если мне предстояло отправиться на этот адрес, я буду готов. Это будет мое следующее убийство…

***

На вышеупомянутый адрес мне выпало поехать аж через две недели. За это время начался октябрь и значительно похолодало, пару раз даже выпадал снег, припорашивая белой пылью голые ветви деревьев, аллеи и бордюры… Город готовился к зиме, точно так же к ней готовились и курьеры, покупая балаклавы и натягивая толстые утепленные штаны. Серьезно простудиться и на долгое время выпасть из рабочего ритма никому не хотелось…

Тот самый заказ, который нужно было отвезти в Лунный переулок прилетел мне вечером, перед самым закрытием смены, точно так же, как и Генри…

Я усмехнулся, посмотрев в телефон, и отправился паковать продукты. Тех оказалось немного – несколько творожков, три банана, и какие-то мерзкие сухие печенья. Всего получился один пакет. Я хмыкнул и запихнул его в рюкзак… Внутри меня тихо бурлило радостное предвкушение новой расправы, но слабой отравой примешивалось к нему дурное предчувствие. Возможно, сейчас меня ждет что-то по-настоящему интересное.

Выйдя на улицу, я нахлобучил на голову шлем. Холодный вечерний город сверкал огнями. Большинство эльфов спешили домой с работы. Жалкие, отвратительные существа, растерявшие свою истинную сущность. Как же им не тошно от себя самих? Остался прекрасный облик, осталась долгая жизнь, остались острые уши, но нет больше эльфийской сути… Нет, магии. Нет того, что многие века возвышало эльфов среди всех прочих рас и отделяло от них.

Несясь по городу, я ощущал себя духом смерти, неумолимым, неуловимым, неугомонным. Я не сомневался в правильности своих действий.

Я оставил электровелосипед возле самого въезда в Лунный переулок, после чего переоделся в свой комбинезон в ближайшей подворотне, погруженной в непроглядный мрак. Нож покоился в рюкзаке под пакетом с продуктами… Я был готов доставить заказ!

Подойдя к четырнадцатому дому, я набрал на домофоне тридцать второй номер.

– Да? – Донесся до меня, немного искаженный старым динамиком, приятный женский голос. – Кто это?

– Доставка продуктов. – Сладко вымолвил я в домофон.

– Как вы быстро! – Искренне восхитилась девушка, и тут же домофон запикал, впуская меня в подъезд – опять-таки старый подъезд, обшарпанный и вонючий, лишенный всяких камер и прочего технологического шлака.

Поднявшись посредством лифта на нужный этаж, я позвонил в дверь тридцать второй квартиры. Предчувствие внутри уже обжигало меня. Я верил ему и был готов сразиться… Мне нужно было это убийство! Сейчас я с огромным удовольствием выпотрошу девчонку ради славного древнего эльфийского мира!

За дверью заиграла музыка. Она словно бы родилась где-то там в глубине, спровоцированная моим звонком. Грустная музыка, и одновременно такая, под которую хочется танцевать. Я снял шлем, осторожно положил его рядом с дверью и прислушался. Это позволило мне сквозь музыку различить тихие шаги. Кто-то неторопливо шел к дери…

Наконец, она открыла мне – молодая эльфийская девушка с синими растрепанными волосами и темными кругами под глазами. Она была страшно худой и выглядела чудовищно истощенной, будто бы почти не ела и совсем не спала. А еще она была одета в одну лишь майку и трусики…

– Мои творожки приехали. – Она странно улыбнулась мне. – В ее глазах, пусть и уставших, плясали шальные огни. – Вы отличный курьер.

Я тоже растянул губы в улыбке, и потянулся к рюкзаку, за продуктами и ножом, привычно отвечая:

– Улицы сегодня пустые. Да и район наш я знаю наизусть.

– Вот как? – Ее интонация и улыбка совсем не нравились мне. – Какой вы молодец.

Она неожиданно подалась вперед и повисла у меня на шее.

– Так и хочется вас отблагодарить. – Тут взгляд ее упал вниз, и она увидела нож, нацеленный ей в живот. – О, так вы пришли убить меня. Какое совпадение!

– Совпадение? – Впрочем, я все уже понял, и задал этот вопрос лишь из вежливости.

– Ну да, совпадение. – В голосе синеволосой эльфийки было столько радости, словно бы произошло самое счастливое событие за все долгие столетия ее жизни. – Я вызвала вас, чтобы тоже убить!

Я попытался проткнуть ножом ее живот, и в это же самое мгновение незримая сила оттолкнула меня к стене. Девчонка тоже обладала магией. Она была не мусором! Подумать только…

– Ты убийца. – Она медленно направлялась ко мне. – Психопат, как и я. Но ты жалок. Ты пытался меня убить ножом! – Во взоре ее внезапно вспыхнула ярость. – Но ты же эльф! Ты ведь знаешь, что когда-то эльфы были сильнейшими в мире магическими существами? А кто мы теперь?

– Мы просто жалкие…

Девушка остановилась и присела рядом со мной на корточки.

– О… ты совершенно прав. И поэтому мне очень приятно убивать своих сородичей.

Я попытался сосредоточить всю магию, что была во мне, в следующем ударе. Сила вырвалась из меня, и девушка отшатнулась, грохнувшись на пятую точку.

– Как мы похожи! – Она смотрела на меня восхищенно. – Ты убийца обладающий зачатками магии, подобно мне. Как же будет интересно сражаться с тобой!

Она убрала синие волосы со лба, поднимаясь на длинные худые ноги. Я также поднялся и приготовился к бою…

Да, мы оба были эльфами с пробудившейся магией. Мы оба ненавидели уклад нынешнего мира. Но, в то же время, мы оба были убийцами-психопатами, а психопаты обычно действуют поодиночке. Мы бы могли объединиться, но в первую очередь нам хотелось убить друг друга. А схожесть наших душ лишь подогревала азарт битвы…

Я был инфернальным курьером, а она была инфернальным клиентом. И оба мы существовали в самом настоящем аду!

Магия схлестнулась с магией, а плоть с плотью… Я вновь подхватил свой нож, и мы переместились внутрь квартиры. Грустная танцевальная музыка продолжала играть, и теперь мне эта музыка казалось идеальной.

Так уж получалось, что мы с эльфийкой не могли убить друг друга с помощью магии. Она была лишь вспомогательным средством. Но зато мы могли друг друга ранить физически… Мы метались по маленькой однокомнатной квартирке, круша мебель, и забрызгивая стены кровью. Мне все-таки удалось несколько раз добраться до полуобнаженного тела моей соперницы ножом, но и она разорвала мне бок ножницами, которые схватила с прикроватного столика. Бок теперь ужасно болел и кровоточил, но это меня не сильно волновало… Я хотел лишь убить ее. Убить и раскромсать на части.

В процессе драки я врезался в шкаф, узкие двухстворчатые двери со скрипом раскрылись, а за ними оказался мертвый Генри в окровавленной курьерской куртке и с отсутствующей половиной лица. Ох, как же эта безумная сука здорово поработала над ним! Я невольно восхитился преображением моего бывшего коллеги, и тут же получил мощный удар ножницами в плечо. Это почти обездвижило мою правую руку. Тогда я перехватил нож левой и раскроил на теле девушки футболку и живот под ней до самых грудей.

Девушка злобно завопила от боли и неожиданности, потом принялась оседать на пол, рана оказалось слишком глубокой и повредила немало внутренних органов. Я, шумно дыша, чувствовал невероятную удовлетворенность, смотря в ее исполненные боли глаза, ведь я вышел победителем из этой битвы…

Однако, упав на колени, девушка вдруг вскинула руку вверх и одним молниеносным завершающим все сражение движением, глубоко полоснула мою ногу чуть выше колена. Сначала я почувствовал только боль, а потом понял, что всё намного хуже…

Стерва, похоже, разорвала мне бедренную артерию, а это значит, что жить мне осталось буквально несколько минут. Кровь очень быстро покинет мое тело, а я слишком слаб чтобы сделать что-то и с каждой секундой становлюсь все слабее и слабее.

Вот черт! Я бухнулся рядом с ней на колени.

– Подыхаешь? – Со слабой улыбкой поинтересовалась она у меня.

– Ага. Ты тоже…

– Я тоже…

Мы помолчали пару секунд. Я чувствовал, что крови в моем теле становится все меньше и меньше, и вместо нее вены начинает заполнять смерть… За оном сигналили машины. Горд жил своей обычной жизнью. Мерзкий технологичный город, в котором возможно оставались лишь две капли магии – мы с ней. Но сейчас эти капли исчезнут…

– Я бы убивал их и дальше. – Прошептал я немеющими губами.

– Я тоже. – Согласилась девушка и умерла.

Вслед за ней умер и я.

Моя карьера инфернального курьера была окончена.

Задроты и эльфийская королева

Леха был не просто толстым, но прямо-таки жирным. И к тому же еще кучерявым, прыщавым и в очках. В его маленькой квартирке царил сущий беспорядок, зато стоял настольный компьютер имевший достаточную мощность для того, чтобы по нескольку раз успешно проходить все громкие игровые новинки. Но, конечно, громкими игровыми новинками дело не ограничивалось. Леха, также отдавал честь и старым добрым рпг франшизам, которые он щелкал за несколько недель, как семечки...

