Стена напротив

Глава 1

— Знаю, вы меня видите... — произнес я полушепотом, всматриваясь в темнеющий квадрат дверной рамы.

Не знаю, есть ли смысл, предупреждать их об этом, но так я чувствую, что попытался хоть как-то взять ситуацию в свои руки.

Это началось несколько недель назад, в одну из систематических попоек в одну харю до потери сознания. Каюсь, пью много, но не от хорошей жизни, и не в вине стоит искать истину случившегося в ту ночь. Не в вине, но в дешевом разбавленном пиве. Я сосал, как младенец сиську мамки, карею пивную бутылку за кухонным столом. Свет уличного фонаря закрадывался из грязноватого окна в мою обшарпанную однушку неслышной поступью.

Я хлебал пиво, как всегда, до потери пульса, как мой папаша-алкаш когда-то давно. Он возвращался с какого-то празднования, вроде со встречи выпускников, вместе с нами на заднем сиденье (он взял нас с матерью, на кой черт, с собой) и ударил по газам по встречной. Была глубокая ночь, помню ослепительную вспышку фар и на этом все. Из той автоаварии спасся только девятилетний я. Врачи назвали это чудом. Несколько лет назад я чудом выжил снова, а вот моя беременная жена и двое друзей, отмечавших в ту ночь годовщину свадьбы, нет. И память с тех пор возвращает меня в этот судьбоносный миг снова и снова.

Вспышка фар.

Мои руки на баранке руля — орудия убийства в окровавленных ладонях.

Нечленораздельные крики жены и друзей на заднем сиденье... Ох, Аленка, прости меня хотя бы ты, ведь тебе теперь-то все равно, но сам себя не прощу.

За окном не на шутку разгулялась гроза, и затараторил весенний дождь в окно, а я от неожиданности вырвался из горьких дум и опрокинул бутылку неловкими пальцами, расплескав содержимое. На скатерти раньше были изображены премерзкие котята-персы в плетеной корзинке, но теперь они истерлись, перестали быть видны, и пиво покрыло стол неправильным кругом лужи мочевого цвета поверх их едва различимого контура, схватывая каждую крошку позавчерашнего ужина, и затекла под растопыренные пальцы.

Я дернул рукой, вскочил как ошпаренный с табуретки, опрокинул ее набок, махнул к кухонной раковине через всю комнату и включил горячую воду. Я тер и тер руки, пытаясь соскоблить с них клейкую мочу пива, ощущение несуществующей крови жены и друзей на своих ладонях и пузырящуюся от горячей воды кожу, как были стерты временем те котята со скатерти. Возвратившись за стол и, сложив перед собой красные, как седалище павиана, руки ладонями вверх, я стал вспоминать те годы с Аленой, когда не нуждался ни в пиве, ни в утешительной «порке» горячей водой.

— Сань, прекрати немедленно, — запротестовала она, когда я, подкравшись сзади, прыткими руками ухватился за сиськи, стаскивая чашечки бюстгальтера вниз. — Прекрати немедленно, лифчик новый купишь.

— Куплю, конечно. Ну, покажи мне своих хрюшек.

— Больной ты что ли... хватит их мять, это больно вообще-то.

— Сначала больно — потом приятно.

— Дурак ты, Саш, дурак ты и есть дурак, — констатировала Аленка.

Веснушчатое лицо засияло стыдливым румянцем, а волосы налипли на лоб и покрасневшие щеки случайными пружинами...

Воспоминания рассыпаются в труху, я снова не успеваю взглянуть жене в лицо. Я уже и забыл, как она выглядела, ведь избавился от всех фотографий, а мозг слил в унитаз вместе с недопереваренной пищей и пивом.

Протер глаза, сняв с ресниц капли горьковатых слез, тогда-то я и увидел это...

