Старое Поле

Дама в белом

Стук в дверь. Настойчивый, громкий.

Никто и ничто не должно потревожить мой покой, не должно разрушить неспешный ритм моей затворнической жизни! Я не намерен реагировать на стук и открывать дверь кому бы то ни было.

Затворникам прошлых столетий освещали книжные страницы своим тёплым светом зажжённые восковые свечи, чадящие копотью. Для меня же холодным светом пронзал темноту монитор компьютера, на котором демонстрировалась очередная страница электронной книги и перекрывающее её окно браузера с открытой в нём статьёй о паранормальных явлениях. Что-то, безусловно, меняется (зачастую – не в лучшую сторону), но природа человеческая остаётся неизменной. Особенно природа "отшельников".

...Стук повторяется, звучит настойчивее. Кажется, будто это стук не в дверь, а звонкий удар чего-то металлического об пол.

Игнорируя его, я с трудом отрываю прилипшую ко столу кружку, оставившую после себя очередную окружность кофейного цвета и происхождения, ужасно липкую от избытка сахара, бывшего в образовавшем её напитке (увы – напиток кончился, так что мне оказалось нечего пить из оторванной кружки). Такими окружностями покрыта почти вся поверхность стола. Они соседствуют с разноцветными окружностями поменьше и чёрными бесформенными разводами – неизменными следами творческого процесса, образованными акриловой краской из множественных баночек и тюбиков, брошенных здесь же, посреди стола, вместе с истрёпанными старыми кистями.

Мой взгляд поднимается на стену, к которой придвинут этот многострадальный рабочий стол. Иглами к обоям на ней прикреплены мои рисунки. Когда-то рисунки и картины мои представляли из себя исключительно изображения старых зданий и построек – покосившихся от времени куреней и ветровых мельниц, жилых и торговых домов в архитектурных стилях классицизма и модерна. Если не считать, конечно, редкие пейзажи, написанные на пленэре... Это "когда-то" было отвратительным временем! Ведь тогда я ещё не повстречал Её!

Определённо, рисунки те уступали портретам, изображающим Даму в белом. Однако теперь их сменили подлинные шедевры, высоко оцененные кругом художников, в который я вошёл, благодаря демонстрации этих творений, и который я из-за них же покинул. Разумеется, до того, как я стал выставлять Её портреты, присутствовал на собраниях круга я лишь пару раз в месяц, находя для себя большим испытанием душевных сил его посещение. Я опущу тот факт, что любое скопление людей вызывает во мне неодолимое желание занять оборонительную позицию или спрятаться от него, а каждый контакт с другим человеком требует от меня напряжения всех внутренних сил, неизменно влекущего истощение, ибо приятных людей в современности я нахожу крайне мало. Ведь дело вовсе не в этом факте. Душу мою терзало то, что каждая третья выставленная художниками круга картина была связана с концепция модернизма. Среди членов круга нашёлся даже полоумный ценитель кубизма, восхищавшийся конструктивизмом панельных домов, их "строгой простотой". И этот примитивный извращенец, сводящий всё к кубам, к геометрическим фигурам, каждое место, каждое здание и каждого человека приводящий к неестественной для него форме с прямыми углами, посмел именовать меня больным и одержимым, рассматривая мои полотна!

Кроме того, нашлись в клубе ценителей живописи и другие критики, нашедшие мои работы "однообразными"! Быть может, будучи автором их, я и предвзят... Но как они не могут заметить того, что Она всегда различна на них? Как они не способны оценить то богатство приёмов, что применены, дабы передать Её нечеловеческую красоту? Вот, к примеру, в рамку помещён и украшает надкроватное пространство выполненный по вдохновению карандашами всего двух типов – ТМ и 4М – рисунок, изображающий Её такой, какой Она предстала в первую нашу встречу, особенно памятную мне...

В тот день я решил посетить, находясь в поисках вдохновения, здание старой таможенной заставы с его петляющими подземными лабиринтами. Первозданность этой крепости в чём-то дополнялась, а в чём-то разрушалась устроенной в здании музейной экспозицией. Особенно ослабевало дыхание старины из-за резкого запаха духов и взмокших под палящим южным солнцем тел многочисленных туристов и туристок, их бесконечного галдежа ни о чём и полного отсутствия подлинного интереса к посещаемому месту. Щелчки затворов фотоаппаратов свидетельствовали о краткости памяти посетителей музея, неспособных сохранить ценность увиденного иначе, кроме как запечатлев его на плёнке или в виде набора цифр в карте памяти. Прикрыв глаза, я подумывал о том, что куда больше я желаю услышать лязг затвора упрятанной за толщей стекла витрины берданки.

Едва ли кто-то из этих зевак знал (или хотя бы уносил новое знание в памяти после посещения музея) о том, что казачьи курительные трубки именовались "люльками", о существовавших параллельно на Дону русских и казачьих таможнях, да о других обыкновенных вещах, поведанных утомлённой безразличием слушателей экскурсоводом. Из всей толпы только пара школьников заметила на стене копию петровской "Табели о рангах" и принялась тыкать в неё пальцами, что-то неразборчиво повизгивая при этом, из чего разобрать можно было только то, что они проходили её в школе. "Проходили" - какое удачное слово! Не "изучали", не "исследовали", а именно "проходили"! Они проходили мимо собственной истории, беспечно, не заостряя своего внимания, как спешащие и безразличные ко всему суетливые прохожие, толкающие сограждан и гостей плечами, топчущие пробившиеся через асфальт одуванчики и харкающие на цоколи шедевров архитектуры.