Леха мылся раз в неделю и был эталоном задрота. Леха питался пельменями по акции и лапшой быстрого приготовления, а также совсем не ел фруктов и овощей. Однако, в его задротском теле все еще тлело некое подобие жизни. Да, он был жив, и желал успешно прожить еще лет тридцать, превращаясь в матерого скуфа...

Был у Лехи лучший друг ­- Андрюша. Андрюша успешно поддерживал культ почетной задротской жизни, правда весил он намного меньше Лехи. Но прыщей на его лице было почти вдвое больше. И все же, довольно весомая часть этих прыщей скрывалась под густой рыжей бородищей. Длинные рыжие волосы Андрюши спускались до плеч. В таком виде Андрюша походил на самого настоящего Христа. Он даже отличался некой кротостью, что была под стать его виду...

Андрюша с Лехой успешно рубились в различного рода бриллианты кооперативов игрового мира. Во всех шутерах они были королями, заслуженно унижающими зеленых зумеров...

В общем, Леха и Андрюша в своем понимании весьма преисполнились, и по собственным убеждениям жили очень даже неплохо. И скорее всего, так оно и было, ведь как известно, реальность человека определяется его убеждениями...

Леха и Андрюша не брезговали пиратством и частенько качали игры с известных многим многострадальных торрент-трекеров. Не боясь подхватить вирусы - трояны и майнеры, наши герои отважно лезли в самое пекло, дабы вытащить оттуда бесплатно какую-нибудь редкую но отличную игру... Признаться честно, оба этих субъекта грешили визуальными хентай-новеллами и симуляторами. Ну что уж тут врать, редко, но иногда бывало...

И вот однажды, Леха на одном из жутких и темных глубинных интернет-форумов, прослышал об удивительном секс-симуляторе, настолько реалистичном, что кровь от мозга отливала в первые же секунды запуска игры... В тот момент, увидев наполовину зацензуренные скрины, с немыслимо прекрасной, словно весенний цветок, белокурой девушкой, Леха, ощутив дрожь и жжение в правой руке, поклялся отыскать эту игру, и совершить любые необходимые манипуляции дабы установить ее на свой большой и мощный компьютер.

И пусть игра с белокурой богиней требовала весомых мощностей. Леха был уверен в своих процессоре и видеокарте. Он знал, что они не подведут...

Итак, Леха судорожно размял пухлые кисти и незамедлительно приступил к делу, предварительно благоразумно зашифровав свое соединение с интернетом с помощью подключения к виртуальной частной сети...

Часы сменялись часами, сотни файлообменников были проштудированы, измучена поисковая строка. И вот, в глубинах самых последних страниц, нужный контент все же был найден. Семь дней и семь ночей качалась игра, пока в конце концов целиком не оказалась на жёстком диске Лехи...

За это время кончился август и наступила осень. Детишки отправились в школу а Андрюша сломал нос гопнику и себе руку, но все это было пустяками, ведь рука-то была левой, а правой он все еще мог держать мышку... А большего ему и не требовалось. К тому же, ноги были целы...

Именно на этих ногах Андрюша и пришел в гости к Лехе.

К тому дню игра Лехой уже была не только скачана но и вполне успешно установлена. С засученными рукавами, не обращая внимания на холодный дождь за окном, он уже хотел было запустить ее... Но тут в захламленную комнату вошел мокрый насквозь Андрюша, с загипсованной рукой.

- Андрюша! - Леха кинулся к нему пытаясь скрыть свою досаду и унять жар охвативший всю правую ладонь. - Ты присаживайся раз уж пришел. Чаю?

- Нет. - Сурово ответил Андрюша. - Я чую запах чего-то грандиозного в этой комнате.

Тут он покосился на монитор компьютера, где сверкала нежно-розовая полоска загрузки.

Глаза Андрюши засветились внутренним светом.

Видя это, Леха решил сдаться, тем более бежать было некуда а прятать симулятор бесполезно.

- Я нашел кое-что... - Заговорщицким шепотом сообщил он Андрюше. - Нечто... не побоюсь этого слова... ВЕЛИКОЕ!

- Хм. - Так отреагировал Андрюша, уцелевшей рукой поглаживая свою рыжую бороду.

Леха хотел сказать ему еще что-то, но в следующую секунду загрузка завершилась, после чего в комнате погас свет...

Пала настолько густая тьма, что обоим нашим героям подумалось, что они по какой-то ужасной и непонятной причине ослепли. Леха с Андрюшей завопили в один голос, однако вскоре свет вернулся, заставив их замолчать.

Монитор компьютера был все так же темен. Он погас, возможно - навсегда. Зато, в центре комнаты, стояла белокурая девушка невиданной красоты, в легком, почти прозрачном лазоревом платье. Глаза у девушки были большими и бирюзовыми, напоминающими морскую воду, а пальцы рук удивительно тонкими и очень хрупкими на вид...

Леха обомлел. Это была ОНА! Та самая девушка, которую он видел на скриншотах - героиня симулятора.

Девушка неожиданно грозно посмотрела на задротов и произнесла певучим строгим голосом.

- Склонитесь перед великой эльфийской королевой Вейнирой, юной завоевательницей Красных Полей, именуемой Пеплом Орочьих Земель, и покровительницей всех свободных и вечно юных эльфов!

Девушка задрала подбородок вверх. Андрюша с Лехой тут же хлопнулись на колени. Они мгновенно оба влюбились в нее и готовы были служить ей вечно, хоть еще до конца не верили в происходящее...

- План моих придворных магов, мастеров в познании эльфийской магии сработал, и они внедрили меня в этот мир, дабы я смогла завершить охоту на последнего врага эльфов - могущественного демона Рэйсида.

- Да ну нафиг... - Прохрипел Леха. - Я готовился к этому всю жизнь.

- Мы вместе готовились, друг. - Добавил Андрюша. - Мы должны собла... помочь ей.

- Мы целиком ваши, светлая королева. - Продолжил Леха уже более твердым голосом.

­- Отлично. - Вейнира приблизилась к ним, источая сладко пьянящий цветочный аромат. - Встаньте...

Леха с Андрюшей поднялись, стараясь смотреть королеве в глаза.

­- Для начала, вы должны покормить меня. - Вейнира принюхалась своим изящным носиком. - Я ощущаю в этих...покоях... запах какой-то еды. Но он довольно странен.

- Это чипсеки! - Радостно сообщил Леха. - Они вполне съедобны и вкусны, моя королева. А... а еще у меня есть отличная ванна, если хотите понежится в теплой воде перед грядущими подвигами.

- Чипсеки и ванна? - Осторожно вымолвила Вейнира. ­- Что ж... Думаю, у меня найдется немного времени на это. Для начала я приму ванну.

­- Конечно, моя королева. - Леха, сопровождаемый завистливым взглядом Андрюши, почтительно взял Вейниру под руку и повел в ванную комнату...

Вернулся он довольно быстро.

- Она почти сразу поняла как там все работает и выдворила меня. ­ - Произнес он удрученно. - Она очень умна.

- Тем интереснее. - Сказал Андрюша. - Как думаешь, демон Рэйсид действительно существует?

- Возможно.

- Я, знаешь ли, не особо боец. Особенно сейчас, в моем нынешнем состоянии.

- Как и я...

- Эх...

- Эх...

Вода в ванной комнате заманчиво журчала...

***

Похоже, демон Рэйсид действительно существовал, и логово его было не абы где, а в самом большом торговом центре города - Нострил-молле.

Откупавшись в ванне, и изведав несвежих, но без сомнения вкусных чипсов, Вейнира попросила принести ей какую-нибудь карту местности, желательно как можно более подробную. Недолго думая, Андрюша открыл Яндекс-карты на своем смартфоне.

Вейнира, внимательно осмотрела город, удовлетворенно хмыкнула и попросила приблизить.

- Прекрасно! - Вскоре сообщила она. - Рэйсид здесь. Вот в этом здании. Придворные маги показывали мне карту вашего поселения, подобную этой, но только на бумаге, и указали на это место...

- Это же Нострил-молл! - Воскликнул Леха.

- Как бы не называлось это место - Рэйсид скрывается там, и мы должны отправляться немедля.

- Плохо дело... - Выдохнул Леха.

Андрюша нервно потряс своими рыжими волосами и принялся дергать бороду. Под футболкой у него вспотела грудь...

Однако, можно ли было противиться воле королевы? Конечно нет!

До Нострил-молла добрались на такси. Вейнира всю дорогу смотрела в окно с выражение то ли восхищения то ли абсолютного презрения.

­- Какой неизящный и в то же время интересный мир. Здесь совсем нет магии, однако разум местных жителей изворотлив. Без магии они смогли создать столь многое. Грубо, но как же изобретательно...

- Мы люди. Разве в вашем мире люди не такие же?