Свет уличного фонаря задевал стену напротив раскосым прямоугольником. В середине квадратного полотна облупленных, местами отошедших и вспученных нарывами, обоев совковых времен с бежевым рисунком виднелось накапавшее с потолка, очевидно через дырки в крыше, пятно, напоминающее одну из пятен Роршаха.

Вроде обычное пятно, вон, их миллионы, миллиарды на обоях, потолке и полу, желтоватые, темноватые, клейкие пятна от пролитого лимонада когда-то давно прошлым жильцом. Но именно это самое пятно чем-то отличалось от всей этой инсталляции несовершенства. Оно притягивало взгляд, я не мог от него отвернуться, так и просидел несколько часов к ряду, глядя в запятнанную стену.

Встряхнув головой, я направился в ванну, умылся, а затем и лег спать.

Всю ночь меня донимали дурные сны про тот вечер, когда я, как единственный непьющий в компашке друзей и жены, сел за руль автомобиля и газанул в полнолунную ночь.

Утром я проснулся с раздутой головой и чувством чьего-то взгляда на себе. Я не успел и мыслью пошевелить в мозгу, как явственно осознал, кто же смотрит на меня в столь ранний час в пустой квартире на третьем этаже.

Я вытаращился в стену, в причудливую анатомию борозд и обрывков обоев, в буквальном смысле лобызая взглядом каждую бессмысленную завитушку этого пятна, словно это соблазнительный стан любимой женщины. Вода из сгорбившегося крана капала в пирамиду немытых тарелок, топот детских ног соседей выстукивал по моим ушам отбойным молотком, а бибикающий зов автомобилей, уже вставших под окном непроходимым затором, выстреливал в виски. Но я не мог отвернуться от стены или вообще пошевелиться, чтобы разорвать нашу связь.

Не помню, как мне удалось отвести глаза, но я все-таки пошел на работу. Работал я в продуктовом магазине грузчиком. И даже там, пока таскал тяжести туда да сюда и занимался привычным делом, оно таращилось на меня прямо через крышу магазина и здания улиц, через слои конструкций атомов, словно это прозрачный эфир, а не кирпич и не шифер. Для пятна любая преграда была проницаемой дымкой, и через все это оно уперто глядело на меня, вонзаясь в душу нескончаемым интересом, заставляя меня ощущать себя под софитами и камерами какого-то реалити-шоу. И чувствовал себя беспричинно виновным. Но перед кем?

— Сань, ты чего сегодня рассеянный? — пожурил меня Лешка, с которым я и работал на пару. — Ну, ты опять не туда ставишь эти коробки, я же сто раз тебе говорил...

Я поддакивал, кивал и глядел в складской угол, откуда ощущал на себя взгляд стены.

Рабочий день завершился, я спустился в подземку метрополитена. На подземной станции мимо меня проносились набитые битком вагоны поездов и сумасбродные люди в пасмурных одеждах. Я совершенно не различал их лиц, на них были словно прилеплены бумажные стикеры с детскими каракулями смайликов. Один улыбался, другая смеялась как гиена, третий задумчиво таращился на экран телефона, в позе скульптуры мыслителя... для меня они отличались только параметрами элементарной мимики, и все равно сливались в одну безынтересную кашу серости и однообразности.

Мне не было никакого смысла скрываться от стены и не идти домой... ведь она все равно смотрела на меня, и на работе, и на унитазе, и во время еды, и пока сплю, и даже когда мастурбирую. Глядела на меня и звала глядеть на себя, она тянула взор к себе, будто бы в глаза воткнулись невидимые рыболовные блесна. Покупать еще пива я не стал, понадеялся на то, что «мания пятна на стене» — следствие пагубного воздействия алкоголя и не более того.

Дома мне было непривычно тихо, как бывает перед тем, как что-то случается в кино, когда я, наконец, вставил ключ в замок двери и вошел внутрь. Я был не один, я чувствовал это, теперь в однушке нас стало двое, я и стена напротив моей кровати. Протянув вперед руку, я подошел к стене и коснулся ее.

