Сшитые нитью

Глава 1. Будни

Каждое утро Таро Хиросэ, что значит «старший сын», начиналось с шума кофеварки и скрежета ставней, которые никак не желали открываться с первого раза.

Он жил в городе, который стоял на семи холмах, между рекой и железной дорогой. Дом его имел серые стены и зелёную дверь. Утро Таро начиналось с того, что в восемь тридцать он выходил из дома, в девять садился за свой стол, а в час дня пил холодный кофе с рисовым печеньем, глядя на серую стену соседнего здания. Коллеги называли его «призраком».

По вечерам он ходил в парк. Садился на третью скамью от фонаря — почему именно третью, он и сам не знал. Кормил ворон (те его не боялись), иногда читал растрепанный детектив, но чаще просто смотрел на людей. На молодых мам с колясками. На пенсионеров, играющих в го. На девушку, которая каждый день в семь вечера выгуливала мопса в жилетке. «Обычный человек, — думал о себе Таро. — Среднестатистический».

Он не ждал чуда и даже не верил, что чудеса существуют. Мир для него был устроен надежно и скучно: земля под ногами, небо над головой, вода мокрая, огонь горячий.

В пятницу вечером Таро задержался на работе. Коробки пылили, книги пахли плесенью. Закончил он уже далеко за полночь, и город встретил его звенящей тишиной и одинокими окнами, похожими на квадратики пожелтевшей бумаги.

А когда он вышел на улицу, ноги сами понесли его не домой, а к пруду. И это был первый знак, только Таро его не увидел. Небольшой, почти круглый, с гранитным парапетом, он лежал в глубине старого сквера. Днем сюда приходили матери с детьми, а ночью — только луна. Луна смотрелась в воду, вода смотрелась в луну, и меж ними тянулась тонкая серебряная нить — ни туда ни сюда, а ровно посередине.

Он сел на низкую скамейку, поставил на колени термос с чаем, налил в крышку и замер.

Луна висела прямо над прудом, превращая воду в разлитое молоко. Или в стекло. Или в зеркало. Таро не мог подобрать точное слово. Он просто смотрел, как лунный свет дробится на мелкие чешуйки, как рябь ветра — но ветра не было — складывает поверхность в плавные, неестественно правильные круги. Вода была мутноватой, зеленоватой. Летней. В ней отражались звезды, но Таро вдруг подумал: а звезды ли это? Они были слишком яркими. Слишком четкими.

Он поднес чашку чая к губам, чтобы сделать глоток — и замер, не донеся. В чашке. В его собственной чашке. Под поверхностью остывшего зеленого чая — а он точно заварил его три часа назад, горьким и темным — плавали карпы. Таро не сразу их увидел. Сначала ему показалось, что это листья, которые закручиваются в водовороте.

Они плавали в его чае. Три карпа. Один — красный с золотом, как осенний клён. Второй — белый с алым пятном, словно снег с каплей крови. Третий — чёрный с серебром, как ночное небо в мороз. Один карп лениво повернулся к нему боком. Огромный — он занимал почти все дно чашки, хотя она была обычной, фарфоровой, с трещиной на ручке. Чешуя переливалась. И у каждого из них были глаза человека. Настоящие, живые человеческие глаза — карие, с усталым прищуром, с тонкой сеткой морщин в уголках. Таких взгляд не спутаешь. Такие глаза бывают у людей, которые долго смотрят на что-то одно — на листы бумаги, на экран, на пустую стену.

— Как у меня, — подумал Таро и не понял, почему ему стало жутко.

Второй карп плавал где-то выше первого, почти коснувшись поверхности, и его глаза — неестественно большие, миндалевидные — смотрели на Таро с тихим любопытством. И третий. Маленький, он держался позади остальных и, казалось, улыбался.

— Это чай, — прошептал Таро вслух, проверяя себя. — Я пью чай.

Он зажмурился. Открыл глаза.

Карпы все еще были там. И вода в чашке перестала быть чаем. Она стала плотной, маслянистой, как расплавленный опал. Она светилась изнутри.

— Мне показалось, — сказал Таро очень твердо. И моргнул. Он хотел закричать. Или заплакать. Или хотя бы поставить кружку на скамью — осторожно, как бомбу, но вместо этого он просто моргнул, резко, со всей силы, как будто хотел выдавить из глаз остатки наваждения.

В чашке был чай. Зелёный, остывший. Никаких карпов. Никаких человеческих глаз. На дне не было ничего, кроме чаинок.

На пруду спали кувшинки. Луна висела на старом месте. Звезды мерцали, как положено звездам. Таро выдохнул. Потом сделал глоток. Чай был горьким и теплым. Вкус — самый обычный, тот, который он пил каждый вечер. «Мне показалось», — повторил он про себя. Он посидел еще несколько минут, глядя на неподвижную черную воду пруда. Потом встал, вылил остатки чая в кусты, закрутил термос и пошел домой, но уже у самого выхода из сквера он остановился. Обернулся.

Пруд лежал в своей нише, как монета в кармане вселенной, темный, глубокий, И на мгновение — на одно короткое, как вздох, мгновение — увидел на середине пруда маленькую фигурку. Существо в пёстром кимоно, с кошачьими ушами на голове и с хвостом, что лениво рассекает лунную дорожку. Баканэко. Она подняла чашку, будто чокаясь, и подмигнула. Таро моргнул — и не стало ни фигурки, ни улыбки. Только ветер прошёлся по воде, да клочок цветной ткани взлетел на берег и тут же упал.

Никого.

— Мне показалось, — в третий раз сказал он и почти поверил в это.

Дома он долго сидел на кухне, глядя в пустую чашку, а потом он лег спать в три часа ночи. А на рассвете в дверь постучали три раза и кто-то тихо рассмеялся снаружи. Но когда Таро подошел к окну, на улице никого не было — только ветер гнал по асфальту клочок цветной ткани, похожий на обрывок старого кимоно.