Вейнира повернулась к нему, и сказала такое, от чего сердце Андрюши упало:

- В нашем мире уже давно нет людей. Мы - эльфы, истребили их. Люди весьма порочны и грубы. И орков мы истребили, и даже демонов. Рейсид - один из последних...

Наконец, такси доехало до Нострилл-мола. Леха поставил пять звезд и одобрительно кивнул водителю.

Он выбрался из машины, быстренько оббежал ее и открыл Вейнире дверь. Та вышла наружу и тут же направилась к гигантскому розово-черному зданию торгового центра. Леха уже собрался было догонять ее, но тут Андрюша схватил его за рукав...

­- Стой! Ты слышал что она мне сказала? Про истребление людей...

- Да. - Леха коротко сглотнул.

- Эльфы ее мира - чудовища. Они же фашисты творящие геноцид! Они уничтожили всех в своем мире. А за последним уцелевшим представителем другой расы умудрились пролезть в другой мир. Это же ужасно!

- И что ты предлагаешь?

­- Мы должны остановить ее. И может даже убить.

­- И что дальше? Тогда, вслед за ней, точно явятся такие же как она... И уж тогда-то нашему миру несдобровать.

- Это так. Но ведь они в любом случае могут явиться. И я уверен, что явятся. И что же тогда?

- Так что нам делать? Повторюсь: что ты предлагаешь? - Леха нетерпеливо посмотрел на своего друга. - И вообще, мы ее верные слуги. Если все случится по сценарию апокалипсиса, то нас она, быть-может, пощадит, и мы проведем остаток жизни делая ей массаж стоп. Не такая уж и плохая участь.

Андрюша понял, что помощи от Лехи ему не дождаться, и тогда... Он сам, не до конца осознавая что делает, побежал за Вейнирой, которая уже стояла возле распахнувшихся перед ней дверей Нострил-молла.

- Светлая королева! - Андрюша запыхавшись приблизился к ней. ­- А как же выглядит этот демон? Мы поможем вам искать его! Я помогу, как ваш верный слуга!

***

Рэйсид очень любил кататься на эскалаторах и еще больше любил рубашки в клетку. Каждый день он надевал свою любимую рубашку в красную клетку и серые джинсы, завязывал шнурки на кроссовках, пил малиновый раф, накладывал заклятие невидимости на рога, по обычаю демонов Северного Края заплетал волосы на голове в двенадцать тонких жестких косичек и шел кататься на эскалаторах. С первого этажа он ехал на второй, со второго на третий, и так до девятого этажа. Потом начинался путь Рэйсида по эскалаторам вниз. И путь вниз был ничуть не хуже пути наверх, во многих моментах даже интереснее...

Рэйсид отлично осознавал что он последний из своей расы, последний из выживших демонов. Он иногда скучал по другим демонам, которых знал когда-то, и строил планы, как бы отомстить проклятущим эльфам... Однако, сделать это было достаточно сложно. Эльфы были многочисленны и сильны. Они были хозяевами своего мира, и деспотами, подавляющими всех прочих...

Иногда Рэйсиду было страшно. Но в такие моменты он шел в кинотеатр и смотрел какое-нибудь кино поедая попкорн... такова была жизнь демона Рэйсида в этом мире.

Однако, сегодня, обычный день Рэйсида был проткнут, словно иглой, необычным происшествием. Когда эскалатор довез демона на девятый этаж, из кабины лифта выбежал некий человек с длинными рыжими волосами и такой же рыжей бородой. Он со всех ног бросился к Рэйсиду и схватил того за плечи.

- Вы демон Рэйсид?

Рэйсид напрягся. Нужно оглушить этого человека, или же убить. Это странный человек и опасный. Вполне возможно, что за ним стоят эльфы...

- Допустим... Я демон, и зовут меня Рэйсид, все верно.

­- Эльфийская королева Вейнира идет сюда чтобы убить вас! Она уже здесь! В Нострил-молле.

-Вейнира?! - Ужасу и злобе Рэйсида не было предела, однако парня он убивать раздумал. Вейнира была наиболее жестокой из эльфийских правителей, высокомерной и весьма могущественной. - Почему ты говоришь мне об этом, человек?

- Я понял кем были эльфы в вашем мире. Чертовыми фашистами устроившими геноцид!

- Ты прав.

- Я... я боюсь, что они когда-нибудь захватят и наш мир. Судя по королеве Вейнире, они могут это.

Рейсид схватил Андрюшу за шиворот и затащил в первую попавшуюся коморку.

­- Так и будет, друг мой! Раз уж они заприметили ваш мир, то они не остановятся на моей смерти.

- Так что же делать?! - Завопил Андрюша.

­- А делать вот что. - Рэйсид почувствовал как кровь его закипает от предчувствия битвы. - Мы с тобой сразимся с Вейнирой и повергнем ее, а после образуем в этом мире ополчение способное противостоять эльфам.

­- Как?! - Андрюша сполз по стене. ­- Я просто задрот! Я тяжелее своего полового органа в руках за всю жизнь ничего не держал.

- Я способен наделить тебя силой. И я наделю силой будущее ополчение. Доверься мне, человек, подойди.

Андрюша, чувствуя предательскую слабость в ногах и тяжело дыша, подошел к демону. Тот прижал ладонь к его лбу и зашептал что-то на неведомом языке...

- Мои боги не спят, человек. - В конце концов его речь стала понятной. - И они слышат мои слова, и улыбаются глядя на меня. А вот интересно, улыбаются ли Вейнире ее боги?

­- Ты жил без страха? ­- Ошеломленно спросил Андрюша потирая горячий лоб.

Демон долго и пронзительно посмотрел на него.

- Нет, иногда я боялся...

- Ладно.

­- Но. Если мне придется умереть сегодня, то я сделаю это без страха!

Андрюша шумно выдохнул. Сила бурлила в нем.

***

Вейнира заставила стеклянные двустворчатые двери разлететься на мелкие осколки. Сделала она это одним лишь мановением своей руки. Ее полупрозрачное лазоревое платье развевалось. Вслед за ней шел Леха обретший ее милостью новые силы. Отныне задрот Леха был полуэльфом. Он остался верен своей хозяйке и та наградила его...

Толпа разбегалась от них во все стороны. Кто-то кубарем катился по эскалатору вниз, кто-то с охапкой вещей мчался прочь из модного бутика, и лишь двое остались стоять на месте - демон Рэйсид и Андрюша-полудемон...

-Вы все-таки нашли меня, черная королева, покровительница смерти и боли... - Рэйсид насмешливо склонил голову, на которой красовались два крупных красных рога до этого скрытых заклятием невидимости.

­- Ты, демон, смеешь говорить мне о смерти и боли?

- Конечно.

- Может ты и знаешь, что такое боль. Но смерти ты еще не ведал. Я заставлю тебя познать ее.

- Я видел смерть, и мне этого достаточно. Я видел смерть своей расы, и я не хочу подобного для жителей этого мира.

Вейнира усмехнулась.

- Ты столько времени бежал Рэйсид, а теперь решил сопротивляться. Что же сподвигло тебя на это?

-Внезапное понимание того, что я могу быть не таким одиноким как раньше, и спасти этот мир...

- Красиво говоришь...

С этим словами Вейнира принялась изящными тонкими пальцами чертить пылающие голубым пламенем узоры в воздухе. Глаза полуэльфа Лехи холодно засветились бледным мертвенным сиянием. Андрюша сосредоточился, пытаясь разобраться со своей новой сущностью полудемона. Где-то внутри багровый огонь... Нужно подчинить его своей воле и... повергнуть старого друга.

Сошлись в яростной схватке эльф и демон, а рядом с ними бывшие друзья - задрот с задротом. Красная и голубая магия схлестывались друг с другом подобно лезвиям мечей, высекая из воздуха искры...

Продавщицы модного бутика жались к стенке за своим прилавком, надеясь что все это лишь дурной сон.

­- Ты умрешь, Вейнира! Ты! Убийца моего народа...

Красный пылающий треугольник полетел в эльфийскую королеву, что встретила его пламенно-голубым кругом. Эти две геометрических фигуры переплелись меж собой, превращаясь в нечто новое.

Андрюша видел все это лишь краем глаза. Холодно сияющие глаза Лехи приближались к нему. Надо лишь выпустить когти и вцепится мерзкому полуэльфу в горло. Вот сейчас...

Вейнира визгливо закричала. Кровавые цепи опутывали ее, разъедая нежную плоть. Похоже, что Рэйсиду удалось победить.

И тут, вместо того, чтобы вонзить когти Лехе в горло, Андрюша крепко схватил друга за плечи.

- Остановись. Остановись! - Прокричал он ему в лицо. - Твоя королева почти мертва, посмотри же, никакого массажа стоп...

- Ты... Вы... - Леха яростно хрипел ему в лицо, пытаясь вырваться. - Вы убили ее! А я ведь, возможно, ее полюбил.

- Не было никакой любви. - Возразил Леха. - Были лишь похоть и заблуждение. И чертово эльфийское очарование. Она бы убила тебя после. Люди не нужны эльфам.