Ничего.

Полночи я сидел на кромке кровати и глядел выпученными, как у рыбы, глазами в стену, стараясь постигнуть тайну божественного смысла этого диковинного пятна.

На следующее утро проснулся и сразу взглянул на стену.

— На что оно похоже, как думаете? — спросил я соседку тетку Зою спустя пару часов.

— На какую-то птицу, точно, — не вполне твердо произнесла она, склонившись лицом к как-то перемененному за ночь пятну.

— Теть Зой, ты ошибаешься, — сказала молоденькая мамаша с ребенком на руках, Леночка. — Это дерево, очевидно, дерево.

— Ой, сама ты дерево, Лен, а это птица... или автомобиль.

— Да что же это за хрень? — спросил старый муж бабы Любы с первого этажа.

Пятно за ночь заплыло новыми завитками по краям темнеющего контура и увеличилось в размерах. Все утро выходного дня ко мне в гости захаживали соседи со всего нашего дома: скучающие пенсионерки, мамаши с детьми и их мужья, и каждый из них видел в этой бессмысленной организации капель и разводов свой неповторимый смысл. Отвратительное насекомое, рыбьи внутренности, уличный переулок, детские игрушки, яблочный пирог, дым, какое-то лесное животное или звездное небо — многоуровневая совокупность интерпретаций.

Скоро я перестал пускать любопытствующих соседей себе в квартиру и притворился, что меня нет дома.

Солнце неумолимо опускалось за городской горизонт высотных зданий, раскидывая по улицам мрачные тени.

Отдаленно слышались заливистые мигалки полицейских машин, вечерняя прохлада заползала мне в приоткрытое окно через москитную сетку вместе с запахами сирени и замаянного за день города. Весь оставшийся выходной я просидел без еды и воды, вперившись в молчаливую стену, как когда засматривался часами напролет мелькающими фейерверками пикселей телепрограмм телевизора после работы. Бесконечная вереница телесериалов про быдло и их разукрашенных как клоуны-дальтоники лярв, комедийных отрыжек и прочего TV-шлака для разжижения усталых от работы мозгов больше не заинтересовывала меня так, как стена в цветочек.

Ночь наступила незаметно, я и моргнуть не успел, как город окрасился в серо-лиловые тона. Свет уличного фонаря лег на мою стену косым прямоугольником, выделив пятно ярче на желтоватом фоне.

Зазвонил мобильный телефон, на экране отобразился номер Лешки.

— Слухай, Сань, — сразу заговорил он, не дав мне и «алло» вставить. — Я почему-то ни о чем больше думать не могу, после того, как ты мне фотку стены сбросил... До меня вот только что дошло, на что твое пятно похоже.

— Ну и на что же?

— На лицо, Сань. На человеческое лицо.

Мой бегающий взгляд по-новому упал на разливы пятна, вот я разглядел глаза, приплюснутый нос, раскрытый в гримасе ужаса рот. О, боже...

— Сань, ты там?

— Да... все нормально, — ответил я.

Перед сном я наглотался седативного, чтобы задавить манию преследования, и лег в кровать, накрыв себя воняющим плесенью нестиранным одеялом с головой, как ребенок, пытающийся спрятаться от монстра из шкафа.

Следующие несколько недель ничего сверхъестественного со мной особо не происходило, хотя отвратительное ощущение чужого взгляда не покидало меня ни на миг. За своими четырьмя стенами я ощущал себя рыбкой в аквариуме, на которую смотрят сквозь аквариумное стекло злые умы из некого застенного мира. Когда все мало-мальски в моей разрушенной жизни устаканилось, я снова начал пить как заправский алконавт. Один я больше не пил, пили мы с Лешей после работы несколько раз на неделе, и в последний раз после очередной буханки я лежал в постели, кое-как добравшись до дома, и почему-то долго не мог заснуть, хотя обычно от трех-четырех полторашек меня отрубает нахрен почти сразу.

