Старая балерина и демон-тюремщик

Старая Балерина и демон-тюремщик

Аксинья Михайловна Павловская попивала кофе с коньяком в своей квартире. Делая очередной глоток, она с трепетом осматривала свои хоромы: антикварную мебель, картины, фотографии, а главное — афиши, на которых красовалась она! «Как же изысканно!» — хвалила она свой вкус. Честно говоря, она сама уже давно была антиквариатом: в прошлом месяце стукнуло 83 года. Перемещалась она уже с тростью, но стати своей не растеряла.

Домработница ушла час назад, и всё сияло чистотой. Аксинья Михайловна лично следила, чтобы Дарья убирала всё тщательнейшим образом. «За прислугой глаз да глаз нужен: так и норовят схалтурить», — часто повторяла она.

Когда-то дочка предлагала свою помощь по дому, но Аксинья Михайловна отказалась. Дочь её удручала всем своим естеством — полное разочарование. И как только у неё, у примы Большого театра, могло родиться такое недоразумение? Дочь была крупной с самого детства, никакой грации, неуклюжая, как медведь, да и по ушам этот медведь тоже потоптался. Вероника была совсем не человеком искусства. Её воспитывала бабушка — мама Аксиньи Михайловны. У неё самой не было на это времени: бесконечные репетиции, гастроли, романы, наконец! Жизнь кипела, и на дочь не оставалось ни сил, ни времени.

Конечно, они виделись: по праздникам и иногда, когда об Аксинье Михайловне писали в газете или журнале, она позволяла журналистам сделать пару «семейных» фото. «Не только великая балерина, но и чудесная мать!» — писали в газетах.

«Конечно, я — прекрасная мать. И дочь гордится мной. Не каждой девочке дано видеть свою маму, перед талантом которой преклоняется весь мир», — говорила она на одном из интервью.

— А как дочурка, хочет по вашим стопам пойти? — спросил журналист.

— Я решила, что одной балерины в семье достаточно, — отшутилась Аксинья Михайловна, вспомнив, как Вероника уснула на премьере её спектакля. «Какой позор!» — возмущалась в тот день она из‑за дочери.

— Вот скажите ещё, — не унимался журналист, — фамилия вашей дочки — Белкина. Это по отцу?

— Молодой человек! Я не позволю рыться в моём исподнем! Интервью окончено.

Настоящее имя Аксиньи Павловской — Зинаида Белкина. Мать решила, что имя бабушки прекрасно подойдёт дочке, вот только она совсем так не думала. Семья у них была хоть и интеллигентная — сплошь академики, — только вот Зина Белкина примой‑балериной стать никак не могла. Пришлось брать псевдоним. Он так прилип, что впоследствии она сменила имя, а потом и фамилию. Аксиньей она стала после того, как прочитала «Тихий Дон» Шолохова: так уж ей понравилась героиня. А фамилию придумала, когда увидела портрет знаменитой балерины — Анны Павловой. Очень ей хотелось быть ближе к великим и масштабным фигурам. Когда пришло время танцевать на большой сцене, к зрителям уже выходила Аксинья Павловская. Зинки Белкиной больше не было. И родителям отныне пришлось называть её по псевдониму.

К партнёрам по сцене она была строга, а к конкуренткам — безжалостна. Скольких красавиц потопила, чтобы оставаться на вершине! В ход шло всё: от сплетен и интриг до самых бесчеловечных методов устранения. Из учениц своих она выжимала всю душу. «Зато есть результат, а цена не важна. Это балет, а не ясли!» — повторяла она своим ученицам.

Друзей у Аксиньи Михайловны практически никогда не было, а те, кто годились на эту почётную должность, уже умерли. Вот так и жила она воспоминаниями в забвении. Иногда позвонит какой‑нибудь журнал или газета — узнать, не умерла ли она ещё, — да с днём рождения поздравляют до сих пор. Вот картину последний раз прислали, где она в роскошном наряде танцует. Для картины заказали позолоченную рамку и повесили в прихожей.

«Какой же я была прекрасной… Лебедь», — рассматривая картину, восхищалась она.

«Только сердце сегодня расшалилось. Кофе с коньяком должно поправить это дело. Всегда легчало. Ну, может, скорую вызову, но этих холопов в квартиру звать себе дороже. Ещё, не дай бог, натопчут или вынесут чего», — с этими мыслями она прилегла на диван немного отдохнуть и подождать, пока утихомирится сердце.

И правда, полегчало, даже слишком.

— Просыпайся, бабуль! — раздался смешливый мужской голос.

— Что? Да вы кто такой? — она была не столько напугана, сколько возмущена.

— Я в гости. Ненадолго. За тобой пришёл, — незнакомец улыбался.

То был лысый и круглолицый молодой человек в болотного цвета рабочем комбинезоне.

— За мной?!

— Ага, — хихикнул лысый.

— Я поняла… Я всё поняла, — ахнула она. — Людииии! Помогите! Убивают! — вопила на всю квартиру Аксинья Михайловна.

Незнакомец смотрел на её истерику грустно и как‑то отстранённо.

— И так почти каждый раз, — обречённо сказал он. Взял бабулю за руку, щёлкнул пальцами, и они вдвоём оказались в большом зале ожидания.

В зале ожидания он усадил её на стул, вручил талончик с номером «З‑887936» и пошёл прочь.