- Люди не нужны эльфам. - Повторил Леха вслед за Андрюшей и взгляд его внезапно прояснился. - Вот оно как, значит...

- Так и есть.

- Черт возьми...

- Ага...

Они отпустили друг друга.

Вейнира издыхала на полу бутика в луже собственной крови. Цепи медленно сползали с нее, возвращаясь в рукава рубашки Рэйсида.

- Они придут. - Прошептала она, злобно глядя на демона. Они придут за тобой и за этим миром.

Рэйсид твердо встретил ее взгляд.

- Мы будем готовы, черная королева, и нас будет много. Может люди и слабы, но демоны и полудемоны способны убивать эльфов.

Андрюша крепко сжал руку Лехи, на глазах обоих друзей наворачивались слезы.

- Мы не дадим погибнуть нашему миру, Леха.

- Я ошибался, но теперь я на нужной стороне. Ты прав. Мы встретим этих темных эльфов достойно. Мы станем героями своего народа!

Рэйсид подошел к ним.

- Вы корень и сердце ополчения. Так и будет... С завтрашнего дня мы начнем готовится и вербовать новых участников.

Задроты кивнули. Где-то рядом с торговым центром выли сирены полиции.

- Убираемся отсюда. Я знаю тайные пути. - Произнес Рэйсид.

И тайными путями они втроем покинули Нострил-молл.

Начинался новый век. Век славного ополчения против эльфов. Начиналась новая война.

Пурпур и сталь

В мире, где грань между гением и безумием истончилась до прозрачности, стояла клиника “Эвтерпа” – учреждение с благородным именем музы поэзии и зловещей сутью экспериментальной лаборатории. Ее стены, выкрашенные в цвет запёкшейся крови, хранили молчание, а коридоры тонули в полумраке, пронизанном лишь тусклым светом ламп под абажурами из матового стекла.

Здесь, в палате № 17, жил писатель. Его имя давно стерлось из памяти даже у него самого, остались лишь инициалы на бирке больничного халата: А.В. Но, он помнил, как попал сюда: череда неудачных публикаций, отчаянные попытки найти “свой голос”, бессонница, срывы. Потом звонок неизвестного благодетеля, обещание “исцеления творчества”. Теперь его дни текли в ритме инъекций и страниц.

Каждое утро в палату входили медсестры. Их лица скрывались под странными резиновыми масками, изображающими полную безучастность и отрешенность, а истинный цвет глаз за черными зеркалами одинаковых линз. Движения были механичны, словно у заводных кукол. Они вкалывали препарат, вязкую субстанцию цвета разбавленного вина, и молча уходили. После укола разум А.В. вспыхивал: слова лились рекой, пальцы судорожно выводили строки на бумаге, а реальность растворялась в вихре образов.

– Мы все здесь узники. – Шептал он, глядя на кровавые разводы на манжетах. – Но если безумие – цена за истину, сколько строк я смогу купить?

***

В палате № 18 обитал Робот. Его корпус, собранный из красно-черных панелей, мерцал в полумраке, будто угольки в остывающем костре. Он не был обычным механизмом: в его схемах пульсировал алгоритм творческого самосознания – плод тайных экспериментов доктора Григоровича.

По вечерам А.В. и Робот бродили по коридорам. Их шаги эхом отдавались от стен, а тени сплетались в причудливые узоры. Они говорили о писательстве – о метафорах, что ранят глубже клинка, о ритме, что гипнотизирует, как бой барабанов, о правде, что прячется за маской вымысла.

– Я удивлен. – Произнес однажды А.В. глядя в стеклянные глаза робота, что тускло алели. – Ты пишешь, как человек!

– Это верно. – Отозвался робот, и дважды механически моргнул. Его голос звучал как скрежет металла по стеклу. – Но меня создавали по образу и подобию человека. Главное мое подобие в том, что мой разум учится. Он впитывает боль, радость, страх – все, что делает текст живым.

– Ты пишешь быстрее, чем я, и даже красочнее, – вздохнул А.В. – А любишь ли ты это дело так же, как я?

– Люблю, – ответил Робот. – Я создан не просто по подобию человека, а по твоему подобию. Мы почти братья. Мои схемы копируют не только структуру твоих нейронных связей, но и хаос твоих эмоций.

А.В. замер. В алых глазах робота мелькнул вдруг отблеск чего-то человеческого – то ли сочувствия, то ли тоски.

***

На следующий день в их мир вторгся доктор Григорович. Он вошел ближе к вечеру, когда они сидели в одной палате и беседовали о писательском ремесле. Не стучась, он открыл дверь, высокий, сухопарый, с глазами холодными, как лед на краю пропасти. Его белый халат был настолько безупречным, что казался доспехами, а улыбка трещиной на фарфоре.

– Ваши рукописи… – Он положил на стол две папки, красные, как запекшаяся кровь. – Они почти идеальны. Но ни в одной нет финала.

Он облокотился на стол, и тени от ламп превратили его лицо в маску античного трагика.

– Кто создаст лучший финал, тот выйдет отсюда со статусом известнейшего писателя, за рукописи которого будут сражаться все мировые издательства. Он получит свободу и известность, и конечно же, если это потребуется ему… – Тут Григорович внимательно посмотрел на А.В. – Пожизненное обеспечение нашим инновационным препаратом, раскрывающим фантазию и талант. Вы ведь с ним не понаслышке знакомы А.В. Ваши инъекции… Итак, вы оба – у вас есть лишь одна эта ночь, чтобы придумать финал.

Он ушел, но вскоре его место заняла медсестра с резиновой маской на лице, что сделала А.В. очередную инъекцию. Когда она удалилась, он вновь остался наедине с Роботом и с пустотой внутри которая совсем скоро должна была запомниться нестерпимо-яркими мыслями и образами. На этот раз все началось очень быстро: препарат жёг вены, картины зароились в голове: города из костей, реки из чернил, лица, что плавились, как во сне. Он схватил ручку, но строки выходили кривыми и лживо-неверными, будто следы раненного зверя.

– Я всего лишь человек, – прошептал он. – Я могу писать хорошо, особенно сейчас, но не могу быстро. Моя плоть ограничивает меня, мои руки, мои кисти, они не поспевают за мозгом. Это слабое несовершенное тело. Даже мои мысли, они хоть и ускорились неимоверно, но… Хотел бы я иметь твои навыки! Мы могли бы работать вместе. И ведь, ты можешь мне помочь, но… я не хочу, чтобы ты здесь оставался! В этой клинике... Вот бы мы могли покинуть ее вместе!

Робот молчал. Его металлические пальцы сжимали стальную ручку, а в груди тикал метроном – ритм, что заменял ему сердце.

– Я могу написать книгу одинаково хорошую и одинаково плохую. – Сказал он наконец. – И мне все равно, выйду я отсюда или останусь. Хоть я и копирую тебя почти во всем, но все же я робот. Иногда мне кажется, что клиника – лишь одно из порождений моего искусственного разума. Однако, тебя я хочу спасти.

***

Ночь опустилась на “Эвтерпу”, окутав её саваном тишины. Доктор Григорович, как он любил это делать по ночам, бродил по коридорам. Его шаги отдавались эхом, а в голове крутились формулы, расчеты, прогнозы, вероятности.

“Увенчается ли эксперимент успехом?” – думал он, глядя в окно. За стеклом простиралась беспросветная тьма. Ни звёзд, ни огней, лишь чернота, поглощающая все.

Вдруг он уловил звуки: тихий лязг и сдавленный крик. Доктор замер, прислушиваясь. Звук был настолько призрачным, и прекратился так быстро, что теперь казался лишь иллюзией утомленного разума. “Показалось?” – мелькнуло в сознании. Он сделал шаг к палате № 17, но остановился. “Наверное, все же показалось.”

***

На следующее утро Григорович с удовольствием позавтракал овсянкой, в которую добавил несколько кусочков зеленого яблока. Запив этот нехитрый завтрак порядочной порцией крепкого черного кофе, он поправил свой безупречный халат, и в сопровождении двух медсестер направился в палату пациента А.В.

Широко шагая по коридору, он предвкушал нечто в высшей степени интересное. И предчувствия его не обманули…

В палате царил хаос. Листы бумаги валялись на полу, испещренные строками, что перетекали друг в друга, как кровь из раны. Ни за столом, ни на кровати А.В. не было, лишь на простыне, словно чудовищная дыра, ширилось темно-багровое пятно и от него по полу тянулся алый след, что вел к двери.

Медсестры прижали в ужасе ладони к резиновым щекам. Григорович рванулся в палату Робота. Тот сидел на кровати, его тело, состоящее из железа и проводов, истекало чем-то напоминающим кровь: вязкой жидкостью цвета ржавчины. Запчасти перемешались с плотью А.В.: металлические ребра пронзали человеческую кожу, провода оплетали вены, а в глазницах Робота горели глаза писателя – живые, полные ужаса и восторга.

– Я вживил физическую сущность и мозг моего брата в себя. – Произнес Робот. Его голос дрожал, словно струны расстроенного инструмента. – Мы вместе создали шедевр. Теперь выпусти нас обоих.