Наконец-то, я ненадолго уснул, но проснулся от внезапного раздражителя: едва слышного бормотания под самым ухом, неразборчивого потока несуществующих слов, захлебывающихся в квакающем дыхании, как при беге трусцой. Естественно, от этого мой сфинктер съежился до точки карандашного кончика, а по рукам пошли мурашки.

Я отважно раскрыл глаза, снял с головы одеяло, и привычный свет уличного фонаря явил мне абсолютный ужас — отдаленно лишь напоминающее человеческое нечто с матово-черной кожей в зернышках звезд, прилипшее к обратной стороне стены в оранжевом вихре потустороннего мира. Оно омерзительно хлопало большегубым ртом, отрыгивая непонятные мне слова... Кощей с выступающими отростками из-за спины ног коленчатого кальмара дрыгался в конвульсивном брейк-дансе, но малюсенькие зрачки на вспученных глазных яблоках не двигались, а неотрывно смотрели мне прямо в мои глаза, следили за каждым моим движением. Они смотрели на меня даже сквозь мои смеженные от страха веки, от взгляда этих глаз нельзя было спрятаться.

Оно касалось стены ладонями, оставляя на ней туманные отпечатки трубчатых пальцев в гное и струпьях, клубы пара вырывались из квакающего рта, налипая белым следом на прозрачной границе меж мирами.

Наутро сбегал в строительный магазин и заклеил стены новыми обоями.

Через неделю мы встретились с Лешей еще раз в кафе.

— О, нет, я больше не пью, — заявил я, когда официант спросил, что мы будем, и друг ответил за двоих, что две пинты чешского козла.

— Ты это сейчас серьезно, да? — спросил он.

— Ага, — усмехнулся я, сам не веря в то, что это сказал, и повернулся к официанту. — Воду, минеральную, с газом.

Официант ушел, и мы начали долгий разговор о всякой ерунде, о спорте, о телесериалах, о политической ситуации на ближнем востоке, но очень быстро нам стало не о чем разговаривать.

Обычно мы много пили вдвоем и чесали языками с утра до вечера, но не теперь.

Он допил свое пиво, я свою газированную воду, и мы разошлись.

С того момента он дважды звал меня к себе на хату бухать и обсуждать все на свете, но я больше не соглашался, и так мы перестали быть друзьями.

— Я знаю, вы меня видите, — произнес я второй раз, прежде чем, наконец, войти.

Была ночь. Я вошел внутрь, нащупал рычажок выключателя, включил свет в комнате и столкнулся лицом к лицу со стеной.

Спустя несколько дней пятно появилось на том же месте, где было на старых обоях... Но оно увеличилось и как-то вытянулось к полу вниз от центра стены, и оно было не единственным: по бокам от него появились еще новые пятна, и каждое яростно взирало на меня нарисованными дьявольским пальцем глазками.

Когда эта странная эпидемия захватила всю стену, я съехал с квартиры.

Какое-то время я жил в съемной хате на другом конце города, но ощущение, что на меня смотрят, все никак не отпускало, и я решил, наконец, действовать, а не сидеть, сложа руки. Я встал перед стеной, она смотрела на меня, а я на нее. Замахнулся кувалдой. Ударил.

Каменная пыль кропила мне лицо как вода, рассыпаясь мелкими градинками.

Я кричал, бил стену.

А затем... раздалось гнилое чмоканье, будто бы с обратной стороны стены находился какой-то переспелый овощ.

Я бил, а в нос мне летела пыль, мерзостный аромат тысячи трупов и затхлая болотистая амбра. Я бил по отвратительно чмокающей стене до тех пор, пока соседи не вызвали ментов.

С той ночи прошло немного лет, тот уже дом снесли, а моя жизнь начала налаживаться, ведь я окончательно перестал пить и жалеть себя.

Сентябрь 2017