Куда больше, чем наследие предков, прохожих, заглянувших в крепость-музей, влекли небылицы о "Даме в белом", которые начал плести смотритель музея. Следует сказать, что это они же и окрестили слова смотрителя "небылицами". Моя же творческая натура, не раз находившая вдохновение в преданиях и легендах, не отвергала мистику, а миф находила неотъемлемой частью реальности. В высшей степени сосредоточенно я слушал рассказ очевидца, которому открылась Она, подвергая слова сомнению, но и не отказывая им в претензии на истинность.

Смотритель утверждал, что в конце своего рабочего дня он по обыкновению совершал обход музея. Проходя по выбеленным коридорам, осматривая казематы старого фортификационного сооружения и выключая искусственное освещение в них, он заметил, как позади него вновь появился источник света, но куда более тусклого, чем даёт привычная лампочка. Обернувшись, смотритель опешил, ведь перед ним стояла женщина, чья кожа и волосы были белы, как семикаракорский фаянс. Её белое длинное платье, чьи края колыхал ветер, которого не должно было быть в подземелье, мерцало светом, пришедшим явно из иного мира...

На повторяющиеся друг за другом вопросы слушателей о том, что же было дальше, работник музея смущённо откашливался и отвечал, что призрачная Дама просто исчезла перед ним, после чего устало потирал глаза. Мне хватало проницательности понять, что неподготовленный к подобному и наверняка атеистичный смотритель попросту потерял сознание в тот момент, а теперь сам перед собой отрицал, что встреча с Ней происходила, не стесняясь однако хвалиться происшествием с другими.

"Я в такую чертовщину не верю! Нету никакой загробной жизни и призраков!" - подтвердил мои догадки о его мировоззрении смотритель музея. - "Но что я тогда видел – ума не приложу! Может, разыграл меня кто? До меня, говорят, тут байку про дочку дворянина какую-то, в стенах замурованную, предыдущий смотритель всем травил".

Разумеется, никаких подробностей этой "байки" нынешний музейный смотритель не помнил и не попытался он разузнать новых сведений, даже столкнувшись с неведомым призраком фортификационного сооружения непосредственно. Слушатели его рассказа вздыхали и охали, выражая шок, более из приличия, чем от того, что в самом деле его испытывали.

Когда экскурсия завершилась, я ещё долго бродил по коридорам подземелья таможни. От выбеленных глиняных стен исходил влажный холод. Издалека доносился шум толпы, жадно начавшей осаду сувенирной лавки и расчехлившей кошельки или же взявшей на изготовку банковские карточки. Прежде чем покинуть посвящённый таможенному делу музей, она считала обязанной разжиться магнитиками с изображением земляной крепости на холодильники. Я же мог спокойно осматривать закрытые решётками казематы, в воображении своём разыгрывая сцены из жизни таможенников. Скрип контаря, на который мужики вешают некий мешок, тужась из-за его веса, или звуки чистки оружия шомполом звучали в моей голове, стоило мне представить времена, когда таможня была ещё действующей.

Но насколько бы не была развита моя фантазия, Она не могла стать её порождением. Ни одна слуховая галлюцинация не могла так достоверно передать женский стон, полный утомлённости, раздавшийся позади меня, от которого внутри меня всё сжалось. Я обернулся, уже догадываясь, что мне суждено увидеть, и обнаружил позади женщину, облачённую в длинное платье с широкой юбкой и тесно облегающим торс сильно декольтированным корсажем. В незатронутой искусственным освящением части коридора, где стояла Она, Её волосы, Её кожа, Её одежда испускали холодное белое свечение, подобное люминесцентному. Она скрывала своё лицо ладонями, будто плачущая или слишком утомлённая, и длинные пальцы Её выдавали аристократичное происхождение женщины-призрака.

Каюсь, я не испытал того сковывающего страха, какой должна бы была испытать любая впечатлительная натура при встрече с привидением, если верить европейской литературе ужасов викторианской эпохи, и не упал без сознания, подобно смотрителю музея. Я был очарован Дамой в белом, этой свидетельницей эпохи, когда люди не боялись жить, чувствовать и умирать. Как эстет, даже в явившемся призраке я не мог не отметить величия и красоты ушедшей моды и ушедших людей. Она была прекраснее всех ныне живущих женщин – это я понял в тот момент, когда она отняла руки от своего лица. Как живописец, я никогда не доверю слову передачу Её красоты, ибо даже карандаши и кисти в моих руках не способны целиком раскрыть её великолепия. Но могу сказать, что либо смерть Ей была к лицу, либо "идеализация внешности" изображаемых на портретах былых эпох женщин – это ещё одна наглая ложь о прошлом, так как Она соответствовала той "идеализированной" внешности.

Вероятно, будь в лице привидения хотя бы капля крови, бледное лицо Её запылало бы от смущения. Когда Дама в белом обнаружила, что я смотрю на Неё со слабо скрываемым восхищением, Она тут же метнулась в сторону и... вошла в стену, исчезнув для меня. То, что я тут же двинулся к Ней, ничего не изменило – было слишком поздно.

Мне не передать всей степени моего сожаления, испытанного в тот момент. Напрасно я стоял в полумраке подземелья у выбеленной стены, в которую Она вошла, приложив к ней руку и мыслями обращаясь к Ней, прося вернуться. Сотрудники музея, ещё во время экскурсии явно принявшие меня за человека с некоторыми психическими особенностями, обеспокоенно попросили меня на выход, обнаружив, что я ещё не покинул подземелье крепости. С сокрушённым сердцем я покидал здание бывшей таможни...

С того самого дня я тщетно пытался вернуться к Даме в белом во снах, ведь в них разум стирает грань между мирами. Несколько раз я вновь посещал балку, близ которой располагалась таможенная крепость, с намерением заняться живописью пленэрной, но каждый раз сам не замечал того, как над изображёнными овсяницей и ковылем на холсте начинала парить Она, подобно мифической полуднице. Я потратил немало средств на покупку билетов и заслужил весьма своеобразную репутацию у сотрудников проклятого музея, посещая его вновь и вновь, но увидеть Её мог только в собственной памяти или на своих картинах.

