Старая школа. Последний урок.

Глава 1

- Мам, а мы Путина повесим?

Надо отдать маме должное, она, если и запнулась, то почти незаметно.

- Зачем?

- А у нас в классе Путин на картинке висит, а еще рамочка золотая и флаг России рядом!

- Нет, это специальный школьный Путин. Он у нас дома не поместится.

Мама устала. Она провела в школе всего часа три, но устала как за целый рабочий день. Казалось бы всего-то отстояли Первый звонок, отсидели в кабинете классный час - Урок России, поболтали и перезнакомились, пока детей водили по школе. То ли давление меняется, то ли напряжение копится. Поэтому мама торопится домой, чтобы наконец-то отдохнуть.

Малыш спешит рядом, стараясь шагать широко, как взрослый. Непривычные туфли шлепают по асфальту, рубашка выбилась из-под школьной курточки, в широком - на вырост - воротнике ищет опоры тонкая шейка. Непослушный вихор на макушке отмечает каждый шаг в своей раскачивающейся манере.

- А еще в школе пирожки странные. Не с ливером, как ты делаешь, а с повидлом. Сделаешь такие?

Мама не успела ответить, а малыш уже переключился на новую тему.

- А еще там есть школьное радио. Это такие белые коробочки, которые как колонки, только висят на стенках. И они нам песенку пели. Я даже запомнил. «Буквы красные писать тонким перышком в тетрадь».

Вика удивленно приподнял брови, но мальчишка уже продолжал:

- Я достал красный карандаш, а Татьяна Николавина сказала, что в школе красным может писать только она. А почему по радио неправду спели?

Мама улыбнулась:

- Они спели «разные», а не «красные», а вообще школьное радио всегда передает только правду.

Викентий мотнул головой, как бы возражая, а потом кивнул, порой оно, и правда, передает правду. А мальчишка уже продолжил, для него важнее было успеть рассказать маме обо всем, что с ним сегодня приключилось.

- А еще мы гербарий собирали. Я много собрал.

Малыш даже сделал попытку остановиться, чтобы показать собранные листья, но мама вовремя потянула его за руку, и он зашагал еще шире.

- А еще я вот что нашел. Тут с одной стороны крест с листочками, а с другой - дракон! Я его оставлю?

В ладошке мальчика поблескивает что-то небольшое и округлое. Мама смотрит, вздыхает.

- Грязная какая. Дома отмоешь хорошенько. Будет тебе сувенир на память о первом сентября.

Малыш прячет находку в карман.

Викентий притормаживает и останавливается возле лавочки. Была еще надежда, что малыш или мама выбросят денарий, не опознав серебра в грязном кругляше. И ведь не узнали, но и не выбросили. Значит, денарий действительно поменял хозяина. И школьное радио действительно иногда говорит правду. Даже если выключено.

Женщина упорно тянула малыша от школы, даже не сознавая причину этого. Викентий подумал, что уже и обычные люди начинают что-то чувствовать. Ощущать давление, которое раньше принимали только избранные.

Старая школа была построена еще до революции. Тогда она царила своими четырьмя этажами над деревянной застройкой окраины как настоящий храм знаний. Тогда это была самая новая и лучшая в городе гимназия. В гражданскую в школьном дворе белые расстреливали моряков и большевиков, позже красные - белых. И тогда уже, Викентий Палыч знал это точно, Хозяин в школе был. Только моложе и слабее, чем сейчас.

Хозяин набирал силу, а в школе и вокруг нее творились недобрые дела. Недобитые черносотенцы устраивали расправы над евреями, банды сражались с милицией. Немцы во время Войны пробыли совсем недолго, пару месяцев, но и они успели провести в школьном дворе несколько показательных расстрелов евреев и коммунистов.

С сорок второго в школе был госпиталь. В нем умерли сотни бойцов, но и выздоровели тысячи. Эмоции рвались от надежды до отчаяния, от уныния до сверкающей радости.

Вика был еще малышом, но помнил по рассказам, как праздновали здесь Победу. И хорошо представлял себе, как жрал эту радость Хозяин. И как, насытившись, дремал долгие годы.