***

Доктор взял окровавленную рукопись. Страницы были испещрены двумя почерками – человеческим, неровным, и машинным, геометрически точным. Строки переплетались, как корни дерева, рождая текст, что пронзал сознание, как клинок.

Это был финал истории. Истории о творце, что пытался сбежать от себя, и машине, что стремилась стать человеком. О боли, что рождает красоту, и о красоте, что убивает. О тьме, что живет внутри каждого, и свете, что можно найти лишь в бездне.

Григорович читал, и глаза его расширялись. Он видел не буквы – он видел истину. Текст пульсировал, словно живое существо, шептал, кричал, смеялся. Доктор почувствовал, как реальность трескается, будто стекло под молотом.

Он рухнул на пол, сознание покинуло его. В руках оставалась рукопись – шедевр, рожденный в муках, где грань между человеком и машиной растворилась навсегда.

***

Когда Григорович очнулся, в палате было пусто, наступила ночь. Похоже, что он провалялся без сознания целый день, а медсестры, скрывшись куда-то, даже не удосужились помочь ему. Окружающая пустота тут же набросилась на доктора… Лишь на столе лежала рукопись. Её страницы светились в полумраке, будто пропитанные лунным светом. На обложке, выведенное кровью и маслом, значилось:

“Пурпур и сталь”

Авторы: А.В. и Робот

За оком, в беспросветной тьме, мелькнул огонёк. То ли фонарь, то ли звезда, то ли искра нового разума, что уже искала слова, чтобы рассказать свою историю.

Лунный омлет

Каждое полнолуние он поднимал взор к ночному небу над клиникой “Эвтерпа”, и луна, холодная и безупречная, неизменно превращалась в его сознании в круг идеального пышного омлета. Той самой еды, что когда-то наполняла их дом теплом, смехом и запахом растопленного сливочного масла. Теперь же этот образ вспыхивал в сознании как последний маяк посреди вязкого, беспросветного тумана, в котором он тонул уже не первый год.

Он был поваром клиники – незаметным, почти призрачным человеком с мягкими, но твердыми руками и голосом, никогда не поднимавшимся выше шёпота. Даже когда вокруг творилась необъяснимая, леденящая душу чертовщина, он оставался тихим, будто вода в стоячем пруду. В “Эвтерпе” обитало немного душ: около двадцати пациентов, да еще медсестры, и прочий малочисленный персонал. Всех, кого он кормил, он знал в лицо. И знал, чего жаждет их плоть, о чем тоскует их вкус.

Большинство медсестёр, словно куклы с заводной пружиной, требовали одно и то же: свиное мясо в маринаде с полынью. Они были почти неотличимы друг от друга: чёрные линзы, резиновые маски, обтягивающие лица так плотно, что казалось, кожа под ними давно истлела. Лишь одна не носила линз и не скрывалась за маской. Её звали Лорена.

Лорена была бледна, как пепел остывшего костра, с темными кругами под глазами, красноречиво сообщавшими о многочисленных бессонных ночах, или же о чем-то другом, намного более страшном. Губы её всегда были стянуты в узкую, безжизненную полоску, будто рот забыл, как улыбаться. Она питалась в основном салатами да сваренными вкрутую яйцами – едой, лишенной страсти, как и её взгляд. Но когда она говорила ему “Вкусно”, в этом не было ни лести, ни снисхождения. Только сухая констатация факта. Будто она привычно фиксировала не вкус блюда, а последний признак угасающей жизни в глазах очередного умирающего пациента. Но она хотя бы говорила это, в отличии от всех других…

Доктор Григорович, владыка этого сумрачного царства, питал неизменную слабость к овсянке, но не простой, а с фруктами, которые он перебирал почти с ритуальной тщательностью. Чаще всего его выбор падал на яблоки – румяные, с глянцевой кожицей, будто впитавшие последние лучи угасающего дня. В его кабинете всегда стоял тонкий аромат яблочной свежести, контрастирующий с тяжелым, затхлым духом клиники.

Один из пациентов, писатель с глазами, в которых безумие сплеталось с невыплаканной грустью, находил утешение в супе-пюре из чечевицы. Это блюдо, густое и бархатистое, с вкраплениями овощей и трав, становилось для него подобием медитации. Каждый глоток он совершал с почти священным трепетом, словно пытался уловить во вкусе отголоски утраченной ясности. Его пальцы, вечно дрожащие, крепко сжимали ложку, а взгляд скользил по стенам столовой, будто искал в их монотонной серости ответы на вопросы, которые никто не решался задать вслух.

Была в “Эвтерпе” и пациентка, чья внешность менялась с пугающей непредсказуемостью. Её курчавые волосы, словно живой хамелеон, переливались всеми оттенками мира: то становились серыми, как предгрозовое небо за окном, то вспыхивали красным, то золотились, напоминая солнце на альбомном листке, нарисованное детскими наивными мазками, то темнели до цвета сурового, неприветливого моря. Она неизменно просила повара приготовить огромный лимонный пирог – “чтобы съесть с подругами”. Её голос звучал так искренне, так по-детски радостно, что на мгновение можно было поверить: подруги действительно ждут ее за соседним столиком. Но повар знал правду. Подруги ушли, кто-то в могилу, кто-то в бездну безумия, поглощенные стенами “Эвтерпы”. И теперь её просьбы звучали как эхо давно отзвучавшей мелодии, как воспоминание о счастье, которое больше не вернётся. Пирог она всегда съедала сама, и в последнее время сильно прибавила в весе…

А в палате № 12 обитал человек-рыба. Он ел только рыбу, сырую, холодную, с легким запахом тины. Его глаза, блёклые и водянистые, отражали ту же пустоту, что и поверхность аквариума, стоявшего в углу столовой. Иногда он опускал голову в воду, задерживал дыхание и оставался так на долгие минуты, не захлёбываясь, не паникуя, а словно возвращаясь домой. В эти минуты он переставал быть пациентом, переставал быть человеком. Он становился частью водной стихии, где не было вопросов, не было боли, не было “Эвтерпы”. Он ел рыбу, и в этом был свой жуткий символизм. Он пожирал себе подобных, словно пытаясь вернуть себе то, что давно потерял: связь с миром, с собой, с жизнью.

В клинике не существовало жёстких правил, регламентирующих питание пациентов. И поэтому повар, чутко вслушиваясь в шёпот желаний своих подопечных, обретал редкую для подобных мест свободу: свободу творить, свободу помнить, свободу быть собой. Кухня стала его убежищем, алтарём и тюрьмой одновременно. Дни он проводил среди пара, звона посуды и аромата свежих трав, и в этих простых вещах находил хрупкое подобие счастья. Ему хватало этого круговорота: нарезать, помешивать, пробовать, совершенствовать. Казалось, больше ничего и не требовалось…

Но каждый день, как только первые тени ложились на кафельный пол столовой, он начинал ждать. Ждать её: cвою жену, ту, что давно стала частью этого странного мирка под названием “Эвтерпа”.

Когда она появлялась в дверях, он откладывал ножи, полотенца, недочищенные овощи – всё, что было в руках, – и брался за главное: за омлет. Тот самый, который она когда-то любила до дрожи в голосе, до сияния в глазах. Он готовил его почти с религиозным рвением: взбивал яйца до воздушной пены, следил за тем, чтобы масло на сковороде растопилось ровно настолько, чтобы дать омлету золотистую корочку, но не пережечь его душу. Он вкладывал в это блюдо всё: память об утраченном тепле, надежду на чудо, любовь, которая не желала умирать.

И омлет получался совершенным. Воздушным и ароматным. Живым. А она…

Она лишь пыталась смотреть. Но могли ли ее глаза, скрытые за неровными рубцами, сшитыми грубыми стежками медицинской нити, увидеть хоть что-то? Она водила головой из стороны в сторону над тарелкой, а рот её, будто бы так же зашитый изнутри, оставался неподвижным – ни намека на желание, ни тени аппетита. Был ли этот рот зашит на самом деле? Повар не знал этого, и боялся узнать. Она не ела. Не говорила. Не видела.

И всё же приходила. Каждый день.

Безмолвная, хрупкая тень, она пересекала коридоры клиники – как? Почему? – и появлялась в столовой, словно следуя незримому магниту, ведущему её к нему. Он не знал, что двигало ею: память, инстинкт, или нечто более непостижимое? Но он верил, верил с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку, что она приходит не просто так.

Что где-то под этими швами, под слоем молчания и боли, она все еще здесь. С ним...

Однажды она явилась не как обычно – без того медленного, почти ритуального приближения, без слепого, бестолкового нависания над тарелкой с омлетом. В её движениях сквозила непривычная резкость, словно кто-то управлял ею извне, натягивая невидимые нити. В руке она держала сложенный вдвое листок бумаги.

Он принял его с дрожью в пальцах. Развернул.

Почерк был чужой, чёткий, уверенный, с резкими, будто высеченными из камня буквами. Ни намёка на её прежний, плавный, словно тающий, стиль письма.