— Подождите, — еле слышно прошептала Аксинья Михайловна.

— Чего тебе, бабуль?

— Где я?

— Крякнулась.

— Как?! — по привычке она схватилась за сердце.

— Скоропостижно.

— Так, а ты… вы… Смерть, что ли?

— Собственной персоной, — он просиял и улыбнулся.

— А почему в комбинезоне?

— Работёнка у нас грязная. Не всегда старушек из хоромов провожать. Бывает, приходится завазюкаться.

— А это? — она показала талончик.

— Ждите. Вас вызовут, — ответил Смерть и растворился в воздухе.

«Мог бы и в рясе прийти. Всё‑таки не к какой‑то кошатнице в хрущёвку пришёл, а к приме. Ну или в смокинге. Что за народ. Никакого стиля», — обиженно размышляла Аксинья Михайловна.

Через пару минут на табло загорелся номер, и механический голос произнёс:

— Талон с номером «З‑887936», окно К‑501.

Она встала со стула, разгладила платье и пошла разбираться, что тут происходит.

— Здравств…

— Талончик, — прервала её женщина из окошка. — И присаживайтесь, что стоите.

Аксинья опустилась на обитый бархатом стул.

— Так. Белкина Зинаида Михайловна, — листая папку, сказала дама из окошка.

— Позвольте поправить: я Павловская Аксинья Михайловна.

— Да что вы говорите? Женщина, вы там, — она показала пальцем вниз, — хоть горшком себя обзывайте. Мама как вас назвала?

— Зиною, — расстроено ответила она.

— Ну, всё понятно, — пролистав папку до конца, протянула работница канцелярии.

— Что понятно? Я тут ради шутки, по‑вашему, сижу?

— Расклад такой, Зинаида Михайловна. На рай, мягко говоря, вы не заработали, — работница нажала красную кнопку.

Перед ними очутился двухметровый демон. Голова как у быка, рога, копыта, хвост, только вот торс как у кузнеца. И ручищи такие огромные, с грязными длинными то ли ногтями, то ли когтями.

— Вы не имеете права! Я — заслуженная артистка! Меня нельзя в ад, у меня звания! Медали! Да мне весь мир рукоплескал! — Аксинья забилась в настоящей истерике.

— Уж больно ты там нужна, изюмина сморщенная, — громыхнул басом демон.

— Зинаида Михайловна, я дело ваше изучила. По всем грехам вы вроде в норму укладываетесь. По чревоугодию вообще минус. Ну вот с гордыней… Вам по какой шкале сказать? — смягчилась работница канцелярии.

— По стобалльной, пожалуй, — немного овладев собой, ответила старая балерина.

— По гордыне у вас 384 балла.

Демон громко заржал.

— И что теперь со мной будет? — Аксинье было уже всё равно.

— На землю обратно, — со скучающим лицом ответила работница.

— Отрабатывать, — добавил демон и оголил в улыбке острые зубы.

— А этот? — указала рукой старуха на демона.

— Он с вами пойдёт. Будет следить, чтобы вы долги кармические отрабатывали.

— Понятно. Когда идём? — Аксинья Михайловна была даже рада вернуться на землю.

— Вас уже ждут. Дорогу покажут.

Демон подставил Аксинье Михайловне руку.

— Мадам, — произнёс манерно он.

— Мадемуазель, — кокетливо ответила она.

Вместе они двинулись в сторону лучащегося света.

— Зачем тебя со мной отправили?

— Слова тебе буду разные на ухо нашептывать.

— Неужто как ангел‑хранитель?

— Не‑не‑не, старая. Ты меня не впутывай, — захохотал раскатисто демон. — Я тюремщиком работаю.

Больше Аксинья Михайловна ничего спросить не могла: яркий свет её растворил.

Через 9 месяцев она родилась. Назвали бывшую балерину Оксаной. Шестая дочка в семье фермера. Всю жизнь она работала по хозяйству с утра до ночи, а на старости лет досматривала родителей. Про гордыню Оксана и не слыхивала никогда. У мамы её была присказка: «Я — последняя буква в алфавите». Это лечило все проявления эгоизма, особенно в тандеме с тряпкой по спине.

Единственной её слабостью был балет по телевизору. Сегодня вечером опять показывали «Щелкунчика». Оксана представляла себя балериной, грезя, что сейчас она не в деревне, а на сцене театра. И тогда её осанка выпрямлялась: сидя в кресле, она тянула носок и любовалась своей красивой ножкой. Заканчивали эти фантазии слова в голове: «И куда ты, зачуханка, ноги свои жирные тянешь? Ха‑ха, в балерины на старости лет решила податься? Ой, насмешила».

Оксана выпадала из грёз, воровато осматривалась — не видел ли кто её позорных иллюзий, — и поспешно переключала канал. В другой раз, когда она, недовольная собой, смотрелась в зеркало, поглаживая располневшие бока, голос снова заводил свою песню: «Ох и жирная ты, Оксанка. Ну ничего. Какой родилась, такой и живи. Или ты в модели податься хочешь? Да кому ты тут в деревне нужна. Может, это, пойдём картошечки нажарим?»

Оксана пошла жарить картошку. А пока готовила, всё думала: «Вот голос в голове, что меня ругает, вроде мой, а иногда кажется, что нет. Ой, глупости это всё. Совсем из ума выжила, дурында».