Тогда я и принялся писать новые картины, дабы увековечить Её облик. Полотно за полотном завершалось по вдохновению, нахлынувшему безумной волною, практически без помощи эскизов. Каждый скетч обращался в рисунок, полный деталей, несмотря на отсутствие модели перед глазами. Правильная перспектива и верные пропорции будто самостоятельно образовывались из карандашных линий или мазков кисти, стоило мне помыслить о Даме в белом и вновь представить Её, испуганно уносящуюся в выбеленную стену таможенного подземелья. Академизм, реализм, импрессионизм – я перепробовал все достойные стили, когда писал Её портреты.

Лишь один из портретов призрака девушки мною был самолично изрезан ножом и сожжён, когда я с ужасом обнаружил себя неприкасавшимся к еде и неотходившим ко сну в течение нескольких суток работы над ним, но что хуже – перешедшим к экспрессии. Все же прочие работы, бережно пакуя, я вёз через весь город, дабы представить кругу художников и публике.

...Снова звучит стук. Я знаю, что в моём доме нет никого, кто мог бы стучать в дверь, ведущую в мою комнату-мастерскую. Но выходить за новой кружкой чая теперь не сильно хотелось. Нет никакого резона хвататься за нож, нет повода стремиться себя обезопасить. Есть силы, от которых это не спасёт и есть силы, от которых нет желания спасаться.

Я обратил свой взгляд на стоящий в углу портрет Дамы из таможенной крепости. Его я написал после ночи, в которую произошла вторая моя встреча с Ней, ставшая наградой за моё любопытство. Впрочем, именно из-за этого портрета от меня окончательно отвернулись мои "приятели"-живописцы...

Я углубился в историю трёхсотлетних поземелий в то время. Как выяснилось, до устройства таможенной заставы, её земля, часть зданий и глубокий погреб принадлежали донской дворянской семье. Усадьба эта и превратилась в редут с подземельями, которые объединялись с лазами куда более древними, в которые ныне входы были замурованы и для исследователей закрыты, равно как и для посетителей музея. Но сколько бы страниц в Сети я не открывал, сколько бы запросов не отправлял в государственные архивы, сколько бы книг не требовал в городской библиотеке, не мог я разыскать ни начала, ни конца той дворянской семьи, ни герба её. Мою голову не покидал вопрос о том, как же досталась государству её земля. И холодок пробирал меня изнутри, стоило мне вспомнить о нерассказанной "байке" о дворянской дочке...

Не от Неё ли самой знал историю мёртвой девушки старый смотритель музея? И почему его сменил новый? Возможно ли отыскать старого смотрителя? Какой была Её смерть? Эти вопросы не давали мне спокойно уснуть, но вместе с тем отнимали все мои силы, отчего я в какой-то момент просто отключился от реальности, как выключается техническое устройство, прекращающее при перегрузке свою работу.

Из меня был плохой сновидец. Все сны мои являлись лишь бездной пустоты, будто бы смертью на несколько часов, если смерть мы признаем небытием. Ни странствий в иных мирах, ни изменений моего мира, ни страшных картин прожитого, ни вещих картин непережитого – только пустота. Однако в эту пустоту пришла Она. Добровольно и неожиданно, будто бы ища меня. Она больше не скрывала своего лица, не бежала прочь. Но ни слова Дама в белом не молвила. Словно стремясь успокоить меня, Она коснулась ладонью моей щеки, заглянув мне в глаза, несмотря на то, что во мне не было ни капли испуга, а лишь непонимание происходящего на размытой границе яви и снов. Собственно, наяву мои глаза были закрыты и я описываю произошедшее лишь по впечатлению, не зная в полной мере, насколько дух человека во сне соответствует привычной нам анатомии.

Я стремился расспросить это нежное потустороннее создание о том, что меня волновало. Я желал задать вопросы о Её веке и о том, что случилось с Ней и её семьёй, почему Она не отошла в мир иной и каково Её настоящее имя. Они не прозвучали, но, кажется, призрак их поняла, улыбнувшись краями губ. Она простёрла свою тонкую руку в темноту, будто в ней что-то было. Но я ничего не увидел. Её бледное лицо выразило удивление, которое сменилось вселенской грустью, когда я неведомым мне самому образом, не произнеся ни слова, дал Ей понять, что для меня видна впереди лишь кромешная темнота. На Её прекрасном лице от горечи проступили следы трупных пятен и множественных ран...

Пробудившись, я долго смотрел на вытянутую вперёд собственную руку, будто желавшую поймать остатки сна, дотянуться до сокрытого в нём тьмою или хотя бы коснуться руки исчезнувшего призрака, успокоить Её и пообещать Ей постараться всмотреться во тьму. Но перед глазами был лишь белый потолок моей комнаты и моя рука. Вскочив с места, я поспешил сменить их вид на вид белого холста и кисти в руке. Будто в отчаянии, пока сон был свеж в памяти, я старался скорее запечатлеть увиденное ночью. Рука сама уверенно и мастерски, словно была она рукою куда более совершенного художника, совершала мазки, а мой лоб от усердия покрывался потом. В какой-то момент я будто бы вновь погрузился в сон (во всяком случае, разумом), поскольку часы моей работы не остались в моей памяти, когда я отнял усталую кисть от холста, и мне казалось, что прошёл какой-то жалкий миг, хотя за окном уже не было утреннего света, а алел закат. На холсте была завершена картина, которую можно было бы смело отнести к фотографическому реализму. Я не мог отдышаться и поверить в то, что её написал я, к тому же, за такой короткий срок! Трехсотлетний призрак девушки посреди тьмы был выполнен так, как можно написать было бы лишь с натуры. При этом Её расстроенное лицо, покрытое островками трупных пятен, казалось поражающе противоестественным, обладавшее одновременно живыми эмоциями, но мёртвым видом плоти, однако его всё ещё можно было найти прекрасным. Но что шокировало меня ещё больше, так это то, что простёртая рука Дамы в белом, в отличие от сна, теперь разрывала пелену тьмы и за этой пеленой открывались знакомые выбеленные стены некоего казематированного помещения таможни и двух солдат, заковывавших в кандалы некую девушку. Было возможным разглядеть лишь босые ноги и длинное белое платье этой сопротивлявшейся девушки... Но у меня не оставалось никаких сомнений в том, что это была Она – мучимая по неизвестной причине и замурованная в каземате дворянская дочка, воплощённая ушедшая донская красота, ставшая призраком.