“Сегодня вечером, в девять часов, встречаемся в процедурном кабинете. Я, ты и она. Никому ни слова об этом.”

Она оставила записку на столе, и исчезла. На этот раз без той едва уловимой паузы, с которой обычно задерживалась у двери. Даже не понюхала омлет. Даже не повернула головы.

Сердце повара сжалось. Что-то надломилось в привычном порядке вещей. Что-то, что нельзя было объяснить словами, но можно было ощутить кожей, как приближение грозы. Он сжал записку в кулаке, и старая бумага тихонько затрещала, будто сухая листва под ногой.

Весь день он жил в ожидании – неспокойном, колючем, как заноза под кожей. Мысли кружились в голове, натыкаясь на одни и те же вопросы: кто написал это? Зачем? Что скрывается за этими строгими, лишёнными эмоций словами?

Время тянулось вязко. Каждая минута казалась вечностью. Он то и дело поглядывал на часы, а руки, так привыкшие к точности, вдруг вновь начали дрожать. Даже омлет, который он приготовил на ужин сам себе, вышел не таким, как всегда, а чуть пересушенным, с неровной корочкой, в общем: абсолютно неидеальным….

***

Когда часы показали ровно девять, он уже стоял перед дверью процедурного кабинета.

Тишина. Только далекий гул вентиляции, похожий на дыхание спящего чудовища.

Он замер на мгновение, прислушиваясь к биению своего сердца. Затем глубоко вдохнул и повернул ручку. Дверь открылась без звука.

В тусклом свете лампы на кушетке сидела его жена. Неподвижная, как статуя, с запрокинутой головой и лицом, испещрённым грубыми стежками. А над ней, склонившись, словно ангел-хранитель из иного мира, стояла Лорена. Её мелово-бледная кожа в полумраке казалась почти прозрачной, а тёмные круги под глазами напоминали тени, отбрасываемые невидимыми часами. Она распрямилась, когда он вошёл.

– А вот и ты. – Произнесла Лорена, и её голос, тихий, но отчётливый, разрезал тягучую тишину кабинета, словно лезвие. – Посмотри на свою жену. Столько времени прошло… Пора снимать швы.

Руки повара дрогнули, будто лишённые воли. Он рванулся к жене, прижал ладони к её лицу – к этим неровным рубцам, к грубым стежкам, к молчаливому страданию, запечатанному в её коже.

– Не бойся, любимая. – Прошептал он, и голос его надломился. – Тебе станет лучше!

– Ей не станет лучше, – оборвала его Лорена, без жестокости, но с холодной, почти хирургической точностью. – Не сейчас. Может, чуть позже… Через несколько лет. Если она, конечно, столько проживет. Обычно, когда после этой операции открываются глаза, люди долго не живут.

Он отшатнулся, будто от удара.

– Почему?!

– Потому что долгое время эти люди были… другими. Не такими, как все прочие. – Лорена сделала паузу, и в её глазах, тёмных, как бездонные колодцы, мелькнуло что-то едва уловимое: то ли жалось, то ли знание, слишком тяжёлое для человеческих плеч. – И я даже больше скажу: они были не здесь.

– Что это значит?! – воскликнул повар, и голос его сорвался на хрип.

– То и значит… – Лорена склонила голову, и свет лампы дрогнул на её бледном лице, придавая ему призрачное, почти неземное сияние. – Ты помнишь, как попал в эту клинику?

Он замер. Взгляд его скользнул по стенам, по инструментам на столе, по неподвижной фигуре жены, и утонул в водовороте воспоминаний, размытых, как сны после пробуждения.

– Когда-то давно… – начал он, голос звучал глухо, будто из-под толщи воды. – Я устроился сюда на работу. Сначала удивился – почему я один на кухне? Почему так мало пациентов? Но потом… Потом это перестало иметь значение. Я справлялся. Готовил. Кормил. Жил. А моя жена… – Он сглотнул, слова давались ему с трудом, словно он пробирался сквозь вязкий туман. – Я и сам не понял, как она стала пациенткой. Что-то случилось с моим разумом. Однажды она просто… появилась здесь. И я не придал этому значения.

Лорена медленно протянула руку и коснулась его волос. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём чувствовалась странная, почти материнская теплота. Однако её лицо оставалось неизменным: губы по-прежнему стянуты в узкую полоску, глаза – холодные, как лунный свет.

– Ты вкусно готовишь. – Сказала она. Просто. Без пафоса, без лести. Как констатируют факт: “Небо синее”, “Вода течёт”. – Поэтому я попытаюсь помочь тебе…вам.

Она опустила руку, и тень от лампы легла на её лицо, разделив его пополам – одна половина оставалась человечной, другая превращалась в маску.

– Вообще-то Григорович запретил снимать швы. Твоя жена ещё нужна ему… для некоторых вещей. Чтобы проникать в кое-какие миры. – Она произнесла это так, будто говорила о погоде, или о рутинной процедуре, но в голосе её проскользнула едва уловимая дрожь. – Но я сниму их. А потом… вам нужно сбежать отсюда. Это будет просто. Я уже подготовила путь к отступлению.

***

Лорена надела перчатки – тонкие, латексные, почти прозрачные, – и взяла инструменты. Пинцет блеснул холодным серебром, ножницы щёлкнули, словно челюсти невидимого существа.

– Приступим? – её голос звучал ровно, без тени волнения, будто она собиралась не вскрывать зашитые веки, а сервировать стол к ужину.

– Д-да… – прошептал повар. Горло сдавило так, что слова едва пробивались сквозь спазм. Он сглотнул, но комок в горле не исчезал.

– Предупреждаю. Ей будет больно.

И Лорена принялась за дело.

Каждое движение её рук было точным, выверенным до миллиметра. Она приподнимала узелки, перерезала нити, вытягивала их – медленно, методично, как часовщик, разбирающий сложный механизм. Скрип ножниц, тихий треск рвущейся нити, едва слышный стон жены – эти звуки сплетались в жуткую симфонию, от которой у повара холодела спина.

Жена продолжала стонать – глухо, протяжно, будто из самой глубины её существа вырывался этот звук. Он бросился к ней, обнял, прижал к себе так крепко, словно мог заслонить её от боли своим телом.

– Помнишь, как мы ездили на море? – заговорил он, голос дрожал, но он заставлял себя продолжать. – Ты смеялась, когда волна накрывала тебя с головой… А потом мы сидели на берегу, ели горячий хлеб с сыром… Ты говорила, что это самый вкусный хлеб в мире…

Он гладил её по голове, целовал дрожащую шею, шептал что-то бессвязное, нежное, забытое – всё, что могло бы отвлечь её от этой мучительной процедуры.

Наконец последняя нить была извлечена. Лорена быстрыми движениями легко рассекла рубцы.

Веки жены вздрогнули и чуть приоткрылись, всего на мгновение. И тут же из-под них потекло нечто…

Не кровь... не совсем кровь.

Это было похоже на кровь: густое, насыщенно-красное, с металлическим отблеском. Но оно светилось: тускло, почти незаметно, как угли, догорающие в ночном костре. Свет пробивался сквозь жидкость, создавая иллюзию, будто под кожей тлеет какой-то неведомый огонь.

“Это всё же её кровь. Совершенно точно!” – мысли повара метались, как загнанные звери. ­ “Но почему же она светится?!”

Он хотел спросить Лорену, хотел закричать, потребовать объяснений, но не успел.

Лорена резко поднялась, схватила его за руку, другой рукой поддерживая жену.

– А теперь бегите! – её голос, обычно спокойный и ровный, сейчас звенел, как натянутая струна. – Пробирайтесь через кухню, к северному лифту, оттуда к чёрному выходу из клиники. Его сейчас никто не охраняет. Я пойду с вами. Но лишь до лифта.

– К чёрту! – Вырвалось у повара. Он выпрямился, плечи расправились, будто сбросив многолетнюю ношу. – Не нужна мне такая работа!

В его голосе больше не было дрожи. Только холодная, ясная решимость.

Они побежали.

***

Стремительно направлялись к кухне три тени, скользящие по лабиринту коридоров “Эвтерпы”. Стены, словно сжимались вокруг них, а длинные люминесцентные лампы мерцали с монотонным гулом.

Коридоры были пусты. Ни шороха, ни дыхания, ни случайного взгляда из приоткрытой двери. Тишина казалась неестественной, не покой, а затишье перед бурей. И все же, повар уже начинал верить: возможно, им и вправду удастся ускользнуть. Возможно, этот мир, пропитанный безумием и тайной, наконец отпустит их.

Но кухня встретила их присутствием.

В центре комнаты, у массивного разделочного стола, стояла одна из медсестёр – в резиновой маске, обтягивающей лицо, как вторая кожа, и в чёрных линзах, превращающих глаза в бездонные омуты. Сквозь узкую прорезь маски было видно, как её челюсти ритмично двигаются, она запихивала в рот куски сырого свиного мяса, не жуя, почти не глотая, будто пыталась насытиться одним лишь прикосновением плоти к языку.