Глава 2. Место, которого вчера не было

Таро проснулся затемно, и первое, что он сделал, — посмотрел на чашку. Чашка стояла на тумбочке. Никаких карпов, человеческих глаз. Только присохшее кофейное пятно на донышке в форме кривого полумесяца.

— Ну и славно, — сказал Таро и отправился умываться.

В зеркале его встретил человек лет тридцати с небольшим, с мешками под глазами и неизменной задумчивой складкой между бровей. Таро кивнул отражению, отражение кивнуло в ответ — ничего необычного.

На кухне он сварил кофе. Турка была медной, с потемневшими боками и едва различимой вязью на ручке. Бабушка когда дарила сказала, что этой турке лет триста и что по ночам она иногда мурлычет. Таро в это не верил.

Кофе вышел отменный — терпкий, густой, с шапкой пенки. Таро отхлебнул и полез в телефон. Три пропущенных от Юки, его бывшей одноклассницы, а ныне продавщицы в лавке редкостей. «Ты жив?» — гласило первое сообщение. «Ты вчера странный был, когда звонил» — второе. «Короче, зайди сегодня. У меня тут такое появилось… для тебя» — третье.

Таро хмыкнул. Юки вечно тащила к себе в лавку всякий хлам — старые ключи, засушенных жуков в стеклянных колбах, карты, на которых были отмечены города, исчезнувшие ещё при его прапрадеде. И каждый раз она говорила: «Это для тебя». Обычно это означало, что вещь не продаётся уже лет двадцать и надо её хоть кому-то пристроить. «Зайду», — коротко ответил Таро и отставил чашку.

Мыть посуду он не стал. Это была единственная его причуда — вечером, после работы, непременно. А утром — что утром? Утром он живой и кофе пьёт, а не горшки трёт.

В дверь постучали — три коротких удара, пауза, ещё один.

— Открыто, — буркнул Таро, но никто не вошёл.

Он выглянул — пусто. Только на полу лежал маленький клочок цветной бумаги, сложенный в гармошку. Таро поднял его, развернул. Ничего.

— Дети балуются, — решил Таро и выбросил бумажку в урну.

Но, выходя из дома, он вдруг поймал себя на мысли, что идёт не на работу. Ноги вели его в противоположную сторону — вниз по улице, мимо закрытой пекарни, мимо старого фонаря с облезлой краской.

— Юки, — вспомнил Таро. — Точно, обещал зайти.

Он свернул за угол — и остановился. Потому что вместо привычного переулка с вечно мусорными баками и надписью на стене «Киса, позвони!» перед ним лежала мостовая из старого, стёртого камня. И на этой мостовой стоял дом.

Не дом даже — чайный павильон. Деревянный, с резными наличниками, с загнутыми вверх краями крыши, на которых сидели два фарфоровых кота — белый и чёрный. Окна светились тёплым жёлтым светом, хотя на улице было утро, и солнце ещё не поднялось выше крыш.

Над дверью висела табличка. На ней было написано: «Чайная „Восемь границ“. Открыта от заката до рассвета. Вход — за историю, выход — по желанию».

Таро постоял, поморгал, потом достал телефон и проверил карту.

— Этого здесь быть не может, — сказал он телефону.

Телефон молчал, потому что место это на картах не значилось. Таро хотел развернуться и уйти. У него была работа, неразобранные коробки в архиве, чайная кружка на столе, которую он забыл помыть с вечера. У него был план на день, а в плане не было загадочных чайных, которые появляются из ниоткуда. И была Юки. К Юки надо было зайти, но тут дверь открылась.

— Да ну вас всех, — вздохнул Таро и перешагнул порог.

Внутри оказалось тесно и уютно. Горели керосиновые лампы — хотя электричество в городе никто не отключал. Пахло жасмином, старой бумагой и ещё чем-то — чем-то, что напоминало Таро детство, бабушкины руки и дождь за окном, когда можно было не вылезать из-под одеяла.

Стойка из тёмного дерева. Полки с чайниками. В углу сидел кто-то пушистый и рыжий, со спины похожий на лису, и курил длинную трубку, пуская кольца дыма. Кольца поднимались к потолку и там застывали — так и висели, будто маленькие облака.

— Заходи, не стесняйся, — сказала лиса, не оборачиваясь. У неё был низкий, чуть хриплый голос, и говорила она с такой интонацией, будто они были знакомы сто лет. — Или стесняйся, если хочется. Это тоже история.

— Ты говоришь, — констатировал Таро.

— Удивил? — Лиса повернула голову. У неё были янтарные глаза и белый кончик на хвосте. Хвостов было девять. — Я здесь уже триста лет сижу, и каждый новый гость удивляется. Тысячи гостей, и ни одного не удивить дважды. Скучная работа, доложу я тебе.

— Тысячи? — переспросил Таро. — Но ты же лиса.

— Девятихвостая, если быть точной. И вообще, мы предпочитаем слово «кицунэ». Звучит солиднее.

Таро хотел спросить ещё что-то, но тут из-за стойки выглянула девица в ярком кимоно с вышитыми журавлями. Она была маленькой, с круглым лицом и огромными глазами, в которых, как показалось Таро, плавали крошечные золотые рыбки.

— Чай будете? — спросила девица. — У нас сегодня особый — из листьев, выросших на перекрёстке семи дорог. Говорят, если его выпить, можно увидеть своё седьмое прошлое.

— Я просто зашёл по пути на работу, — сказал Таро.

— Вот и отлично. Работа никуда не денется, а чай остывает.

Девица поставила перед ним маленькую чашку без ручки — такую тонкую, что сквозь стенки просвечивал напиток. И тут же, откуда ни возьмись, на столе появилась тарелка с рисовыми сластями — розовыми, зелёными, в форме цветов сакуры. Таро взял чашку. Чай пах лесом.

Он сделал глоток. Чай оказался сладким. И в этой сладости вдруг проступил странный привкус, похожий на… тоску? Нет. На узнавание. Будто он уже пил этот чай когда-то, в какой-то другой жизни, сидя на другой скамье, у другой воды.