После войны школа снова стала школой. Сделали ремонт. Когда Викентий пришел сюда в первый класс, старая школа сверкала натертым паркетом, пахла свежей краской, услужливо подставляла малышам новые парты. Вика влюбился в нее сразу и на всю жизнь, как любит семнадцатилетний юноша, как любят родители своего первенца. Он пронес это чувство через всю жизнь. Наверное, только так и может полюбить свою первую школу ученик, а потом ее учитель и директор.

Школа простояла больше ста лет и способна была простоять еще столько же. За годы она пережила два ремонта. Первый - сразу после войны, когда потребовался капитальный ремонт доброй половины внутренних помещений. Второй - в начале восьмидесятых. Тогда снова меняли перекрытия, полы, двери, систему отопления и вентиляции. Только снаружи школа оставалась прежней - высокой, строгой, со стройными окнами, с красноватым цоколем и серыми стенами, с высокой шатровой крышей, с дубовыми дверями вестибюля, зеркальными стеклами первого этажа.

Викентий знал ее как свои пять пальцев - от подвальных камней до шпиля громоотвода, знал ее слабые места и достоинства, ее характер. Знал и ее спящего, но в любой момент готового проснуться Хозяина.

Никто не знал, когда появился Хозяин, но Викентий был уверен, что это произошло еще до революции. Он питался кровью, теми звериными эмоциями, которых хватало здесь во все смутные времена.

Впрочем, Хозяин не был кровожадным. Добрая атмосфера его тоже устраивала. Дети с удовольствием здесь учились, любили школу, не забывали ее, когда шли учиться дальше, благодарили учителей.

Викентий пришел сюда работать учителем истории в 65-м, сразу из института, после того, как отучился в этой же школе десять лет. На его памяти тускнел паркет, ветшали стены, рассыхались двери и парты. Но он уже тогда чувствовал что-то еще. По молодости и наивности он полагал, что это - любовь к школе, привязанность к родным стенам и любимым учителям.

Моисей Абрамович - тогдашний директор - сразу выделил молодого учителя, но не торопился посвящать его в суть дела. Только в середине восьмидесятых, в разгар перестройки, когда начали происходить страшные и странные события, Викентий узнал тайну.

Сначала прямо во время дежурства по так и невыясненной причине повесился сторож. Потом двое девятиклассников шагнули с высокого четвертого этажа в пропасть школьного двора.

Мойшу тогда сняли с должности и отправили на пенсию - был бы моложе, пошел бы под суд. А директором назначили многообещающего историка. Мужской пол добавлял директору школы авторитета, да и опыт у него был достаточный. Помогло и профессиональное умение Викентия правильно колебаться с любой линией партии и правительства.

Вечером после передачи дел Моисей Абрамович сидел с Викентием Павловичем в уже не своем кабинете с бутылкой водки, банкой кильки и порезанной на крупные куски дешевой колбасой. Рассказанное могло бы показаться пьяным бредом, но к тому времени Викентий видел и слышал достаточно, чтобы поверить старому директору. Есть, мол, у школы потусторонняя сущность - Хозяин, которая питается эмоциями. Он может подарить тому, кто ему понравится, долю энтузиазма, толику удачи, щепотку здоровой наглости, а тому, кто придется не под душе - ученику, учителю, случайному гостю - устроить полосу неудач. Наслать простуду, сломать ногу или просто напугать, чтобы больше не видеть неугодного хотя бы какое-то время. Пока вокруг все хорошо и по-доброму, бояться нечего, но если будет пролита кровь, если крови будет много, то Хозяин может проснуться... скажем так, не в духе.

Еще пару лет назад за такие россказни можно было угодить в психушку, но в разгар Перестройки говорить о демонах было даже модно. Викентий Павлович слушал настороженно. Особенно о том, что, если верить Мойше, Викентий понравился Хозяину, и значит, школа под его руководством будет процветать. Следует только быть очень и очень осторожным. Всегда может произойти что-то, что разбудит Хозяина. И отправка на пенсию будет меньшей из неприятностей.

С того времени Викентий Павлович стал замечать, что все чаще прислушивается к школе не как заботливый хозяин к дому - не скрипнет ли где рассохшаяся половица или дверь, не задребезжит ли ослабленное стекло в раме, а как мать к собственному ребенку - ровно ли дышит, не нахватался ли холодного воздуха, не перегрелся ли.