Когда я выставил эту картину в художественном кругу, я не стал рассказывать о своём посещении музея на месте таможенной заставы, о своих поисках исторический сведений и о паранормальных происшествиях, а просто упомянул, что у меня был сон, в котором я увидел изображённое. Я не хотел в полной мере раскрывать откровение, доверенное мне Дамой в белом. Но, кажется, из-за обилия работ, посвящённых Ей, меня сочли умалишённым с болезненной фиксацией. Чёртов любитель кубизма внимательно рассматривал Её лицо. Я взревновал и хотел было приблизиться к нему, но тот внезапно испытал приступ тошноты, едва коснувшись брезгливо кончиками пальцев одного из масляных трупных пятен, и поспешил прочь. Несмотря на похвалу моему фотореализму, прозвучавшую от других членов круга, и удивление тому, как я передал на картине так достоверно следы трупных пятен и повреждений лица, не посещая ни моргов, ни пыточных, мне явно дали понять, что это последний раз, когда круг художников позволяет мне выставляться...

И вот – этот портрет, забранный мною домой, ставший и разгадкой, и загадкой одновременно, бывший одновременно и признанным, и отвергнутым, стоит в углу моей мастерской. Я жду новой встречи с Той, Которая изображена на нём. Я разделяю Её горе, боль и чувство несправедливости. Я желал бы совершить возмездие за Её смерть над виновниками. Я увидел своим взглядом художника то, что Она желала мне показать. Сперва погибла Она, затем погиб Её мир. Быть может, поняв, как он мне дорог (куда дороже тысячу раз проклятой современности!) и как стала дорога Она, Дама в белом и доверилась мне? Но ведь во снах Её больше нет...

Пока я смотрю на картину, стук звучит прямо позади меня и слышится звон брошенной (или же сброшенной?) тяжёлой цепи. Веет холодом... Я чувствую объятия сзади. Морозные и физически неприятные, но в которых ощущаются вложенные трепет и нежность, благодарность, как в том касании щеки во сне.

Я оборачиваюсь и вижу Её, полупрозрачную, почти неосязаемую, но всё же находящуюся наяву, смотрящую на мою картину, а затем переводящую взгляд на меня. Её лицо светится счастьем, но оно вновь становится затронуто трупными пятнами и ссадинами. Искусное белое платье, колыхаемое неизвестного происхождения ветром, становится рваным на Ней прямо у меня на глазах и она, кажется, смущается этого, пока это смущение возможно увидеть, ведь и кожа призрака изменяется, иссушаясь.

Дама в белом словно теряет свои силы вдали от места своей жизни и кончины, вдали от усадьбы своей семьи, крепости-таможни и живописной балки. Я понимаю это и заметно беспокоюсь. Заметив на стене мои прикреплённые рисунки старых куреней и усадьб, Она протягивает к ним руку и затем подаёт её мне. Я понимаю намёк призрака без слов. Я принимаю Её хладную ладонь, готовясь шагнуть в историю, присоединиться с Ней к ушедшему, и улыбаюсь так, как улыбается только влюбленный. Она улыбается мне в ответ и подаётся навстречу...

...Она одарила меня касанием своих губ. Это был холодный, ирреальный поцелуй, однако я ощутил в нём полноту дыхания прошлого. Я растворяюсь в этом дыхании и моя душа навсегда покидает гнетущую современность, следуя за Ней...

Змеиная гора

Весь хутор будто был парализован напряжённым ожиданием чего-то страшного. Происшествия последних месяцев не могли не сковать ход неспешной и весёлой казачьей жизни – с берегов петляющей по степи, подобно змее, речушки потянулись в хутор скользкие гады.

Сперва на улицах приходилось смотреть вприщур, чтобы ненароком не наступить на притаившуюся в песке хладнокровную тварь. Затем в выходы-подвалы необходимо стало спускаться с опаской, обращаясь в слух, дабы преждевременно услышать в их полутьме грозное предостерегающее шипение пресмыкающегося. Необыкновенно многочисленные выползни, оставляемые змеями после линьки, заставили хозяев на базах испытывать холодок в груди от осознания, что где-то среди травы ползает хозяйка сброшенной чешуи. Но наступило то, что хуже и страшнее всего было для жителей хутора – появился для каждого риск обнаружить гадюку, забравшуюся в детскую колыбель, когда в одной из семей произошёл первый подобный случай.

- Оружием взяться надо! Извести их всех до последней! - гутарили на майдане мужчины, собравшись вместе, дабы избавиться от бедствия. - Сжечь к чёртовой матери все их логова!