— Вкусно, — сказал он удивлённо.

— А то, — кивнула лиса, выпуская очередное кольцо. — Я сама собирала.

И тут Таро заметил, что на стойке, прямо перед ним, лежит нечто, чего секунду назад там не было. Таро не мог бы сразу сказать, что именно. Сначала ему показалось — брелок. Маленький, чуть больше спичечного коробка, из тёмного металла с зелёной патиной на углах. Потом он разглядел детали: предмет изображал кота. Кот сидел на задних лапах, одна передняя лапа была поднята, вторая прижимала к груди что-то круглое — то ли монету, то ли зеркальце, то ли карманную луну. Глаз у кота не было. Два гладких овала из того же тёмного металла, и в них отражался свет керосиновых ламп, раздваиваясь и множась.

— Это что? — спросил Таро. Он почему-то спросил шёпотом.

— А ты возьми, — сказала девица в кимоно.

— Не надо брать, если сомневаешься, — добавила лиса, выпуская ещё одно кольцо. — Но сомневаться будешь всё равно. Это такая особенность — у людей, у котов, у чашек. Все сомневаются перед дверью. А потом открывают и забывают, чего боялись.

Таро протянул руку. Пальцы коснулись металла — и металл оказался тёплым. Тёплым, как живое тело. Кот в его ладони будто вздохнул. Или это Таро вздохнул?

— Осторожнее, — сказала лиса, и голос её вдруг стал серьёзным, без прежней ленивой усмешки.

— Он тебя выбрал. Или ты его. Это уже не важно.

Таро замер. Предмет лежал на раскрытой ладони.

— Я не понимаю, — сказал Таро.

— Это и не нужно понимать, — ответила лиса, затягиваясь трубкой. — Нужно просто решить. Взять или нет. Понести с собой или оставить здесь. Знаешь, какая это редкость — фигурка кота, который сам выбирает хозяина? Последний раз такое было двести лет назад. Тот парень стал повелителем ветров. Правда, он потом жаловался, что ветры слишком громко свистят по ночам. Но это уже детали.

Таро сжал пальцы. Тёплый металл прильнул к ладони, как котёнок к матери. И внутри Таро, где-то глубоко, где он сам себе не признавался, зашевелилось желание не выпускать, не отдавать, ни за что на свете не расставаться с этой маленькой тёмной фигуркой.

— Страшно, — сказал Таро вслух.

— Конечно, страшно, — кивнула девица в кимоно. — Если не страшно, значит, вещь не настоящая.

— А если я положу обратно?

— Положи, — пожала плечами лиса. — Дверь вон там. Кофе вон там, на работе. Только потом не удивляйся, когда каждую ночь будешь просыпаться и думать: «А что бы было, если бы я взял?»

Таро посмотрел на фигурку. Кот смотрел на него в ответ. И Таро вдруг понял, что рука его не разжимается, что он уже сделал выбор, что фигурка уже лежит в его кармане, а он даже не заметил, как переложил её туда.

— Чай допивай, — сказала лиса, и её девять хвостов одновременно шевельнулись, как девять змей. — Кофе ты ещё свой выпьешь. А этот чай больше никогда не попробуешь.

Таро допил чай. Он был сладким, горьким, тёплым и ледяным одновременно.

— Иди, — сказала девица. — Увидимся.

— Или не увидимся, — добавила лиса. — Это как карта ляжет. Или как фигурка решит.

Таро вышел на улицу. Дверь за ним закрылась с мягким стуком. Он обернулся. Позади была стена. Кирпичная, серая, с надписью «Киса, позвони!» и следами от жвачки. Никакой чайной. Никаких котов на крыше. Никакой девицы и девятихвостой лисицы с трубкой. Но в кармане лежало что-то тёплое и тяжёлое.

Таро сунул руку в карман, вытащил фигурку. Кот сидел на его ладони и, как показалось Таро, улыбался. По-кошачьи. По-человечески. По-свойски. И глазницы вдруг блеснули — то ли от солнца, то ли оттого, что внутри у кота зажглись две крошечные, не по размеру, луны.

— Он тебя выбрал, — вспомнил Таро слова лисы. — Или ты его.

Сердце его колотилось где-то в горле. Хотелось выбросить фигурку в ближайший мусорный бак. Хотелось спрятать её поглубже, чтобы никто не нашёл. Хотелось закричать. Таро постоял минуту, потом аккуратно положил кота обратно в карман — на самое дно, туда, где темно и тепло.

В ту же секунду фонарь погас окончательно и тишина стала какой-то другой. Более внимательной, что ли. И небо над головой — чуть темнее, чем было пять минут назад. Или чуть светлее?

Таро постоял, прислушиваясь к себе. Сердце уже не колотилось. В груди разливалось странное, незнакомое спокойствие.

— Ну и славно, — сказал Таро.

Он повернулся и пошёл на работу. И только когда скрылся за углом, на кирпичной стене, там, где только что была надпись «Киса, позвони!», кто-то невидимый аккуратно вывел мелом короткую фразу: «Уже позвонила».

Глава 3. Трёхцветный кот

Вместо того, чтобы пойти на работу Таро свернул в переулок, где пахло жареным луком и старым маслом, и нырнул в первую попавшуюся забегаловку. Потому что в голове гудело, и единственное, что казалось сейчас правильным, — это сесть, заказать что-нибудь простое и попытаться притвориться обычным человеком.

Таро толкнул дверь. Колокольчик звякнул, внутри лавки было душно, на стенах — фотографии сумоистов с автографами, а за стойкой дремал толстый кот трёхцветной окраски. Таро сел в угол, заказал тёплый удон и, пока ждал, вытащил кота.

— Ты. Кто ты? Зачем я тебя взял?

Фигурка молчала. Трёхцветный кот за стойкой приоткрыл один глаз, посмотрел на Таро с выражением глубокого презрения и снова закрыл.

