Созданные

Картина Первая

Отец всегда говорил “Вдохновение - это как любовь. Оно поглощает тебя полностью и не дает покоя”. Я не придавал никакого значения этой фразе, ведь сам отец “вдохновлялся” каждой своей натурщицей. Мне было пятнадцать, когда я понял - не одна женщина в мире не сможет “вдохновить” меня. Определенно это был юношеский максимализм и не самый хороший пример отца с его пассиями. Сидя на верхних ступенях лестницы в его студии и наблюдая за работой отца, я делал наброски в альбоме. Если отец воспевал женскую красоту, я же ее уродовал. Его картины и скульптуры всегда были наполнены светом и легкостью, он изображал только женщин: юных, взрослых, пожилых - все они были прекрасны. Из под моей же руки эти образы выходили сюрреалистичными и никак не тянули на романтичность. Я хотел изображать души, обличать самое порочное и самое скрытое.

Я искал себя, свой стиль, а отец смотря на эти картины только молчал и говорил, что у меня просто нет Музы. А я и не стремился ее искать.

Время шло, жизнь моя шла степенно: статус и состоятельность отца обеспечивала мне безбедную и свободную юность. После школы я ходил на уроки живописи, посещал мастер классы современных художников, ходил на выставки. Я буквально купался в творческой среде.

В таком спокойствии прошел еще один год, и вот я все так же сижу на ступеньках в студии отца. Он рисует с натуры очередную Музу, в этот раз могу отметить… Она действительно неплоха: видимо ей только-только исполнилось двадцать, светлая кожа с персиковым отливом, румянец на по детски пухлых щечках, мягкие изгибы тела, пышные формы, кудрявая рыжая шевелюра как ореол покрывает ее голову, пухлые ( явно свои) губы и озорной огонек в зеленых глазах. И на ней не было ничего, кувшин с имитацией текущей воды не в счет. Отец уже заканчивал работу, а я свой набросок. Вот только на моем листе эта прекрасная рыжеволосая бестия вместо кувшина держала свою голову, а кудри не пушились в кокетливом беспорядке, а извивались как змеи медузы Горгоны.

Спустя еще несколько минут девушка покинула студию, бросив беглый взгляд на меня с пренебрежением. Оно и понятно, я был абсолютно антиподом отца. Отец всегда был в хорошей форме и даже в свои сорок выглядел не старше тридцати пяти, возраст ему придавала только легкая небритость или борода, но на его популярность это не влияло. Черные густые волосы до плеч с легкой волной, такие же черные широкие брови и светло- голубые глаза, которые ярко контрастировали с темными волосами и оливковой кожей. Правильные черты лица и по-гречески благородная горбинке.

Я же… Я же подросток шестнадцати лет, долговязый ,конопатый, бледный, темно-рыжие непослушные волосы, вечно лезущие в глаза и карие глаза. Единственное что читалось во мне от отца - черты лица, а все остальное мамино. Но это только со слов.

Воспоминания о матери почти стерлись. Она ушла, когда мне было три года. Отец никогда не говорил куда и зачем она ушла, не говорил ни хорошего ни плохого. Все разговоры о ней были сухими и лишены деталей. В детстве я еще делал попытки разузнать о ней, найти фотографии, записи в доме, но все будто стерли и вычистили. Вывели как плесень.

Время неумолимо шло вперед и вот на пороге мое семнадцатилетние. В этот день мы как обычно с отцом были в его студии. Сегодня он не приглашал натурщиц, только проводил рутинные работы: подготавливал холсты грунтом, натягивал их на подрамники и упорядочивал свежие работы.

- Буквально еще двадцать минут и мы пойдем. - Сказал отец, вытирая руки тряпкой. Я только кивнул, но не сдвинулся с места. Мне и собирать нечего, только сидеть в ожидании отца. На вечер у нас был забронирован столик в тихом семейном ресторанчике недалеко от нашего дома. Никакого пышного торжества в честь меня не планировалось и приглашать мне было некого.

Друзей у меня было не много, да что скрывать, слово “друг” - я мог применить разве что к своему коту. Папино имя как прокладывало мне дорогу в будущее, так же мастерски отсекало от меня ровесников. С их стороны я казался напыщенным и смотрящим свысока папенькиным сынком, который рисует мазню. Отчасти так и было, я достаточно высокий.