Однако в день вылазки против змей огонь, хотя и взял камыш и кугу, оказался нипочём змеиным норам. Их обитателям нисколько не навредило пекло. Пламя, пущенное подобравшимися к воде мужчинами, которых, несмотря на намеренно поднятый ими шум, всё же встретили зубы нескольких особенно свирепых гадюк, беспощадно прошлось по-над берегом реки, истребляя на своём пути все встречаемые растения, прежде чем улечься и истлеть. Но стоило ему погаснуть, как по пепелищу тут же поползли, покидая убежища, влажные чёрные тела, которые Господь в самом начале мира лишил ног за искушение человека. Своим брюхом каждая змея оставляла на сером пепле, покрывшем ещё теплую землю, ленточный орнамент – и если бы кто-то был способен увидеть его с неба, кроме птиц, то этот рисунок бы показался порождённым не дикими тварями, на первый взгляд беспорядочно ползущими по земле, а творением существ разумных, познавших принципы симметрии. Ядовитые художники, казалось, отправлялись в охоту за ушедшими в хутор поджигателями, раздражённые и жаждущие мести...

...В горячке стали корчиться после укусов наводнивших хутор змей мужчины и женщины, прикованные к своим постелям, печам и лавкам. Не было ни одного куреня, в котором бы не оказалось мучимого жаром и борющегося с ядом в организме члена семьи. Тщетно молились об избавлении от змеиной напасти перед иконами хуторяне – гады начали протискиваться в дома из-под полов, паскудно агрессивные.

Хуторской атаман Степан Ярыгин спешил найти если не решение беды со змеями, то хотя бы виновных в ней, собрав тех немногих казаков, что оставались ещё на ногах, у себя дома:

- Калганы у вас совсем не варят? Для чего дразнить змей огнём было? Шаблями бы посекли – и то умнее было бы! - неистовствовал он от безысходности, стуча кулаком по столу.

- Да что супротив аспидов шаблями сделаешь, Степан Иваныч? Их тьма! Всех не посечёшь – они, гады, дюже изворотливые. Да и ты на майдане против ничего не сгутарил, когда молодёжь энту делу затевала! - хрипловато отвечал ему старик Родионыч.

- И то верно, моё упущение. Ну, всем хутором врюхались теперича...

Прервало разговор донесшееся откуда-то снизу шипение. От безвыходности держал на столе Степан шомпол, которым сперва аккуратно выбрасывал в окно наползавших змей... Но теперь он устал от этого и, осерчав, вскочил с лавки и рассёк ударом змею, ползавшую у стола, напополам. В диком танце заплясали на полу обе части змеиного тела, упорно не желая погибать. Та часть, что сохранила голову, была опаснее в своей пляске агонии. Она раскрывала пасть, судорожно скача по направлению к атаману, но всё же её каблуком сапога, подбежав на выручку, задавил сотник Страхов – третий из собравшихся за столом.

- На куски её, паскуду такую, разорвёшь, а всё одно она укусить норовит! Ещё и внутрь ползут и первыми кидаются! - утирая пот и не выпуская шомпол из рук, тяжело дыша, злился Степан. - Раньше на камнях на базу грелись – так мимо пройдёшь спокойно, а она сама уползти подальше спешит. Ничего не боятся!

- Кроме гнева Божьего... - вздохнул Родионыч, истово перекрестившись. - Он ведь их перед всеми скотами проклял и прах до конца дней есть обязал, на брюхе без ног ползая... Молиться нужно.

- Как бы они наш прах есть не начали, - заметил Страхов, оттирая об пол подошву сапога, чтобы отлипла от неё расплющенная и скрученная теперь в кровавое месиво половина гадюки.

- Убрать энто надо бы... А! Нехай! - махнул рукой атаман.

Неожиданно донёсся новый звук, но на сей раз не змеиный. Будто человек поднимался по порожкам, стуча при этом посохом – то ли им помогая себе шагать, то ли остукивая им находящееся впереди.

Собравшиеся вопросительно посмотрели на хозяина дома. Хуторской атаман в ответ на их взгляды лишь пожал плечами. Из казаков хутора больше никто им зван не был и не ожидался в атаманском "вавилоне", а из других мест, казалось, подавно не могло быть гостей. Гости вообще были в хуторе редки, поскольку находился он в отдалении от других поселений и лишь козарские курганы соседствовали с ним, глинянная гора в форме полумесяца и распроклятые змеиные логова...

На всякий случай, сотник Страхов вынул шаблю из ножен. Остатки его изведённых ядовитыми гадами нервов были напряжены. Несмотря на разумность решения взять оружие в руки, уместное в любой тревожной ситуации, оно было в этот раз излишним – в дверь вошёл, с трудом поднявшись по ступеням, всего-лишь окутанный многократно залатанным изношенным плащом странник, покрывший голову капюшоном и опиравшийся на крючковатый посох.

- Здорово живёте! - спокойно поприветствовал явившийся без приглашения и без стука на порог странник по-казачьи хозяина дома и его гостей, чем несколько успокоил их и даже расположил к себе.

- Слава Богу! - отозвались одновременно голоса собиравшихся в атаманском курене казаков.

На мгновение повисла тишина. Не раздавалось даже змеиного шипения.

- Откуда будешь? - прочистив горло, задал сурово вопрос вошедшему сотник. - Не нашинский ведь ты человек, хоть и по-казачьи, по-христиански здороваешься. Не ждали мы тебя, а ты безо всякого разрешения...

- Обожди, Страхов! - прервал так и не убравшего шаблю сотника старик Родионыч и многозначительно поднял палец вверх. - "Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство ангелам"!

Выделяя с нажимом в интонации цитату из Писания, Родионыч умерил пыл более молодого казака. Последний почтительно кивнул старику, принимая его слова, и вошедшему пришельцу, приветствуя того, нехотя убрав шаблю в ножны. Путник же откинул с головы капюшон, скабрезно ухмыльнувшись словам Родионыча, но всё же поклонившись при этом ему благодарно.

- Благодарствую за приют! Верно ваш человек говорит! Мудрый человек! - приближаясь ко столу, за который вновь сели успокоившиеся Страхов и Степан, произнёс странник. - Путник я, имени нераскрытия обет давший. Путь держу и пути держусь. Старого пути. Он меня к вам и привёл.