Таро положил фигурку на стол перед собой. Таро наклонил голову, ему показалось — или фигурка чуть-чуть повернулась? Нет, конечно, померещилось. Таких вещей не бывает. Бывает чайная, которая возникает из ниоткуда. Бывает лиса с девятью хвостами, которая курит трубку. Но чтобы фигурка сама поворачивалась — это уже слишком.

— Ладно, — сказал Таро. — Допустим, ты что-то вроде… амулета. Или ключа. Или просто безделушки, которую Юки потом пристроит в своей лавке за пятьсот иен. Но тогда почему у тебя нет глаз?

Он взял фигурку в руки. Металл был по-прежнему тёплым. Таро поднёс фигурку к уху. Фигурка дёрнулась, Таро выронил и она упала на стол. Трёхцветный кот за стойкой открыл уже оба глаза. И вдруг свет в забегаловке изменился. Запахло тиной. Таро моргнул — и понял, что он больше не сидит в забегаловке. Вместо неё Таро оказался на каменной лестнице, что спускалась к старому пруду. Вода в пруду была тёмной, как сон, а по её поверхности плавали белые цветы — каждый размером с детскую ладошку. И каждый цветок тихо звенел, будто внутри у него прятался крошечный колокольчик. В пруду отражалась луна — но луна была не одна. Их было множество: маленьких, круглых, белых, они плавали в воде, как медузы, а на другом конце мостика стояла женщина. Она была такой старой, что лицо было похоже на кору. Её кимоно давно потеряло цвет, волосы свисали седыми сосульками, пальцы скрючились, как корни. Но глаза у неё были молодые.

— Ты видишь, — сказала старуха. Голос у неё был звонкий, детский — ещё более жуткий от этой старости. — Хорошо. Значит, ты не глухой.

— Кто вы?

— Я та, кто держал эту вещь до тебя.

— Её звали Мико, она была моей. А я была — её.

И тут картинка поплыла. Таро увидел девушку. Молодую, красивую, с длинными чёрными волосами и хитрым разрезом глаз. Она сидела на крыльце старого храма и держала на коленях котёнка — крошечного, чёрного, с белым пятном на груди.

— Ты будешь моей, — сказала девушка котёнку. — А я буду твоей. Навсегда.

Дальше — быстрее. Девушка взрослеет, котёнок растёт. Чёрная шерсть отливает синим на солнце. Кот — уже большой, серьёзный — ходит за хозяйкой хвостом. Спит в ногах. Приносит в зубах мёртвых мышей и кладёт на подушку. Она гладит его и называет ласковыми именами. Он мурлычет — так громко, что слышно на улице.

Но что-то меняется. В доме появляются дети. Сначала один, потом другой, потом третий. Девушка — теперь женщина — всё меньше времени проводит с котом. Она усталая, она вечно при кормлениях и пелёнках, а кот сидит в углу и смотрит.

— Он был баканэко, — сказала старуха из настоящего. Она стояла рядом с Таро на мостике — или это Таро стоял рядом с ней? — Ты знаешь, что это такое? Кот-оборотень. Кот, который прожил достаточно долго, чтобы начать пить чужую жизнь. Сначала он пил мою. По чуть-чуть, по капле. Я думала — это усталость от детей. Потом он начал пить их. Таро увидел: кроватка в которой спит младший — мальчик с пухлыми щеками, ещё даже не ходящий, а на краю кроватки сидит кот, а его глаза горят в темноте, он наклоняется к самому лицу мальчика — и вдыхает. Таро показалось, как из него вытягивается что-то важное.

Женщина ничего не замечала. Она проходила мимо, улыбалась коту, гладила его, называла «мой хороший».

— Я поняла, когда умер второй, — сказала старуха. — Просто лёг и не проснулся.

— И что вы сделали? — спросил Таро. Голос у него сел.

— То, что должна была сделать с самого начала, — старуха подняла фигурку. — Я пришла к старому мастеру и он сделал эту вещь. Сказал, что она поймает кота — запечатает в металле, сотрёт память, оставит только форму, но для этого надо было отдать ему самое дорогое. Я отдала себя и все свои оставшиеся годы.

— А вы?

— А я осталась здесь, — старуха повела рукой вокруг. Пруд, луны-медузы, мостик. — Но ты пришёл. И ты взял фигурку в руки.

Таро опустил взгляд. В его руке — не в той, настоящей, а в той, которая была сейчас, в этом чужом прошлом, — лежала фигурка. И в её глазницах загорались зрачки.

— Ты выпустил его, — сказала старуха. — Он в тебе. Или ты в нём. Уже не важно.

И тут Таро почувствовал это: внутри, там, что-то было голодным и очень старым.

— Нет...

Таро выронил фигурку на стол в забегаловке. Он сидел в углу, перед ним остывал удон. И в пустых глазницах кота Таро вдруг увидел слабый, жёлтый, знакомый свет. Таро сидел и смотрел на фигурку. Фигурка смотрела на него в ответ.

— Хорошо, — сказал Таро наконец. — Допустим, ты во мне. Допустим, я тебя выпустил, но ведь и ты меня выбрал или я тебя, так что теперь мы вместе.

Трёхцветный кот за стойкой вдруг сел на задние лапы и сказал человеческим голосом:

— Ну надо же. А я-то думал, ты испугаешься и выбросишь.

— Ты говоришь, — сказал Таро.

— А ты нет? — Кот зевнул, обнажив розовый язык. — Я тут тридцать лет сплю на этой стойке, скучно, а тут ты.

— Ты всё видел? — уточнил Таро. — Пруд, старуху, кота-оборотня?

— Видел, — кивнул кот. — Я вообще много чего вижу. Коты же на границе живут.

— А что мне теперь делать?

Кот спрыгнул со стойки, неторопливо пересёк зал и запрыгнул на стол к Таро. Он уселся прямо напротив фигурки, наклонил голову и лизнул металлического кота в пустую глазницу. Фигурка дрогнула — совсем чуть-чуть, как спящий, которого тронули за плечо.