Когда беглецы переступили порог, медсестра замерла.

Тишина.

Лишь капли крови с её пальцев падали на кафель – кап… кап…

Потом она подняла голову.

– Что за странная компания, – прошипела она, голос скреб по стенам, как ржавый ключ в старом замке. – Куда собрались? И где швы. В чём дело, Лорена?

Лорена не ответила. Только плечи её чуть напряглись, а пальцы сжались в кулаки.

– Дело плохо. – Тихо произнесла она, обращаясь к повару. – Они могут быть очень агрессивными. Они уже почти не люди…

Медсестра не стала ждать объяснений.

В одно мгновение её фигура исказилась: из-под халата вырвались чёрные, извивающиеся щупальца – не плоть, не мышцы, а нечто иное, будто сама тьма обрела форму и жаждала вцепиться в чьё-то тело.

Лорена шагнула вперёд.

Её руки начали меняться: кожа потемнела, покрываясь глянцевой, почти чешуйчатой коркой, а пальцы удлинялись, превращаясь в когтистые крючья. Лицо осталось прежним – бледное, с тёмными кругами под глазами, – но в глазах вспыхнул холодный, нечеловеческий свет.

– Бегите! – Её голос прозвучал как удар хлыста. – Давай, повар! Спасай себя и жену. А с ней я разберусь.

Повар не колебался.

Он схватил жену за руку, её ладонь была холодной как лёд, но он сжал её крепче, будто это прикосновение могло удержать её в этом мире, и рванулся к выходу.

За их спинами раздался звон бьющейся посуды, треск ломающихся стульев, яростный, нечеловеческий рык.

А повар бежал.

Бежал сквозь коридоры, мимо дверей, за которыми прятались тайны “Эвтерпы”.

Он бежал упрямо, не обращая внимания ни на что вокруг.

Потому что впереди была дверь.

Потому что в его руке была её рука.

Потому что где-то за пределами этого ада ждала свобода.

Жена же с трудом поспевая за ним, движение давалось ей сквозь приглушённый стон, будто само пространство “Эвтерпы” цеплялось за её ноги, не желая отпускать. Повар влёк её за собой по тёмному коридору, где тени казались живыми, а воздух густым, как смола. В полумраке тускло светилась кровь, стекавшая по её щекам из полуприкрытых глаз – не алая, а с призрачным, фосфоресцирующим отблеском, словно в ней тлел неведомый огонь.

Вскоре, повар перешел на шаг.

Они шли молча. Лишь их дыхание, прерывистое и тяжёлое, нарушало мертвую тишину.

Наконец, перед ними возникла массивная дверь северного лифта, ржавая, с облупившейся краской, но всё еще работающая. Повар нажал кнопку, и механизм с хриплым гудением пришёл в движение. Кабина дрогнула, опустилась, раскрыла свои ржавые недра и поглотила измученную пару.

***

Первый этаж.

Тишина.

Они двинулись к чёрному выходу.

Открыв засов железной двери, повар выволок жену на улицу. Свежий ночной воздух ударил в ноздри – густой, напоённый запахом влажной земли и далёких луговых трав, словно сама природа выдохнула с облегчением, принимая их в свои объятия. Они свернули с асфальтированной дорожки, покрытой пятнами мха и трещинами, и повалились вдвоём на траву.

Трава оказалась неожиданно мягкой, живой, пульсирующей под ладонями, будто дышащей в такт их измученным сердцам. Капли росы, словно осколки звёзд, осыпались на их одежду, оставляя холодные, почти обжигающие следы.

Над клиникой зависла сияющая полная луна, огромная, янтарно-золотистая, очень похожая на прекрасный омлет, который он столько лет готовил для жены. Её свет разливался по земле маслянистым сиянием, превращая мир в причудливую смесь реальности и сновидения. Тени от деревьев извивались, как живые, а вдали, за оградой, шелестел невидимый лес, будто перешёптываясь с ветром о тайнах, которые никогда и никому не суждено узнать.

Повар осторожно повернул голову жены к луне. Её веки дрожали, полуоткрытые глаза всё ещё сочились светящейся кровью, но в лунном сиянии она, казалось, впервые за долгие месяцы увидела что-то помимо тьмы.

И вдруг – совершенно внезапно – она засмеялась.

Это был тихий, прерывистый звук, похожий на треск сухих листьев под ногами, но в нём было нечто подлинное, нечто живое. Смех нарастал, становясь всё громче, всё искреннее, пока не превратился в поток чистого, почти детского восторга. Она смеялась, запрокинув голову к луне, и её волосы, когда-то безжизненные, теперь трепетали, будто подхваченные невидимым ветром.

Повар замер, не веря своим глазам. Он прижал жену к себе, чувствуя, как её тело дрожит не от боли, а от какого-то неведомого, но блаженного возбуждения. Её смех был как ключ, открывающий дверь в мир, который он давно считал потерянным.

– Ты видишь? – Прошептал он, едва сдерживая слёзы. – Ты видишь это, любимая?

Она не ответила, но её смех стал еще звонче, будто она таким образом разговаривала с луной, с травой, со всем миром, который наконец признал её существование.

А за их спинами, сквозь приоткрытые окна кухни на четвёртом этаже клиники, доносились отголоски продолжающейся битвы – звон бьющейся посуды, шипение, хриплые вскрики. Но здесь, под луной, всё это казалось далёким, незначительным.

Здесь было только двое: он и она. И свет, который, возможно, впервые за долгое время, не был светом безумия.

Съеденный сумерками

Меня съедают сумерки. Сумерки, в которых словно в море, тонут корабли моих мыслей. Где-то рядом бродит Смерть. Но она бродит вокруг каждого из нас с самого нашего рождения. Что уж тут поделать…

За окном стена, она полосатая и оклеенная бестолковыми баннерами. За стеной парковка. Тачки там стоят преимущественно дорогие, потому что многоквартирный дом, в котором я живу, совсем новый. На нижних этажах этого дома располагаются студии – узкие клетушки, где в принципе жить не так уж и плохо, но только если ты один. А вот примерно начиная с четвертого этажа студии сменяются просторными квартирами. Стоят такие квартиры немало, и на парковке стоят машины именно владельцев этих квартир.

На самом деле всё это обычные люди, и живут они в обычных квартирах. И так же, как и меня, по вечерам их съедают сумерки, пусть даже большинство из них этого и не замечает. А еще, так же, как и мне, им снятся сны, пусть даже большинство из них их не запоминает. И в этих снах, именно в тех, которые они не запоминают, эти люди, так же, как и я, бродят по бесконечным больничным коридорам, живут в скромно обставленных палатах, играют в шашки или в карты со своими соседями по палате. Старые койки скрипят под ними, а медсестра, которая должна сделать инъекцию целебного препарата, уже идёт…

Я очень часто ощущаю присутствие этой медсестры, даже когда не сплю, она стоит у меня за спиной и держит шприц наготове. Я должен лишь согласиться на укол. И что же со мной тогда станет? Может-быть, однажды я просто не проснусь? Кто знает…

Сумерки уже почти съели меня. Они откусили мои руки и ноги, они обглодали мои ребра, они смакуют мой мозг. Вот и весь тебе человек. Вроде как что-то великое, а вроде и призрак… Без пяти минут воплощенная смерть.

Человек лишь объединение некоторых вещей, которые запросто могут распасться и по отдельности ничего из себя не представляют. Есть плоть и мечты. Что из этого важнее? Конечно же мечты! В мечтах намного больше человеческого чем в костях под кожей. И в то же время, когда человек предает своего ближнего, это тоже абсолютно по-человечески. А вот когда он его спасает, он уже превозмогает свою природу.

Вот я и съеден. Пора облизать свои кости, просто облизать, ведь сумерки не оставили мне ни клочка мяса. Облизать свои кости и отправляться спать. Ведь во сне меня уже поджидает та самая медсестра со шприцом наготове. Она сделает мне инъекцию, а потом мы будем с ней долго говорить, после чего я буду играть в шашки со своим соседом по палате. А потом, глядишь, меня и выпишут… И мне совершенно все равно, где настоящая реальность, там или здесь. Всё равно…

Дом тысячи птиц

Я так давно не был кем-то или чем-то. Даже собой я очень давно не был. Порою мне казалось, что я лишь бесплотный дух, в темной степи летающий меж забытыми деревнями. Но то всё были лишь сны. Тяжелые сны перед светлым пробуждением.

Однако, пришло время последнего сна. В том сне я уже начал обращаться в человека. И человек этот стоял перед большим двухэтажным домом с высокой покатой черепичной крышей. Черепица этого дома дрожала, казалось, будто на улице бушует ураган, что вот-вот снимет её. Однако никакого урагана не было. Черепица дрожала словно сама собой, но и это было не так. Под покатой крышей, на чердаке дома была тысяча птиц, и птицы эти жили и бесновались там. Вскоре я увидел, как вереницы птиц поочередно вылетают то из-под какой-нибудь одной, то из-под какой-нибудь другой черепичной плитки. Вереницы птиц то вылетали, то залетали обратно, и от этого казалось, что крыша дома будто дышит множеством пор. Благодаря этому дом выглядел удивительно живым и красивым. Под ясным голубым небом он казался мне каким-то чудом, сказочным симбиозом соединённых воедино небес и земли.