- На наш шлях давно никто не забредал. Да и не так стар он, как и хутор, - кашлянув, заметил атаман. - Не вовремя Вы пришли, господин. У нас здесь...

- Знаю, что за беда у вас, - опустившись за стол, сказал путник. - Люди не ходят, лошади не запряжены, а на арбах змеи кишат, через улицы гадюки ползут...

- В колыбели и постели заползают, - дополнил Родионыч. - Бедная моя Меланья, за малым успела у Гришки из колыбельки гадюку выудить!

Старый казак в очередной раз за день перекрестился, вспоминая о дочери своей и о внуке, едва не укушенном, что для маленького ребёнка означало бы верную смерть от яда. Пожевав челюстью, будто раздражаясь, от него отвёл свои глаза странник. Глаза странника были по-своему удивительными, будто бы восточными, обладавшими белками с голубиное яйцо размером и тёмными зрачками под пеленой лёгкой слепоты, таившимися под широкими сросшимися бровями. В остальном же, в этом прибывшем в хутор путнике не было ничего примечательного – иссушенное тело старого пилигрима, не знавшая ножниц и бритвы долгое время борода, прямой и длинный нос, морщинистое лицо. Если бы не глаза пришельца и не горбоносость с аккуратностью Родионыча, то двух почтенных мужей можно было бы принять за родных братьев. Между ними обоими, однако, одновременно наблюдалось и какое-то понимание, и нарастало некое напряжение...

- Есть три вида людей: живые, мёртвые и те, что борются с природой, - вздохнув, сказал пришедший странник, так и не назвавший своего имени, что казаки восприняли с опаской, даже услышав о данном обете. - Договариваться с её силами нужно.

Страхов и Ярыгин переглянулись, усмехаясь. Оба они сочли старца, после прозвучавших слов, сумасшедшим, сбрендевшим от странствий в степи под солнцем.

- Ты, что ли, договориться способен? - спросил сотник, сложив руки на груди, с некоторым вызовом, игнорируя возраст пришедшего и правила гостеприимства казачьего.

- Верно и разумно говоришь, казак храбрый. Я, - уверенно отвечал старец. - Я могу змей прочь увести, ежели с каждого куреня и с каждой хаты соберётся по денежке...

- Иди-ка ты, мил человек, своим путём дальше! - отмахнулся Страхов. - Хутор ныне не покидает никто – ни пеший, ни конный. У быкадора мяса не купить, одна на столе застывшая каша, а новой сготовить некому, потому как все бабы по постелям лежат в бреду! Какая тут денежка?

- Не торопись, братец, - по-свойски остановил неожиданно его атаман. - Так оно и останется, как ты говоришь, если не спробуем, что странник предлагает.

Хриплый голос Родионыча поддержал Степана:

- Верно гутаришь, атаман. Уж если предлагает помощь человек, то дело своё знает. А если не так, то и платы никакой не будет. Ведь верно?

Старец кивнул, обладая всей уверенностью в собственных силах. Эта-то уверенность атамана и Родионыча в доверии к гостю и укрепила, хоть и не радовало старого казака сребролюбие пришельца. Верящий в посланников Божьих, к нуждающимся приходящих, старик не мог принять никак, что не добродетели ради, а ради денег, помощь такой странник бы предложил. Но делать было нечего. Хуторяне готовы были уцепиться за любую соломинку, могущую стать спасительной, и не имеющие возможности слова других казаков услышать. Атаман напряжённо и задумчиво поглаживал свои усы, пока не увидел, как ползёт по окну гадюка.

- Что же... Быть тому! - принял Степан Ярыгин атаманское решение. - Возлагаем надежды на Вас, добрый человек. Тяжело будет людей на майдане собрать, так мы их самих посетим. Думается, не откажет никто в денежке. Соберём Вам награду.

Страхов ничего не произнёс, молча соглашаясь с атаманом и стараясь припомнить, сколько денег он припас. Не сомневался он, что отчаявшиеся соседи тоже на избавление деньги пожертвуют. Но не верилось сотнику в силы прибывшего старца. Хотелось круг собрать, что порешил бы дело, да только здоровых казаков почти не осталось.

- Благодарствую, - сказал, оплетая узловатыми пальцами посох, странник. - А уж майдан мне самому посетить надо бы, вот только где он у вас – не вем. Но там я, слово даю, змей заговорю и оттуда поведу их от хутора подальше. Истинно так!

- Я проводить пойду, - кряхтя по-стариковски, встав с места, заявил Родионыч. - Оно нам, двум старикам, всяко вместе идти проще.

Родионыч добродушно рассмеялся. Странник же нерадостно покосился на него, но против ничего не сказал, лишь сильнее вцепился в посох, поднимаясь.

- Тогда идите с Богом! - произнёс атаман, тоже поднявшийся из-за стола, вот только не для выхода с ними, а ради того, чтобы к окну подойти и привычным ему шомполом выбросить из окна заползающую змею...

Оба старика покинули атаманский курень. К удивлению Родионыча, от постукивания посоха странника, вновь накинувшего капюшон на голову, змеи устремлялись прочь, даже порядком пригревшиеся на баляснике.

- ...Вон она, церква, стоит! - указывая пальцем на сияющие под солнцем купола христианского храма, сказал Родионыч. - Там же и майдан.

Загадочный путник лишь промычал в ответ, ступая по пустующей улице хутора. Пустующей без людей, но не без снующих гадюк. Обернувшись на мгновение, пришлый старец увидел, как покидают атаманский курень Ярыгин и Страхов, о чём-то шептаясь. Они пожали друг другу руки и, видимо, о чём-то договорившись, отправились обходить казачьи курени и хаты, чтобы собрать на избавление от ядовитых гадов денежку.