Первые годы своего директорства он не замечал ничего настораживающего. Дела в школе шли прекрасно. Ученики побеждали в конкурсах и олимпиадах, выигрывали соревнования. Выпускники легко покоряли московские ВУЗы. В ГорОНО шутили, что старая школа - не иначе как филиал МГУ в их забытом богом городишке.

А Викентий Павлович с каждым годом все сильнее убеждался, одной статистикой или удачей эти успехи не объяснить.

Потом наступил 88-й год. Город, казалось, начал сходить с ума. Открывались рюмочные и бары, игровые и массажные салоны, банки и ломбарды. По некогда тихим дорогам стало невозможно пройти, машинам стало тесно на проезжей части, а прохожим - на тротуарах.

По дороге в школу или из школы частенько стали попадаться парочки машин, то ли стукнувшихся, то ли просто вставших бампер к бамперу, с группами что-то жарко обсуждающих парней спортивного вида. Все чаще в городке проходили громкие похороны. А однажды прямо у стен школы милиция расстреляла вооруженного бандюгана.

Викентий полагал, что именно это тогда и разбудило Хозяина. Если говорить точнее, причиной стала пролитая у фундамента кровь. Если бы не Мойша, пробуждение обернулось бы кошмаром, но тогда все обошлось. Моисей Абрамович заходил в школу почти каждый день, и в нужный момент оказался начеку. Он пришел с Талмудом и заговоренной монетой - средневековым серебряным денарием. Когда все началось, до полуночи читал что-то из Книги, потом закопал в центре двора, на клумбе, монету-амулет и немного успокоился. Успокоилось и все вокруг.

Мойша потом рассказал Викентию, что готовился к действу много лет, с тех еще времен, когда работал директором. Уверил, что Хозяин снова усыплен, и проснуться теперь не должен, что древний серебряный денарий способен противостоять силе Хозяина и не даст тому встать, пока лежит на месте.

Викентий внимательно выслушал и попросил научить ритуалу его. Мойша тогда рассмеялся и пообещал, что пока сам будет следить за всем, но когда придет время, все передаст Викентию.

Вскоре и Викентия Павловича попросили на пенсию. Начало пошаливать к концу девяностых здоровье, да и линия партии и правительства совсем уж накренилась. Поэтому, хотя возраст и позволял еще работать, с предложением Викентий Павлович согласился сразу. Однако, как и Моисей Абрамович, почти каждый день появлялся возле школы.

Мойша прожил еще до 2010-го, когда скоропостижно скончался от воспаления легких. Викентий же практически поселился рядом со школой. Домой он заходил все реже, и его однокомнатная квартира потихоньку зарастала пылью. Вика устроил в овраге за школьным забором уютную пещерку, которая защищала его от дождя, а на зиму перебирался в ближайший тепловой коллектор. Случайные прохожие даже подумать не могли, встретив на улице грязноватого бомжа с благородным лицом и седым одуванчиком волос, что это бывший директор школы Викентий Павлович.

А Вика просто боялся далеко отойти от школы. Мойша не успел ему ничего передать, и Викентий пытался всего добиться сам. Он каждый день приходил к школе, гладил ее цокольные кирпичи. Он подружился со сторожами, да и многие учителя помнили его еще директором. Он перечитал кучу книг, от откровенных выдумок до похожих на откровения свыше. И постоянно пытался понять, не пришло ли время.

Викентий ждал знака, и знаки, которые показывали, что Хозяин готов проснуться, появились. Во-первых, однажды школьные пирожки, которые в столовой готовили сотнями каждый день, поменяли свой вкус. Всего на день, но он этого не пропустил. К концу дня столовая не продала и половину выпечки - дети перестали покупать. Взрослые пробовали и не могли понять детские капризы. Ну да, есть какой-то привкус, может приправа от другого производителя, может мука поменялась. Только Викентий, которого в столовой всегда угощали бесплатно, узнал вкус сразу - он помнил его с середины восьмидесятых. Если верить Мойше - вкус человечины.