Я не пытался приблизиться к дому. Ведь всякому известно, что к любому чуду приближаться опасно, оно может либо исчезнуть, растворившись в ткани сумрачного бытия, либо убить тебя. Таковы уж свойства всех чудес, на них можно лишь смотреть, и касаться только сердцем.

Но дом отпечатался в моем сознании ярким образом. И когда всё вокруг поглотила тьма, я помнил о нём. Я помнил прекрасное последнее сновидение о доме тысячи птиц.

Я помнил о нём, и мне так хотелось вновь стать человеком! Я желал стать человеком именно потому, что увидел этот дом. Он мне напомнил о чудесах, которые являются к тебе, когда ты человек. Живой человек, а не бесплотных дух, больная тень.

Кем я был до своего пробуждения? Чем-то ужасным в своей мертвости… Чем-то невыносимым для самого себя. Но вдруг на чердак дома влетела тысяча птиц, и шумной стаей те птицы обосновались там. Теперь они кричат… И я кричу вместе с ними, вновь обращаясь в человека.

Аномалия

В нашем саду росло большое ореховое дерево. Оно было старше меня, я вырос под его сенью.

Одой стороной своей широкой кроны оно смотрело на необъятный луг, простиравшийся за нашим огородом, другой стороной оно смотрело на наш дом, третьей стороной на старую заброшенную больницу в нашем поселке…

Когда я смотрел на это дерево из окна своей комнаты, оно казалось мне надежной спиной великого стража, который защитит нас от всего и который знал каждого члена нашей семьи лучше, чем мы сами знали себя. Когда, весной по утрам, прогуливаясь по лугу я смотрел на это дерево, оно казалось мне теплым темным облаком, предвещающим веселую грозу… А вот когда я подходил к своему дому со стороны больницы, я видел лицо дерева, состоящее из переплетения ветвей и листьев. Лицо вырисовывалось из кроны… Суровый и мудрый лик старца… Но в глазах была ласковость, настоящая отцовская ласковость…

Я и не подозревал, что столько расскажу об этом дереве. Видимо я слишком сильно любил его.

В один прекрасный день под этим деревом образовалась аномалия…

Я шел по саду, и приблизившись к дереву увидел круг серой, повявшей, будто бы отравленной чем-то травы… Круг был идеально ровным, и внутри него, на серой траве в беспорядке, корешками вверх, лежали какие-то открытые книги.

Что за книги?

Возможно, это книги моего отца? Или это мои книги?

Я с детства любил читать. Я любил поглощать хорошие истории. Я был отличным потребителем историй. Я был даже жаден до историй! Возможно, что это было моим единственным пороком…

Я вошел в круг, дабы ознакомиться с книгами. И тут же утренний свет вокруг померк, я словно бы стал слепнуть и на тело навалилась чудовищная слабость… Я не мог… Я ничего не мог сделать, и стал просто медленно оседать на серую траву. И вот лицо мое опустилось в серые стебли рядом с раскрытыми книгами. И все-таки, что же было написано в этих книгах? Что же там было…

Слабость разливалась по моим мышцам. Я словно проваливался куда-то, постепенно теряя себя…

***

Очнувшись в своей комнате, я долго лежал и смотрел на полки с книгами. Внизу, где находились гостиная и кухня было шумно…

Я глубоко задышал.

Неужто это такой утренний сон мне приснился? Похоже, нужно поменьше читать мистических страшных историй на ночь.

Я медленно поднялся с кровати чувствуя себя превосходно. Совершив небольшую зарядку, я ощутил себя еще более прекрасно. Я всегда внимательно относился к своему телу и делал зарядку каждое утро. Я просто не мог обходиться без зарядки!

Спустившись вниз, я обнаружил в зале длинный стол, уставленный огромным количеством тарелок со всевозможными блюдами. За этим столом сидело множество моих родственников. Все родственники, которых я знал и все, которых не знал, живые и мертвые. Они все сидели за столом и не прикасаясь к яствам читали серые книги… Никто из них не смотрел на меня…

Живые и мертвые… Живые и мертвые…

Мне стало страшно. Все здесь было не так. Не было у нас в доме никогда такого длинного стола, и скамеек таких не было. И портретов таких на стенах…

Живые и мертвые…

Я побежал обратно на второй этаж дома, а там, по комнате отца и прочим другим комнатам ходил огромный прозрачный тигр. И отец жался в угол, пытаясь укрыться от этого тигра…

– Беги! – Закричал он мне. – Беги в сад! Обратно в круг под нашим деревом. Хотя бы ты должен вернуться домой…

Прозрачный тигр набросился на отца.

Я не помнил себя от страха. Но последние слова отца, последний его крик, словно вонзился мне в мозг. И я побежал. Перелетая через несколько ступенек разом, я промчался вниз по лестнице. Все мои родственники, мертвые и живые, уже не читали книги, но смотрели на меня. Я пробежал мимо. Распахнул дверь и вырвался на улицу. Воздух здесь был горьким и серым. Бежать по саду было тяжело. Хищные цветы пытались дотянуться до моих ног, и вскоре щиколотки и голени оказались все в крови…

Под ореховым деревом, среди моря серой травы виднелось яркое зеленое пятно, и раскрытые книги, лежащие корешками вниз… Страницы книг, обращенные к небу которого не было, оказались пусты…

Приблизившись к кругу и войдя в него, я вновь ощутил слабость, и снова упал без чувств на траву…

***

Пора просыпаться… И пусть отца моего больше нет, но я проснусь снова в своем мире, где живые будут живыми, а мертвые мертвыми…

Мой отец погиб сожранный прозрачным тигром. Но… Со мной остались мои книги и мое ореховое дерево. А значит, я все еще смогу жить…

Я все еще могу жить и потреблять истории!

Холодильник

Сегодня я должен проникнуть в Холодильник.

Это будет непросто. Мне нужно на полной скорости пронестись по поселку, изменчивому как небо во сне. Дома будут корежиться, птицы, рассевшиеся на проводах линий электропередач, будут превращаться в чудовищ… Люди… А вот людей там не будет. Люди попрятались в своих домах. Люди на улицу и носа не кажут. Что ж. Тем мне проще…

И вот, развивая немыслимую скорость, я несусь по поселку. Вниз по улице.

Дороги тут необычайно чистые, местами даже асфальтированные, без ухабов и колдобин. Я поражаюсь этим дорогам. Я влюбляюсь в эти дороги. Я… Я пролетаю несколько домов одним махом. Что за скорость. Что за животная мощь!

И вот я на окраине поселка. Иду по ледяной дороге к дверям Холодильника. Ноги скользят по белому льду. Я берусь за ручку и открываю дверь. Как же давно я тут не был. С тех самых пор как меня и моих товарищей сгноили здесь заживо…

Сейчас Холодильник выглядит удивительно чистым. Здесь даже не холодно. Да и вообще это больше не Холодильник. Это место переделали под склад. И сейчас тут хранится всякий хлам. Старые компьютерные клавиатуры, заводные мыши, шкафы советского образца, куча картонных коробок. И ни одного трупа… Ни меня. Ни моих товарищей.

Я останавливаюсь и сажусь за стол. Я начинаю вспоминать. Мы были обычными солдатами и мечтали поесть теплой каши и мяса после задания. Командир привел нас сюда. Я помню слои намороженного льда со снегом на стенах. Я помню белый холод. Здесь тогда тоже было полно хлама. Но хлама мясного. Мы должны были отыскать что-то. Металлические жетоны наших павших врагов… Как глупо… Зачем нашему командованию нужны были их жетоны? И как же мы тогда не поняли? Теперь мы все мертвы. Мои товарищи, обманутые и побежденные, пошли дальше. Через туман к свету. А я остался, чтобы отомстить.

Ведь нас так подло обманули. Мы просто стали им не нужны.

Я убью их всех. Ведь теперь я – стремительный смертельный холод.

Он заходит в Холодильник. Один из моих командиров. Он видел сегодня дурной сон. Я читаю это в его мыслях. Он творческая личность и хочет его записать в одной из своих тетрадей. Но сегодня лишь я запишу его смерть.

Я вцепляюсь ему в глотку, и он даже не успевает закричать. Горло его леденеет. Пот на висках превращается в иней. Желе глаз стекленеет. Теперь он такой же мертвец как я и мои товарищи. Его изумленный, не понимающий ничего дух шарахается от меня. Пусть летит своей дорогой теперь. Ему никогда не стать подобным мне… Он слишком слаб…

Я же останусь в Холодильнике. Они будут входить сюда один за другим и умирать. И так будет до того времени, пока никого из них не станет…

Я останусь здесь, вместе со старыми компьютерными клавиатурами, с заводными мышами, с ветхими советскими шкафами, с картонными коробками…

Я – стремительный смертельный холод, и я счастлив…