Идти до майдана страннику в сопровождении хуторского старика пришлось недолго. Площадь не была мощёной, что явно удовлетворяло вызвавшегося увести змей пришельца. Перед храмом, впрочем, змей почти не обнаружилось, не так уж много там оставили гады и своих петляющих следов в пыли, что заставило Родионыча перекреститься и прошептать "Слава Отцу, Сыну и Святому Духу..." в благодарность Богу за заступничество. Старый казак ещё не представлял, какой богохульный и нечестивый обряд будет сотворён на майдане...

Не говоря ни слова, ни во что не посвящая проводника, старец в плаще обошёл противосолонь площадь, а затем ударил о землю посохом. Закатив глаза и тяжело вздохнув, он запрокинул голову, остановившись на некоторое мгновение. Продолжив движение, шаркая ногами по земле, почти не отрывая их от неё, странник волочил с характерным звуком посох, очерчивая им круг. Стоило кругу замкнуться, как он посмотрел себе под ноги и трижды ударил посохом по земле.

- Ты не войдёшь в круг и вмешиваться не попытаешься, - строго произнёс пришелец, исподлобья зыркнув на Родионыча. - Я сделаю должное.

Родионычу трудно было вынести этот взгляд. Пожалел уже старик в душе, что по его, Родионыча, вине и из-за его же добродушия, приветили они этого путника. Нет, не посланником Божьим он был – это ветхий казак сообразил на майдане сразу. Ведь у посланника Божьего зрачки не сузились бы в вертикальную полоску, блестя одержимостью, а именно это подметил в глазах зыркающего пришельца Родионыч.

Уперевший руки в боки вознегодовавший старик хотел было разорвать круг, преступить его и вразумить язычника, как вдруг понял, что не может ни слова молвить, ни рукой повести. Ему оставалось лишь мыслями обращаться к Михаилу Архангелу, атаману Войска Небесного, чтобы тот не допустил дел сатанинских и в битву с ними вступил.

А на глазах Родионыча странник принялся обустраивать алтарь. Вынув из-за пазухи сперва одну статуэтку, изображающую рогатого аспида, и поставив её в центре круга, пришелец достал фигурку другую и установил её сразу за первой. Неизвестно было, где умещались у него под плащём обе статуэтки и что под ним могло таиться ещё. Если рогатый аспид явно был терракотовым, то вот опознать материал второй статуэтки не представлялось возможным даже Родионычу, не только годами мудрому, но и интеллектом и эрудицией не обделённому.

Из зеленовато-чёрного камня с серебряными и золотыми вкраплениями и прожилками, какой ни один человек, знакомый с натуральными камнями и минералами, ни с чем бы соотнести не смог, была вырезана та фигурка, изображающая вполне определённо женщину. Но женщина та обладала особенностями противоестественными для создания, вышедшего из ребра Адама. На её голове был калаф и облачена она была в длинную одежду из тонкой летящей ткани, подпоясанной в талии, чья лёгкость удивительным образом ощущалась даже в камне, а из-под пояса женщины тянулись, поднимаясь вверх на длинных шеях, покрытых чешуёй, головы двух орлов и двух... змей. В одной руке эта змееногая богиня из давно ушедших времён держала некое подобие акинака, а в другой – обвивающего хвостом её предплечье змея.

Этот фетиш древних племен возвысился над статуэткой рогатого аспида, поставленный на землю. Из-под плаща установивший их пришелец вынул серп. Твердя некие невнятно-таинственные слова, он рассёк свою ладонь и крепко сжал кулак, поднеся его к статуэткам и окропив их текущей из пореза кровью. Из всех сказанных странником слов, звучавших сущей тарабарщиной, Родионыч смог различить лишь "Апи" и "Йан-ти".

Богопротивный ритуал змеепоклонника был окончен. Он ударил о землю посохом и со всех краёв хутора змеи поползли в круг, повинуясь его воле. Змеи кишели перед установленным алтарём, сплетаясь в огромный шипящий клубок, как в дни змеиных свадьб. Премерзкое и пугающее на уровне инстинктов зрелище могло бы заставить Родионыча оцепенеть, если бы он и без того не был обездвижен. Явившийся в хутор путник же наклонился к живому клубку, погладив подавшуюся ему навстречу тупой мордой гадину, словно бы то была кошка или кутёнок.

Окровавленным серпом он указал на гору, что возвышена над петляющей рекой. Серповидная, словно надкушенная в древности соплеменником Голиафа, глиняная гора была привычной соседкой хутора и, казалось, могла стать его спасительницей. Именно к ней двинулась омерзительная процессия, возглавляемая подобравшим статуэтки и нёсшим их, прижимая ко груди, странником, опорой всё ещё пользующим посох, за которым следовала послушная вереница змей, пока не исчезла из виду...

Члены вновь стали послушны Родионычу. Он не мог поверить в произошедшее и не знал, что и поделать. В теле старика оставалось ещё поразительно много для его возраста сил, иначе бы он скоро рухнул на землю, не в силах унять дрожь конечностей, вызванную ритуалом путника и сверхъестественному повиновению тварей ему. Участник многих боевых походов и свидетель нескольких войн, Родионыч испытывал впервые страх от капель крови, оставшихся на майдане в очерченном круге, где только недавно стояла статуэтка змееногой богини и который лишь несколько мгновений назад кишел змеями, но пустовал теперь.

- Господи, спаси и сохрани нас... - только и смог промолвить старый казак, подняв глаза к кресту на куполе храма.

Растерянно почёсывая бороду, Родионыч поспешил покинуть майдан и поскорее возвратиться к семье. Он ступал по земле, не веря, что она безопасна и что нет риска наступить на какую-нибудь ядовитую гадину. Однако змеи действительно покинули улицы хутора. Ни одной гадюки старик не встретил по пути к своему куреню. Но сомнения у него были в цене такого избавления...