— Вот что, — сказал кот. — Ты сейчас доешь удон — он совсем остыл, но это даже к лучшему, горячий удон обжигает душу. Потом пойдёшь к той своей знакомой, Юки...

— Откуда ты знаешь про Юки?..

— ...она в лавке редкостей торгует. У неё есть вещи, которые помогут тебе понять, зачем этот кот тебя выбрал. И ты не вежливый, а я всё про всех знаю, — кот снова зевнул. — Я же кот. Это наша работа.

Таро послушно съел удон. Он не чувствовал вкуса, но жевать было приятно — что-то простое и человеческое после всего, что случилось. Кот сидел рядом, умывался и делал вид, что его не касается то, как Таро то и дело поглядывает на фигурку.

— Она тёплая, — сказал Таро.

— Она живая, — ответил кот. — Не так, как ты живёшь, по-другому, но ты уже слышал её дыхание, верно?

— Да...

— Вот и слушай дальше. Коты во сне разговаривают, только люди не понимают, а ты поймёшь, рано или поздно.

Таро расплатился, кот проводил его до двери, сел на пороге и сказал напоследок:

— И запомни: старуха у пруда не врала, но и не всё рассказала. Она сторожила фигурку, это правда, но она сторожила не от зла. Там что-то другое...

— А если он хочет пить мою жизнь?

— Тогда ты узнаешь, ради чего стоит отдавать жизнь или не жизнь, кто ж тебе сейчас расскажет? Ты сам должен дойти.

Дверь за Таро закрылась. На улице уже смеркалось, Таро простоял минуту, глядя на закатное небо, которое было похоже на чай с молоком. В кармане фигурка просто лежала.

— Юки, — сказал Таро и повернул в сторону лавки редкостей.

Сердце его больше не колотилось. Внутри, там, где минуту назад шевелилось что-то голодное и старое, теперь было тепло и где-то далеко, за крышами, тихо звякнул колокольчик — то ли ветер задел, то ли цветы в пруду распустились на один короткий миг, чтобы снова закрыться, а в лавке трёхцветный кот зевнул в последний раз, свернулся калачиком и исчез, взял и пропал — будто его и не было.

Глава 4. Слом

Лавка редкостей «Сон мотылька» стояла в конце узкой улочки старого района, там, где фонари горели через один, а асфальт переходил в потрескавшуюся брусчатку. Дверь была обита тёмным железом, с круглым окошком на уровне груди — как иллюминатор старого корабля. Стекла в окошке не было: вместо него вставлен мутный агат, и сквозь него всё казалось размытым, сонным, ненастоящим.

Внутри было тесно от вещей. Стеллажи уходили под самый потолок — старые, тёмные, кое-где подпёртые книгами, потому что ножки давно рассохлись. Пахло воском, старой бумагой, пылью и чем-то сладким — то ли мёдом, то ли чаем, который Юки постоянно забывала допить. На полках теснились: фарфоровые куклы с отбитыми пальцами, заспиртованные лягушки в банках, связки сушёных трав, часы без стрелок, компасы, у которых север указывал вниз, и бесчисленное множество фигурок — кошек, лис, собак, людей, зверей, которых не существует.

Единственная лампа висела низко, над прилавком, и давала жёлтый, маслянистый свет. Тени от вещей ложились густо, почти осязаемо — казалось, они живут отдельной жизнью и чуть заметно шевелятся, когда на них не смотришь. Пол был деревянный, скрипучий, с тёмными пятнами — кто-то говорил, что это чернила, кто-то — что кровь. Юки не уточняла.

За прилавком стоял высокий стул с продавленным сиденьем, и рядом — низенький столик, где всегда громоздились бумаги, монеты, увеличительное стекло и чашка с остывшим чаем. Чашка была одна и та же — белая, с трещиной по краю и дорисованной от руки кошачьей мордой. Юки говорила, что это её талисман.

Окна в лавке было два, но они выходили в узкий двор-колодец, поэтому света от них было чуть. Днём по стенам бродили бледные блики, отражённые от соседнего дома с жёлтыми стенами. К вечеру всё тонуло в полумраке, и лампа над прилавком казалась единственным живым пятном во всей лавке.

Странное свойство «Сна мотылька» было в том, что время там текло иначе. Можно было зайти на минуту — а выйти через три часа, и не заметить. Или наоборот: проторговать весь день, а потом обнаружить, что на улице всё ещё утро. Юки говорила, что это из-за старого компаса на верхней полке — он якобы сбивает ход времени. Все привыкли.

Юки сидела за прилавком, уткнувшись носом в груду старых монет. Медные, серебряные, какие-то совсем древние — она вертела их в пальцах, подносила к лампе, щурилась. Когда Таро вошёл, она даже головы не подняла.

— Таро! — сказала она в пространство. — Ты пришёл! Ну наконец-то!

— Ты просила.

— Я просила утром. — Она всё же взглянула на него — мельком, но цепко. — Сейчас вечер. Ты где был?

Таро не ответил. Подошёл к прилавку, вытащил фигурку и положил её между ними. Кот лежал на тёмном дереве, поджав лапы, и в пустых глазницах всё так же тлел слабый жёлтый свет — то ли отражение лампы, то ли что-то другое.

Юки отодвинула монеты, оперлась локтями о прилавок, подалась вперёд:

— Ну? Рассказывай. Только без твоих обычных «нормально» и «ничего».

Таро рассказал. Про пруд, про старуху, про кота-оборотня, который когда-то был просто маленьким чёрным котёнком с белой звездой на груди. Про трёхцветного кота в забегаловке — который заговорил человеческим голосом, а потом исчез, будто его и не было. Про то, как фигурка дёрнулась в руке, и как внутри у него зашевелилось что-то старое и голодное.

Юки слушала, не перебивая. Только лицо её менялось — становилось всё серьёзнее, всё бледнее. Она даже монету, которую держала, уронила на пол — и не заметила.

Когда Таро закончил, она встала, решительно отодвинула стул, подошла к шкафу с книгами и достала ту самую — в кожаном переплёте, с гравюрой кота на первой странице.