Раздался легкий стук в дверь. Не дожидаясь просьбы отца, я уже шел открывать. Кого там нелегкая принесла… Первое что я увидел приоткрыв дверь - белый цвет. Поток белого как мел цвета, заполняющий пространство.. На пороге стояла девушка. От неожиданности я чуть не споткнулся, впуская гостью, невнятно бормоча что-то на подобие “Заходите”. Девушка словно плыла в студию, длинный подол платья полностью скрывал ноги, только ритмичное постукивание каблуков при каждом шаге отдавались по мраморному полу.

- О, Габриэль! Чем обязан? - Отец расплылся в своей привычной улыбке, которая сразу располагала любую особу женского пола.

- Томас, я к вам с одной интересной вещью. - Только теперь я решился оторвать взгляд от пола, девушка держала в руке небольшой чертежный футляр. Он выглядел совсем не презентабельно, выбивался из идеального образа обладательницы: потертый, местами облупившиеся кожа, когда-тот черный цвет походил больше на грязь.

От “Белоснежки” шла на удивление холодная и отстраненная аура. Я решился посмотреть на ее лицо. Я каждый день смотрел на разные женские лица: в студии, на улице, на учебе, но такое лицо я видел впервые…

Ее словно отлили из фарфора: миндалевидные глаза похожие на лисьи, обрамленные светлыми ресницами, точеные скулы, вытянутое лицо, тонкий нос и такие же тонкие губы подчеркнутые красной помадой. Пожалуй это был единственный цветной акцент. Длинные волосы переливались холодным бондом, таким же холодным был весь ее наряд: белое струящееся атласное платье в пол на тонких лямках, не облегало но и не скрывало точеной фигуры, на плечи накинут простой белый пиджак, на ногтях ни намека на лак. Рассматривая “статую”, глаз зацепился на тонкую цепочку на шее, украшало которую замысловатая подвеска, с красным камнем. Второе цветное пятно. Не знаю как я выглядел со стороны, но стоило мне пересечься с взглядом с ней ,на удивление ее глаза не были холодны. Она слегка прищурила глаза и обратилась в отцу, попутно открывая футляр.

- Как я уже сказала, у меня есть интересная вещь. Взгляни. - Легким движением девушка вытащила сверток и протянула отцу. Это явно была картина. Любопытство овладело мной, оцепенение прошло и я подошел ближе. Отец словно только вспомнил о моем присутствии и подозвал меня к себе.

- Ник, я думаю тебе тоже будет полезно на это взглянуть. - Поравнявшись с отцом, стал наблюдать как он аккуратно разворачивает картину. Это явно была она.

Это было не просто что-то интересное, это было древнее. Я смотрел в набор мазков и не мог понять, что я вижу. Но отец кажется понимал, его руки немного сжались.

- Это действительно достойно внимания. - Отец быстрым движением скрутил картину обратно и протянул Габриэль. Какое красивое имя. - Ты же еще не знакома с моим сыном. Николас, это Габриэль, она ювелир.

- Что же Николас, теперь мы знакомы лично. Я видела твои картины. - тонкая рука протянулась ко мне, я оторопел. Но пытался не подавать вида и пожал протянутую руку. Такая теплая и нежная.

Это была моя первая встреча с Габриэль.

Я был слишком юн чтобы понять - я влюбился.

С того дня мы периодически виделись. Мое восхищение росло с каждым днем как и мои чувства.

В день моего семнадцатилетние, Габриэль уже было двадцать пять. Она была дизайнером и владела собственной фирмой по изготовлению эксклюзивных ювелирных изделий. У нее уже было все: карьера, бизнес, деньги, имя, поклонники. Но она всегда была одна, только немногочисленные встречи с подругами.

Она все чаще стала появляться в нашей студии, а я все чаще стал писать картины. Габриэль приносила всегда что-то на показ отцу. Она так внезапно ворвалась в мою жизнь, но стала все плотней в ней укореняться. Она никогда не смеялась надо мной ,над моими словами и идеями, только говорила отцу “Том, смотри, скоро ты будешь в его тени”. Каждый раз я смущался и краснел как рак. Отец только с гордостью смотрел на меня и улыбался когда замечал мои взгляды на Габи. Со временем в своей голове я стал называть ее так. Это сокращение абсолютно ей не подходило, но делало ее такой близкой. Сколько бы времени в ее окружении я с ней не проводил, она всегда казалась мне чем-то божественным, чем-то чего я не достоин.

Так наступила моя новая жизнь, в которой нас было трое: я, отец и Габриэль. Между ними не было ни намека на романтику, да и он ни разу не рисовал ее.