Сомневались в цене и сотник Страхов с атаманом Ярыгиным, но не в духовной, а в денежной исключительно. Они, конечно, не желали присваивать себе собранных денег, которые без колебаний большинство хуторян пожертвовало, а лишь оценивали, как пострадали люди и скот, и сколько понадобится средств ради лечения и восстановления хозяйства. Отдавать денежку сомнительному пришельцу им не хотелось, хотя и не знали они ещё, что тот являлся откровенным колдуном. На том оба казака и порешили – преуспеет или нет вызвавшийся увести змей странник, а раз плату вперёд не взял он, то ни монетки ему не давать.

В дверь атаманского куреня вновь вошёл старец, исполнивший дело. Ладонь свою он перевязал оторванным куском рукава плаща. Молча пришелец остановился у стола, за которым сидели Степан и Страхов, будто ожидая чего-то.

- Увели змей? - задал вопрос атаман и только сейчас понял, что знает ответ на этот вопрос, ведь пропало шипение, слышимое до того в низах куреня, а из щелей больше не показывались змеиные головки.

- А как же! Исполнил я то, для чего намерение имел. Всех змей я к подножию горы увёл и запретил змеям пространство то покидать, которое между рекой и подножием горы обретается...

- Как это, "запретил"? Ты мне, пришелец, энти штучки брось! - взорвался Страхов, ища повода к ссоре и неуплате. - То гадюки, а у них разум откуда, чтобы запретить им делать что-то?

- Сотник правду гутарит, - куда спокойнее сказал атаман. - Видим мы, что змеи исчезли. А только не знаем мы, не вернутся ли они. Спаси Христос за старания... Но... Не собрали мы денежку и, кроме того, уверенности нет у нас, что...

Тут вспылил уже путник. Стукнул он посохом так, что проломилась доска от удара. Зрачки глаз его сузились в вертикальную полоску, став неотличимыми от змеиных и он закричал:

- Да как посмели вы обмануть меня?!

Это были единственные слова, которые казакам оказались ясны, ведь следом вновь зазвучала та тарабарщина, какая звучала у алтаря змееногой богини и аспида. Некому было остановить её, ведь Родионыч, единственный знавший, когда звучала она ещё, коленопреклонённый, молился в святом углу дома с дочерью своей и мужем её, прося защитить Бога их от напастей и от дел языческих.

Змееглазый странник резко развернулся, плащ его взметнулся в воздух. Шагом бодрым, совсем не старческим, он вышел за дверь, уходя. Кинувшись к окну, Страхов и Ярыгин не увидели его – будто пришелец испарился. Сердца их застучали от напряжения, вызванного непониманием произошедшего, но вскоре успокоились, а после казаки и вовсе пожали друг другу руки и обнялись радостно, думая, что бедам хутора пришёл конец...

...Неспешная и весёлая жизнь казачья возобновилась. Вот постриги уже в чьём-то семействе совершаются и ведут казаки вороного коня, дабы посадить на него теперь уже не мальчика, но почти мужчину. Нет никаких опасений, что конь вдруг испугается змеи, греющейся посреди дороги, и встанет на дыбы, потому что ни одна змея не покидала подножия горы и не вредила больше хуторянам, хотя кишела их тьма между горой и петляющей рекой.

У кого-то повитуха принимает роды. Вот только рождение ребёнка омрачается... Старуха вскрикивает и роняет на пол младенца, лишь взглянув на него, после чего сама падает замертво. Опешивший отец ругается на неё, не понимая того, что в ней уже не осталось жизни, а мать содрогается рыданием, видя падение своего новорождённого ребёнка. Спешит казак подобрать плачущего и кричащего сына, как понимает, отчего удар хватил старуху...

Глаза ребёнка блестели хищнически, а зрачки его были сужены, как у змеи. Фрагментарно кожу человеческую заменили на лице и теле покрытые слизью чешуйки. А стоило раскрыть младенцу рот и завизжать, как в должном быть беззубом рте обнаружилась пара загнутых клыков и ряд мелких острых зубов. Человеческий, но раздвоенный и ужасающе длинный язык тянулся изо рта наружу...

Отец этого чудовища отстранил его от себя и стал держать на вытянутых руках, что оказалось решением разумным. Ребёнок вертелся и пытался укусить собственного отца, агрессивно шипя. Не оставалась иного выбора и, скрепя сердце, казак понёс неведомое порождение греха прочь из хутора. Подобно самым давним казачьим поколениям или античным спартанцам, избавлявшимся от слабых и обременяющих, он решил избавиться от опасного дитя, сбросив его с горы. Долго колебался мужчина, по щекам его катились слёзы, но сбросил он змееподобного монстра к подобным ему. У подножия серповидной горы змеи клубком собрались в том месте, куда упало маленькое тело, принимая его...

С тех пор хутор таит секрет о том, что в каждом новом поколении в одной из семей рождается змееподобный ребёнок из-за колдовского проклятия из иных мест пришедшего странника. Погибли Страховы и Ярыгины, у которых больше человеческих детей не родилось. Истово молятся матери, чтобы эта судьба миновала их. Вынужденно губят отцы новорождённых чудовищ, стремящихся лишь терзать чью-то плоть, сбрасывая их с глиняной горы к подножию, где обитают змеи. И лишь семейство Родионыча из поколения в поколение несчастье обходит стороной по заступничеству Божьему, хотя уже нет в живых старика, до конца лет своих оплакивавшего то, что не остановил он пришлого язычника и не знал, что вразумить надо было атамана и сотника, да не разгадавшего, отчего наводнили в те годы змеи хутор. Молчаливо возвышается близ хутора змеиная гора, подножие которой не покидают змеи, снующие среди множества костей...