— Ты видел прошлое, — сказала она. — Это значит, что фигурка тебя приняла. Но есть кое-что, чего старуха тебе не сказала. — Она закусила губу, наморщила лоб. — Я где-то видела свиток… Где-то находила, точно! Погоди!

И она нырнула в подвал. Минуты три оттуда доносились грохот, звон, приглушённые ругательства и шуршание бумаг. Наконец Юки вынырнула обратно — взлохмаченная, с паутиной в волосах, торжествующая.

— Нашла!

— Что?

Она выдохнула, упёрлась руками в бока:

— Заклятие, которое наложил мастер, не только запечатало кота. Оно запечатало и её. Старуха не сторожит пруд. Она — часть заклятия. Пока кто-то не возьмёт фигурку и не… — Юки запнулась, сглотнула. — Не почувствует.

— Что я должен почувствовать?

Юки посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде было что-то, чего Таро никогда раньше не видел — жалость пополам со страхом.

— Не «что», Таро. «Кого».

И тут фигурка качнулась так сильно, будто внутри неё проснулось что-то большое и нетерпеливое. Трещина прошла по тёмному металлу — тонкая, серебряная, от поднятой лапы до самого хвоста. И из этой трещины потянулся свет.

Таро хотел отшатнуться, но не смог. Потому что свет был не просто светом. Он был с запахом жасмина и старой бумаги, детства и бабушкиных рук. И ещё чем-то — тем самым, что напоминало ему дождь за окном, когда можно было не вылезать из-под одеяла.

— Юки, — сказал Таро, и голос его сел, — что происходит?

Но Юки уже не было. Вместо лавки редкостей вокруг него оказался лес. Лес, в который провалился Таро, не был настоящим. Он был слишком правильным — и одновременно слишком неправильным.

Деревья росли корнями вверх. Мощные, узловатые корни уходили в серое, как старая вата, небо, переплетались там в сплошной полог, сквозь который пробивался тусклый, ровный свет — ни дня, ни ночи, просто вечные сумерки. Кроны деревьев, наоборот, тянулись вниз — к земле, которая находилась… где-то. Под ногами Таро не было почвы. Он стоял на траве, которая росла вверх, к корням, и эта трава была густой, сочной, неестественно зелёной — цвета старого стекла. Стебли пружинили под ногами, как…

Он ступил на первый росток, и трава ушла вниз на полступни. Подошва ботинка утонула в зелени, и от этого не было ни почвы, ни камня — только упругая, живая поверхность. Он сделал ещё шаг — и услышал влажный, сочный хруст. Не хруст ломающихся стеблей — звук был глуше, плотнее, как если бы он наступал на плотный мох, которым набито всё пространство между корнями и кронами.

Реки текли в воздухе. Буквально — широкие ленты прозрачной воды, в которых отражался тот самый серый свет, извивались между стволами на высоте груди. Они не падали, не разливались — просто текли сами по себе, с тихим, убаюкивающим журчанием. Вода была такой чистой, что казалась невесомой, но когда Таро протянул руку и коснулся её пальцами, она оказалась ледяной — обжигающе, до ломоты в костях. Он отдёрнул руку, и капли, сорвавшиеся с пальцев, не упали вниз — они повисли в воздухе, замерцали и медленно, нехотя, вернулись обратно в реку.

Пахло в этом лесу сыростью и чем-то сладковатым — то ли гниющими цветами, то ли старым мёдом, в который упала оса. Запах был густым, почти осязаемым.

А по берегам воздушных рек сидели кошки. Сотни. Тысячи. Они занимали всё пространство: сидели на траве, на ветках, свисали с корней, лежали прямо в воздухе, как на невидимых полках. Чёрные, белые, рыжие, трёхцветные, полосатые, пятнистые — любых мастей, какие только можно представить. Но все они молчали. И все смотрели. На Таро.

Глаза у них были человеческие. У каждой — разные: карие, голубые, зелёные, серые, чёрные. В них не было звериной настороженности или любопытства. В них была усталость. И ожидание. Сотня пар глаз, и все они смотрели на одного Таро Хиросэ.

Он не слышал ни птиц, ни ветра — только журчание рек и собственное дыхание. И ещё один звук — тихий, ровный, многоголосый. Мурлыканье. Но не кошачье — в нём не было тепла. Оно звучало как старая, бесконечно повторяющаяся нота, от которой начинала болеть голова.

— Где я? — спросил он вслух, и голос прозвучал глухо, будто он говорил под водой.

— Ты внутри, — ответили кошки хором. Не сотня голосов — один, многократно повторённый. — Внутри того, кто выбрал тебя.

Перед ним, из ниоткуда, выросла фигура. Сначала Таро подумал — старуха, но нет. Это была молодая женщина в чёрном кимоно, с длинными волосами, в которых запутались лунные лучи. На руках она держала маленького чёрного котёнка с белым пятном на груди. Трава под ногами Таро начала золотиться от кончиков к корням. Медленно, так медленно, как тает первый лёд на весеннем солнце. Реки в воздухе потекли быстрее, журчание стало звонче, и в нём послышались ноты — высокие, прозрачные, как стеклянные колокольчики. Кошки зашевелились: одни повернули головы к Таро и Мико, другие — наоборот, отвернулись, будто не хотели смотреть на то, что должно было произойти.

— Здравствуй ещё раз, — сказала женщина. Голос у неё был не старушечий — звонкий, молодой, но глаза были старыми. Бесконечно старыми.

— Ты… ты Мико? — спросил Таро. — Та девушка?

— Я та, кого звали Мико. И та, кто стала старухой у пруда. И та, кто сейчас перед тобой. — Она усмехнулась — горько, безрадостно. — Время для меня больше не линейно. Как и для тебя теперь.

Таро хотел спросить, что это значит, но котёнок на её руках вдруг открыл глаза. Они были жёлтые, как у фигурки — и совершенно пустые.