Во-вторых, стало иногда само по себе включаться радио. Поздно ночью, когда в школе никого, кроме сторожа, уже не было, оно шуршало, скрипело и говорило... По словам сторожа, среди шумов и гула он расслышал: «Викентий, Викентий ты...». Сторож убедился, что радиорубка закрыта, и при первой же встрече поделился наблюдением с Викентием.

Вика ходил слушать радио сам и даже разобрал, что сказано было по латыни: «Двадцать, двадцать два»...

До самого начала 22-го года Викентий даже и не думал, что радио предупреждает о времени. Только в Новый год, когда он пришел домой и включил телевизор, до Викентия неожиданно дошло, что «двадцать двадцать два», показавшееся на экране вполне может быть годом пробуждения Хозяина. И мысленно поблагодарил судьбу, что дала время подготовиться. Надо было еще вычислить день и час.

В начале года случилось еще одно предупреждение - сошел с ума учитель рисования. Вечером он заперся в кабинете и не выходил до утра. Наутро весь кабинет был завален большими листами с монстрами, нарисованными соусом и сангиной. Самого учителя не смогли разбудить, и санитары увезли его в психушку спящего.

Викентий видел те рисунки. Конечно, это было творчество сумасшедшего, но Викентий был почти уверен, что каким-то образом в сознание художника проникли реальные образы Хозяина. И эти образы не могли не пугать.

Викентий каждый день приходил к школе, прислушивался к ней как старый врач, разве что стетоскопа не хватало. А сегодня произошло то, о чем он успел подзабыть. Малыш подобрал во дворе, в клумбе серебряный денарий. Случайностью это быть не могло, Моисей и Викентий закапывали денарий глубоко, на метр, если не глубже, а значит, спящий монстр каким-то образом вытолкнул монету на поверхность. А монета не стала сопротивляться и перешла к новому хозяину. И теперь она будет бесполезна.

Отсутствие амулета было проблемой, но Викентий был уверен, что справится, пусть даже ненадолго. Если бы его спросили: «Как?», сказал бы: «С божьей помощью», хотя был и оставался убежденным атеистом.

Божья помощь, наверное, подсказала Викентию, что все начнется вечером. В двадцать часов двадцать две минуты - уверенно подумал он и посмотрел на часы. До времени икс оставалось еще часов пять.

Все необходимое Вика давно держал рядом со своей норой, прикопанным под школьным забором, молиться он не умел, поэтому решил скоротать время самым простым способом - поспать. Проснулся как раз вовремя, в начале девятого. Сон уходил трудно, привидевшиеся в кошмарах монстры - то составленные из сотен мертвых тел кадавры, то живое здание с красными ногами и серым торсом, то огромное колесо, утыканное осколками зеркальных стекол - надвигались, а Вика во сне всё никак не мог успеть. Никак не отпускала навеянная сном тревожность, да так, кажется, и не ушла совсем.

Начинало темнеть, солнце ушло за высотки, и хотя небо было еще светлое, школа и овраг покрылись вечерними тенями.

Викентий собрал вещи, прикинул, не понадобится ли еще что, сложил все в удобный рюкзак и перелез через забор.

Двери были закрыты, и Викентий прижался лицом к стеклу, пытаясь увидеть сторожа. Увиденное не обрадовало. Сторож лежал навзничь прямо напротив своего закутка, посреди коридора, раскинув руки и будто бы распахнув рубашку. Подробности были не видны, но Викентий был уверен, что вместе с рубашкой распахнута и грудная клетка, и в ней, скорее всего, не хватает сердца - Хозяин проснулся и скоро начнет преображаться. Викентий вспомнил рисунки сумасшедшего учителя и почувствовал, как участилось дыхание и чаще забилось сердце.

Дубовые двери были закрыты, и надежды взломать вход было мало. Окна первого этажа с подъемными створками были высоко, а цокольные окна были забраны частой решеткой, поэтому Викентий пошел проверить вход во внутренний двор. Он без особого удивления нашел огромные решетчатые ворота, чуть ли не в два этажа высотой, приоткрытыми, будто кто-то приглашал его войти. Викентий даже догадывался, кто именно его ждет.

Сторож не успел включить освещение, и школьный двор тонул во мраке. Высокие стены казались стенками колодца, который подсвечивало глубокое серо-синее быстро темнеющее небо.