Как-то я набрался смелости и спросил, почти спустя год, в день моего восемнадцатилетия:

- Габриэль, почему отец не напишет картину с тобой? - Я сидел на привычном своем месте, а Габи ступенькой ниже. За год я вытянулся и даже пошел в зал, теперь я был ее выше на голову и куда шире. Раздался легкий смех, заставивший оторваться меня от наброска.

- О Ник, ты хочешь увидеть меня обнаженной на фоне красного гобелена? - Она произнесла это с такой легкостью и вызовом. Ком в горле с трудом прошел, ладони покрылись испариной:

- Да… Да, я нарисую тебя. - Слова вылетели прежде, чем я успел подумать. Трепет и страх пронзили меня. Я это сказал вслух!

Габриэль молча встала, прошла в центр студии и одним движением сняла платье. Тонкое вязаное платье ,под которым не было ничего.

В тот день я так и не написал Габриэль.

Спустя 7 лет

После того судьбоносного дня в студии, я не стал отрицать - я нашел свою Музу.

Жизнь с Габриэль напоминала сказку, ту самую хорошую сказку без предательств и злой королевы: я - учился, она - работала. Я - создавал себе имя и творил. Она - поддерживала и тоже творила. Помимо уникальной внешности, Габи создавала такие же уникальные украшения. В ее руках буквально плавился металл, она нарушала все законы физики и восхищала.

За эти годы я вышел из тени отца, уже мои работы собирали выставки. Я не ушел от своего первоначального курса, я все так же стремился выразить все скрытое и постыдное. Мое имя начало ассоциироваться с именами мастеров ужасов, я вдохновлялся ими. Что-то на периферии моего сознания питалось этим и незримо меня вело.

Я противоречил сам себе - стремился обличать все злободневное и неудобное в картинах, а сам прятал свое нутро. Я прятал Габриэль, точнее работы о ней. У меня их накопилось сотни: зарисовки, холсты, отрывки бумаг и пергаментов. Я не хотел показывать ее никому, мою прекрасную, нежную и теплую Габи. Для всех мы были как лед и пламя, но никто не знал, что за закрытыми дверями полыхает она, испепеляет.

В какой момент все пошло не так?

Может оно копилось, а я не замечал…

Я был так ослеплен нашим успехом. Казалось между нами все идеально, но со временем Габриэль начала меняться. Все чаще она задерживалась на работе, я списывал это на бизнес, на ее новые разработки. Со временем наши разговоры становились все более односложные и пришли к простым “Как дела ? - Нормально”.

Я ждал, не хотел давить. Наши отношения были прозрачны и за годы я привык, что моя любовь сама все расскажет. И она рассказала…

Это был обычный вечер, мы впервые за долгое время ужинали вместе, на нашей уютной простой кухне. Габи любила минимализм и белый цвет.

- Я хочу ребенка. - Это прозвучал как раскат грома. Звук отразился от всех поверхностей и атаковал меня. Я застыл. Я не знал как реагировать, у нас никогда не было таких разговоров.

Я безусловно любил Габриэль, она для меня все, но семья, дети. Будто это не то, для чего я был создан. Мне не прививали семейные ценности, да откуда они там где только сын и отец, который не придавал серьезного значения женщинам.

В тот вечер мы впервые поссорились. Она говорила про свой возраст, что ей уже пора ходить с коляской и нянчить детей. Я же пытался просто остановить этот поток. Я не был против детей, я просто не думал об этом. А Габи даже не дала подумать…

Всегда спокойная и рассудительная Габриэль превратилась в шторм. Она молниеносно смела свои вещи в чемодан, будто продумала это. Она уже сбежала вниз по лестнице к такси, не дожидаясь лифта. Я остался совсем один у открытой двери, не понимая и не осознавая, что это был мой последний раз, когда я видел Габи. Живой.

Я ходил как в воду опущенный и беспрерывно пытался дозвониться Габи, но в офисе и на квартире ее родителей никто не мог мне сказать где она. Габриэль словно растворилась сев в то чертово такси.

Я возвращался из студии далеко за полночь, работа не шла, но подготовить холсты и убрать материалы - не требовало вдохновения. Уже поднося ключ к двери, заметил что та открыта. Я с надеждой распахнул дверь. Габи вернулась!

- Габ, прости… - Я не смог договорить, слова стерлись напрочь из головы. Сделав шаг, я наступил во что-то липкое.