— Ты видел моё прошлое, — сказала Мико. — Ты знаешь, что я сделала. И что сделали со мной. Но ты не знаешь главного.

— Чего?

— Заклятие мастера было не наказанием. — Она прижала котёнка к груди. — Я могла отпустить кота. Позволить ему уйти, пить чужие жизни дальше — чужие, не моих детей. Но я не отпустила. Я сказала мастеру: «Сделай так, чтобы он никогда больше не причинил боли. Но чтобы и я не забыла. Чтобы я помнила каждую каплю, каждую украденную улыбку».

— Зачем? — прошептал Таро.

Мико подняла на него глаза. В них больше не было надежды. Только усталость — старая, как этот перевёрнутый лес.

— Затем, что любовь не кончается, когда становится больно. — Она погладила котёнка. Тот замурлыкал — низко, жутко, по-человечьи. — Мастер сделал, как я просила.

Таро молчал. Внутри него всё замерло.

— Ты, — сказала Мико. — Ты взял фигурку. Ты увидел прошлое. Ты смотрел на моих детей. Ты видел, как они умирают.

— А что я должен был почувствовать?

— Отчаяние. — Она шагнула к нему. — Ту самую минуту, когда я поняла: то, что я люблю больше всего на свете, убивает то, что я люблю больше всего на свете. И выбора нет. Ни правильного, ни неправильного. Только боль.

И тогда Таро прорвало. Он не знал, почему это случилось именно сейчас. Может быть, потому, что Юки не было рядом, и некому было сказать «всё будет хорошо». Может быть, потому, что говорящий кот исчез, и никто больше не делал вид, что чудеса — это норма. А может быть, потому, что внутри него, там, где шевелилось что-то старое и голодное, вдруг проснулось что-то другое — старое и усталое.

Таро никогда не рассказывал никому о своей матери. Она ушла, когда ему было семь. Не умерла — ушла. Просто однажды утром её не стало в доме, остались только запах её духов и недопитая чашка кофе. Отец ничего не объяснял. Бабушка вздыхала и говорила: «Так бывает». Но Таро, семилетний Таро, каждую ночь ждал у окна. Он сидел на подоконнике, смотрел на улицу и думал: «Сейчас она придёт. Сейчас откроется дверь, и она скажет, что это была ошибка, что она просто заблудилась, что она меня не бросила». Она не пришла. Ни в тот год, ни в следующий, ни через десять лет. И Таро перестал ждать. Он перестал вообще что-либо чувствовать — глубоко, по-настоящему. Он стал «призраком» — коллеги не знали, почему он никогда не улыбается, Юки не знала, почему он ни разу не пришёл к ней на день рождения. Он сам не знал. Или делал вид, что не знает. Но сейчас, стоя в перевёрнутом лесу, глядя в старые глаза молодой женщины и слушая, как урчит котёнок, который убил её детей, Таро вдруг понял. Когда ты любишь того, кто причиняет боль тому, кого ты любишь. Когда ты не можешь ни остаться, ни уйти. Когда ты выбираешь — и каждый выбор убивает часть тебя.

— Я знаю, — сказал Таро вслух. И голос его дрогнул. — Я знаю это чувство.

Мико подняла на него глаза. В них — удивление. И надежда. Та, которую она похоронила сотни лет назад.

— Твоя мать, — тихо сказала Мико. — Ты всё ещё ждёшь её.

— Нет, — выдохнул Таро. И заплакал. Впервые за двадцать с лишним лет. — Я не жду. Я просто… я не могу перестать её любить. Даже после того, как она выбрала не меня.

Слёзы текли по его щекам, падали на траву, которая росла вверх. И там, где они падали, трава меняла цвет — становилась золотой, а потом белой, как свет.

Фигурка в его кармане вдруг стала тяжёлой. Невыносимо тяжёлой. Таро достал её — и увидел, что трещина на металле расширилась. Из неё бил свет. Не жёлтый — белый, чистый, как первый снег.

— Что происходит? — спросил Таро сквозь слёзы.

— Ты ломаешь заклятие, — сказала Мико. — Не магией. Не силой. Ты ломаешь его своим горем. Потому что настоящее горе — это тоже магия. Самая древняя. Та, что была до всяких мастеров и их артефактов.

Котёнок на её руках забился, зашипел, выгнул спину. Его жёлтые глаза расширились — в них был ужас. Не голод. Ужас.

— Он боится, — понял Таро.

— Он никогда не чувствовал того, что чувствуешь ты, — сказала Мико. — Он пил жизни, но не понимал, что теряет. А ты потерял. И не перестал любить. Это его убивает.

Котёнок завизжал. Высоко, тонко, не по-кошачьи — по-человечески. И в этом крике Таро услышал голос. Тот самый, из видения — голос маленького мальчика, которого кот задушил во сне. И ещё один. И ещё.

— Отпусти, — сказал Таро фигурке. Не громко. Тихо. Так, как говорят тому, кто болен и устал. — Отпусти их. Ты всё равно не сможешь их съесть. Они не твои.

Фигурка в его руке задрожала. Трещина побежала дальше — по лапе, по хвосту, по круглому предмету, который кот прижимал к груди. И этот предмет вдруг раскрылся.

Это было яйцо. Дети лежали, свернувшись калачиком, как котята. Они спали — ровно, глубоко, без сновидений. Кожа у них была теплой, розовой — живой. Мальчик с пухлыми щеками что-то причмокивал во сне. Девочка с бантом в волосах (истлевшим, рассыпающимся от прикосновения света) сжимала в кулачке край кимоно матери. Самый маленький, почти младенец, дышал так тихо, что Таро на секунду испугался — но грудь его вздымалась и опускалась в ровном, спокойном ритме.

— Мои дети, — прошептала Мико. И в голосе её было столько боли, что Таро пошатнулся. — Они всё ещё здесь.

— Они спят, — сказал Таро.

Он посмотрел на Мико. На старуху, которая была девушкой, которая была матерью, которая была сторожем. И понял, что должен сделать.