Викентий дошел до центра, встал у середины клумбы и начал раскладывать принесенное. Первой была толстая книга - не Талмуд, конечно, но Библия должна помочь не хуже. Викентий не помнил страниц наизусть, поэтому все, что могло ему понадобиться, заложил клейкими ярлычками. Далее шли бутылка водки, старый бабушкин образок-складень, чистое полотенце, мел, свечи - Вика был уверен, что все это в нужный момент станет частью ритуала.

Только фонариком Викентий не озаботился, а будет ли гореть свеча на ветру - ветер внутри двора поднялся довольно сильный - он был не уверен. Поэтому Вика, не стал ждать темноты, а начал подготовку.

Чуть в стороне он начертил на асфальте большую, метра три в диаметре, семилучевую звезду. Он столько раз делал это в качестве тренировки, что рисунок дался ему без особого труда. Мел крошился, но линии получались отчетливые, без разрывов. Когда-то Викентий думал, что у звезды должно быть пять лучей, но на всех рисунках спятившего художника в ногах монстра была именно септаграмма, и Викентий решил, что это неспроста.

В углах и точках пересечения линий звезды, Вика поставил свечи. Зажигал, капал воском и закреплял в нужной точке. Потом тушил - огонь будет нужен позже.

У лучей нарисовал древние буквы. Он не верил ни в бога, ни в магию, ни в гадания и тому подобные, но хорошо помнил, как успокаивалась школа, как укладывались куски асфальта и разорванная клумба, когда Мойша загонял монстра вглубь. Поэтому сам делал все, как старый директор, тщательно, стараясь не упускать мелочей.

Неожиданно начали хлопать окна. Выходящие внутрь двора рамы были заменены на современные пластиковые, с огромными фрамугами. Викентий знал, что они надежно запираются на ключ, но вот, пооткрывались. Во двор школы стало выдувать из классов разное барахло. Пачки вырванных из тетрадок листов, тетрадки, даже старые учебники. Выкатился и завис на подоконнике, зацепившись ножкой, большой цветной глобус из кабинета географии.

В окнах кабинета химии появились отсветы, и Викентий понял, что там что-то загорелось. Загрохотало в кабинете физики, и из окна вылетел здоровенный, больше метра в диаметре, черный глобус звездного неба. Упав на асфальт в нескольких метрах от септаграммы, он раскололся, и теперь его половинки раскачивались от порывов ветра, как две черные лодки на черных волнах.

Викентий посмотрел на часы. Начало двенадцатого, времени почти не оставалось. Он зажег свечи, и они загорелись ровно, как в комнате, хотя ветер во дворе к этому моменту уже рвал листья с деревьев. Вика аккуратно постелил полотенце в центр звезды, разложил на нем образок. Пролил водкой линии и даже не удивился, увидев, как они загорелись колышущимся голубым пламенем.

Викентий взял Библию и открыл по закладке первый стих. В принципе, было важно, в какой последовательности и сколько раз надо прочитать стихи из книги, но Вика был уверен, что для достижения результата, можно читать и вразнобой, главное, побольше. Все равно ведь искать полноценного экзорциста, да еще знакомого со школьными демонами, времени не оставалось.

Викентий начал читать, и в этот момент позади раздался громкий стон. Он обернулся и увидел, как из окна кабинета музыки на первом этаже выдвинулось черное пианино. Викентий отстраненно вспомнил, как его всегда поправляла учительница музыки. Фортепиано. Но Вика так и не узнал, в чем между ними разница. Пианино двигалось толчками, каждый из которых сопровождался громким стоном басовых струн, и когда оно, наконец, выпало из окна, то издало такой аккорд страдания, что на мгновение показалось, что застонала сама старая школа.

Викентий повернулся к книге и продолжил читать.

Окна хлопали фрамугами, некоторые из них уже оторвались, другие рассыпались стеклянными осколками, но до центра школьного двора пока ничего долетело.

Приближалась полночь. Викентий сел, скрестив ноги по-турецки, между звездой и центром клумбы. Взял книгу на колени. Зарева от кабинета химии вполне хватало, чтобы разбирать старые буквы.