Стояла кромешная тьма, нащупав выключатель, первое что я увидел - красный цвет. Везде красные брызги, кляксы, непонятные разводы и следы. Мне оставалось только идти вперед, ноги сами несли меня в спальню. Чем ближе я подходил, тем больше вяз в кровавой жиже… Да, это цвет крови. Густой темно-алой крови. В спальне не было двери, только арка и занавеска из ракушек. Она была сорвана, сотни мелких ракушек плавали на кровавой глади.

В спальне был полумрак ,но и его хватило, чтобы сойти с ума от увиденного.

Нечто напоминающее человека было на кровати в самом центре. Восседало как божество, мое божество…

Длинные блондинистые волосы, которые я так любил валялись клоками, словно их выдирали. Обезображенное лицо ,которое я так любил. Тонкие кисти оплетены проволокой, которые я когда-то нежно сжимал и тело которое я так любил. С трудом, но безошибочно я узнал в этой ужасной инсталляции из человеческой плоти свою Габриэль. Совсем бледная, в алой луже. Неужели в человеке может быть столько крови…

Я словно видел все по отдельности и не мог собрать фрагменты целиком.

Судорожно я пытался набрать номер службы спасения, куда бы я не пытался отвести взгляд натыкался на красный. Красный, красный, красный и моя Габриэль…

Все происходящее после, слилось для меня в один водоворот: полиция, допрос, пересказывайте одного и того же. А потом похороны.

Дождливый майский день, белый закрытый гроб. Я смотрел как его опускали, как опускали на дно холодной сырой ямы все мои надежды и мечты, всю мою любовь.

Габриэль неожиданно ворвалась в мою жизнь и так же неожиданно ее покинула.

Меня покинуло моё Вдохновение…

За год до этого

Кромешный мрак.

В свете луны, чей луч проникал сквозь незадернутые шторы, тишину нарушали резкие удары кисти о холст и тихий шепот.

- Красный… только красный… никакого белого… - как безумная шептала Она, все резче и резче набрасывая краску на холст.

Она была не здесь и существовало ли это “здесь”. Был только момент между сном и явью, между безумием и разумом. Словно тонкая грань рвалась между мирами в свете луны. Только заглянув к этой безумной “шептунье” можно понять о чем ее творенье.

А пока Она в абсолютном мраке творила, пропитывая холст мазками багрового цвета, в углу комнаты мирно спала кошка. Пушистая давно перестала удивляться ночным порывам хозяйки и прикрыв морду хвостом тихо сопела.

Картина Вторая

Делить - право данное нам с рождения, обязанность. Сначала мы делили утробу матери, потом саму мать, и чем становились старше тем больше приходилось делиться. Это естественно - мы же близнецы. Отражение без зеркала, которое всегда рядом с тобой. Обернись и вот она ты, и не ты, сбой в матрице.

Мы были принцессами, единственные девочки в семье еще и близняшки, милые белокурые ангелы. Бабушки и дедушки, тети и дяди - все буквально порхали вокруг нас. На фоне своих шумных и неотесанных братьев (да-да мы были аж пятыми детьми в семье) - словно свет в окошке, гавань тишины и спокойствия. На удивление мы с Джеммой всегда были тихими детьми, играли сами по себе, оры и крики братьев нас не привлекали. Мы часами играли в куклы, листали книжки и выдумывали миры. Лет в пять мы фантазировали, что мы принцессы выросшие в отряде разбойников, что нас выкрали из замка в младенчестве. Несмотря на абсолютную внешнюю схожесть, любовь к тишине и компании друг с друга - мы были разные. Конечно мы были разные, не могут два человека родиться просто как из принтера с абсолютно одинаковыми вводными данными. Я не могу сказать когда все началось, будто это проявлялось постепенно…

Джемма рисовала сказочный лес, так я для себя определила. На рисунке зверушки с пузатыми крыльями летали над кронами деревьев:

- О! Это похоже на корову, - ткнула я пальцем в рисунок, сестра поджала нижнюю губу.

- Это вообще-то собака - И закрыв рисунок рукой, отодвинулась подальше. Я пожала плечами и продолжила выводить каракули на своем листке.

- Матиас говорит, что я рисую как Пикассо. - После нескольких минут тишины сказала сестра. Я недоуменно посмотрела на нее, наша незримая связь позволяла понимать друг друга без слов.

- Это художник такой, но ты конечно не знаешь. А Матиас знает.