— Ты отдала мастеру свои годы, — сказал Таро. — Чтобы запечатать кота. А что, если я отдам ему не годы? Что, если я отдам ему… прощение?

Мико ахнула. Котёнок на её руках замер.

— Ты не можешь, — сказала она. — Он не просил прощения. Он не знает, что это такое.

— Тем более, — сказал Таро.

Он закрыл глаза. Представил мать. Её улыбку, её запах, её руки. Представил, как она открывает дверь и говорит: «Прости, я заблудилась». И он, взрослый Таро, отвечает ей: «Всё хорошо. Ты здесь. Этого достаточно». А потом он представил кота. Маленького, чёрного, с белым пятном на груди. Того, который когда-то пил молоко из блюдца, спал у хозяйки в ногах, приносил мёртвых мышей и мурлыкал так громко, что было слышно на улице. И сказал ему мысленно: «Ты не знал, что делаешь. Ты просто хотел, чтобы тебя любили. Все мы этого хотим».

Фигурка взорвалась светом. Просто — свет разлился по всему перевёрнутому лесу, по рекам, текущим в небе, по сотням кошек с человеческими глазами.

— Спасибо, — шепчет Мико. — Спасибо тебе, Таро Хиросэ.

— Как ты узнала моё имя?

— Я знаю всё, что знаешь ты. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Ты только что отдал мне кусочек своей души. Самый больной. Самый красивый. Я никогда его не забуду.

Таро хотел ответить, но мир вокруг снова поплыл. Мико осторожно, будто они были из хрупкого стекла, взяла их на руки. Она плакала — беззвучно, не размазывая слёзы, просто давая им течь по щекам. Свет вокруг неё стал мягче, теплее — как отблеск камина.

Кошки зашевелились. Они вставали — медленно, лениво, как после долгого сна — и одна за другой начинали таять. Не исчезать — таять, растворяться в воздухе, оставляя после себя лишь лёгкое облачко пара и запах сухой травы. Если присмотреться, в каждой рассеивающейся тени можно было угадать зыбкий силуэт: реже — ребёнка, собаки, чаще — пожилого человека или старухи. Они не сопротивлялись, не прощались — просто переставали быть.

Лес тоже менялся. Краски тускнели, становились прозрачными, как акварель на мокрой бумаге. Реки замедляли ход, застывали, начинали течь обратно — невидимо, в никуда. Деревья смыкали ветви, корни медленно втягивались обратно в серое небо, сжимаясь и исчезая.

Последним исчез огромный чёрный кот. Он сидел у ног Мико — не голодный, не злой, просто старый-престарый, с белым пятном на груди, похожим на падающую звезду. Он лизнул лапу, зевнул, показав жёлтые клыки, и посмотрел на Таро. Взгляд у него был… странный. Не человеческий, нет. Но почти родной. Будто они знали друг друга очень давно — в другой жизни, в другом мире. А потом и он растаял. Лес схлопнулся.

Таро открыл глаза. Он сидел на полу лавки «Сон мотылька». Спина ныла от того, что он просидел в неудобной позе — скрючившись, прислонившись спиной к ножке стола. Деревянный пол холодил ладони. Пахло воском, пылью и остывшим чаем. Всё было на месте: стеллажи, куклы с отбитыми пальцами, банки с заспиртованными лягушками. Лампа над прилавком горела всё тем же жёлтым, маслянистым светом, и тени от вещей больше не шевелились — стояли спокойно, как и положено теням.

Перед ним, скрестив ноги, сидела Юки. Круглое лицо бледное, на лбу выступила испарина. Она держала его за руку — стискивала так сильно, что пальцы онемели. На коленях у неё лежала раскрытая книга в кожаном переплёте, на странице — гравюра кота с белым пятном на груди. Она подняла на него заплаканные, воспалённые глаза.

— Ты был в отключке три часа, — сказала она. Голос срывался. — Я думала, ты не вернёшься.

— Вернулся, — ответил Таро. Горло саднило, во рту было сухо.

Он посмотрел на свою ладонь. Фигурки не было. Вместо неё лежал маленький камень — чёрный, отполированный, с прожилкой белого цвета, идеально прямой, как падающая звезда. Камень был тёплым — настолько, что грел ладонь.

За окном уже светало. Серый, размытый свет просачивался в щели между ставнями, ложился на пол длинными, бледными полосами. Где-то далеко залаяла собака, заворчал грузовик, зазвенел велосипедный звонок — обычное утро обычного города.

У порога, зевнув, сидел трёхцветный кот. Он посмотрел на Таро жёлтыми, осмысленными глазами и лизнул лапу — не голодно, не жадно. Просто — по-кошачьи. Юки вздохнула, вытерла глаза рукавом и тяжело поднялась.

— Ладно, — сказала она. — Пойду молоко налью. А то этот нахал меня сожрёт, если не покормлю.

Кот довольно прищурился, а Таро сжал камень в кулаке, сунул его в карман и вышел на улицу. На улице было прохладно — по-осеннему свежо, хотя на календаре стояла ещё весна. Туман висел низко, между крышами, цеплялся за фонарные столбы и фонарные провода, делая их похожими на паутину. Пахло мокрым асфальтом и жареными бобами из забегаловки на углу. Лавка «Сон мотылька» осталась за спиной — маленькая, тёмная, со своим агатом в двери и со своей тайной.

Таро шёл медленно. Сердце билось ровно, спокойно — и в этом спокойствии было что-то новое. Что-то, чего он не чувствовал двадцать лет.

В небе над крышами, в разрыве тумана, мелькнула полоска голубого — чистого, прозрачного, утреннего. И Таро показалось — или действительно? — что из этой полоски ему кто-то махнул рукой. Худой, длиннопалой рукой в рукаве чёрного кимоно.

Он улыбнулся и пошёл дальше. В кармане лежал чёрный камень с белой прожилкой, и сердце его билось ровно, спокойно, впервые за двадцать лет — в такт чьим-то шагам.