Вика продолжал читать, когда из окон посыпались более тяжелые предметы. Казалось, что пластиковые и деревянные треугольники, линейки, циркули и указки летели прямо в Викентия, и ему даже пришлось несколько раз пригнуться, когда что-то пролетало совсем близко. Из кабинета рисования вылетели и раскатились под окнами гипсовые модели, а беззвучно вопящая голова Лаокоона долетела до самого газона. Ее тут же, как копьем, пробила громадная, почти двухметровая указка из кабинета истории. Любимая указка Викетния Павловича, с которой он не расставался добрых тридцать лет. Забавная прихоть старого учителя труда, подарившего заботливо отполированное и отлакированное осиновое древко молодому учителю - женщины просто не могли удержать эту указку достаточно долго.

Викентий поднялся на ноги и оглянулся. Школьное здание дрожало, оставшиеся фрамуги оглушительно хлопали, из кабинета биологии выпадали по очереди чучела животных и птиц, настоящие и пластиковые. На подоконник взобрался и обрушился с высоты третьего этажа скелет. Викентий мимолетно поблагодарил судьбу, что окна кабинетов труда, технологии по модному, выходят наружу, не во двор.

Только сейчас Викентий начал понимать, с какими силами он самонадеянно пытается совладать. Повернулся к клумбе, под которой просыпался Хозяин, и с ужасом увидел, как начинает трескаться земля посередине. Вика схватил свою воткнувшуюся в землю указку, занес ее над головой, и в тот момент, когда земля в центре клумбы разверзлась в диком крике, вогнал деревянное острие в черный провал насколько это было возможно. Он упал на колени, и почувствовал, что попал прямо в глотку еще невидимого монстра. Руки мгновенно изрезались о бритвенно-острые зубы демона, и кровь Вики хлынула по древку.

Монстр закричал еще громче, и Викентий едва не впал в беспамятство от этого крика. Только на самой границе, отделяющей его сознание от реальности, Вика понял, что это вопль боли, а не торжествующий крик. Перед ним пронеслась вереница странных образов. Рыцарь в сияющих доспехах, вздымающий над драконом намоленное копье. Напоминающая крест рукоять меча, на которую падают капли святой воды из дряхлой, изрезанной глубокими морщинами ладони. Отрешенный взгляд рыцаря, проникающий, кажется, в самую глубину души. Перед тем, как окончательно потерять сознание, Викентий еще успел удивиться тому, как похож этот рыцарь на Мойшу.

* * *

Старая школа горела, как хорошо просушенная поленница. Пожарные, сначала попытавшиеся обуздать и погасить огонь, ограничились тем, что следили, чтобы пламя не перекинулось на школьный сад и вспомогательные постройки. Лишь под утро, когда огонь сожрал все, что мог, получилось войти внутрь. У центрального входа нашли сгоревшее тело сторожа, а в центре внутреннего школьного двора - почти не тронутый огнем труп старого бомжа, мертвой хваткой сжавшего в ладонях тонкий ствол молодой осинки. Это было единственное, что почти не пострадало от пожара. Викентия смогли узнать только по подаренным ему на юбилей в далеком девяностом часам.

Старые учителя никак не могли вспомнить, росла ли в центре двора осинка. Никто не мог понять, как внутри оказался бывший директор этой школы Викентий Павлович. Ведь все замки, в том числе и на воротах, ведущих во двор, были заперты, а сигнализация так и не сработала.

Викентия Павловича похоронили тихо и скромно, рядом с могилами его родителей. По странному стечению обстоятельств, в двух десятках шагов от могилы Моисея Абрамовича. На похоронах были почти все старые учителя сгоревшей школы, и многие новые. Они принесли цветы одному директору, а в итоге возложили их на обе могилы.

Вековое школьное здание настолько пострадало от пожара, что его было решено снести. Дети перешли в новую школу, семь корпусов которой за год до этого поднялись по соседству - большую, современную, дорогую.

Малыш с денарием тоже перешел в нее. Он сам не знал почему, но еще до снега закопал в середине центральной клумбы странный серебристый кругляш, который нашел во время своего последнего урока в старой школе, монету - не монету, брелок - не брелок. С одной стороны у него был крест с цветочками, а с другой явно виден был дракон.

Малышу было жалко сувенира, но почему-то он был абсолютно уверен, что поступает правильно.