- Если Матиас такой умный, пусть подсказывает сам тебе как правильно писать, - я специально протянула букву, а передразнивая сестру.

Мы делили с Джеммой и парту в школе. Если же я не умела рисовать, то она - писать. Конечно умела с точки зрения навыка, но грамматика всегда хромала, а вот мне слог всегда давался легко. Как только я научилась писать и читать, желание написать книгу загорелось во мне. Все наши выдуманные миры с сестрой хотелось оставить на бумаге, написать свою сказку.

Нам было шесть ,когда я впервые услышала о Матиасе. Не знаю почему тогда не спросила кто он и откуда, ведь всех друзей друг друга мы знали, да их было не так много.

Прошло много времени, возможно даже лет, когда я услышала это имя снова. Нам было тринадцать и на тот момент между мной и Джеммой росла пропасть. Мы делили одну комнату, но жили абсолютно разную жизнь: я больше стала тянуться к сверстникам, ходить в литературный кружок, даже писать статьи в нашу школьную газету. А еще я расцвела, как прекрасная роза. Ну так говорила мама, и действительно: я стала выше чем сестра на пол головы, мои волосы отливали пшеничным блеском и до сих пор вились, кожа была белая как фарфор без намека на изъян и во мне проснулась женственность. А вот Джемма еще была похожа на ребенка и со временем ее волосы стали прямые, потеряли пышность, из-за этого она носила короткую стрижку и челку, чтобы скрыть подростковые прыщи на лбу. Не знаю опять же, в какой-то момент сестра превратилась в затворницу. Моё отражение превратилось в мою тень. Джемма рисовала, сутками на пролет. Холсты, альбомы, отрывки бумаг на стене - буквально порослью покрыли ее часть комнаты. Казалось еще чуть-чуть и целлюлоза прорастет или склеится в гигантского монстра. В буйстве красок и линий, с трудом но можно было заметить кое-что выбивающееся… Тень, рисунок тени, без лица и цвета, только силуэт. Мое чутье подсказывало мне - это Матиас. С того момента в детстве, мы больше не поднимали тему этого друга Джеммы и она о нем не говорила, только погружалась все больше в себя и свои рисунки. Родители ничего не замечали или делали вид, возможно списывали на переходный возраст, да и в заботе о наших братьях с вечными проблемами - тихая дочурка не волновала особо.

Этот темный силуэт словно складывался из множества хаотичных линий, требовалась концентрация чтобы сложить все линии воедино и увидеть изображенное. Это заставило холодок пробежать по спине и поежиться:

- Нравится? - Я не заметила как сестра вошла в комнату и что я все это время буквально стояла вплотную к стене с рисунками.

В горле пересохло, повернувшись к Джемме, я пыталась уловить ее эмоции. Она была как кукла, кажется даже не моргала. Я не узнаю ее, словно мы даже не сёстра. В какой момент мы так отдалились? Чувство одиночества и пустоты в одночасье накрыло меня и встало комом в горле.

- Это Матиас? - хрипло, с каким-то карканьем вырвалось у меня.

В глазах сестры пробежал огонек, только сейчас я заметила какие у нее красные глаза и синяки под ними.

- Джо, это просто рисунок. - С усмешкой сказала она и положила руку мне н плечо. В этот момент я почувствовала себя невероятно глупо. Как маленький ребенок провинившийся перед матерью.

- Конечно… - Я хотела перевести в шутку, но слова будто покинули меня. За спиной сестры словно нависла тень… Я моргнула и все прошло, словно наваждение.

После этой сцены у стены, я начала наблюдать и делать записи, короткие заметки в блокноте. Меня не покидало чувство будто что-то происходит в обход меня. Со стены пропал тот жуткий рисунок…

Джем видимо чувствовала мои пристальные взгляды и моментами превращалась в “обычную девчонку”, даже начали приходить подруги за ней. Она рассказала маме, что в художке у нее большие успехи и девочки постарше пригласили в свою компанию. Мама была воодушевлена и абсолютно утратила бдительность. Только я видела, как сестра не шла гулять с этими девочками, а только заворачивала за угол и уходила от них.

Прошел еще один год и еще, и еще…

В какой-то момент, я бросила наблюдения и с головой ушла в свою юношескую яркую жизнь: свидания, написание рассказов, подруги, тусовки. Я действительно была, как та девчонка из американских фильмов: с компанией подруг и законодательницей моды.

А Джемма… Она стала холодной, я больше не чувствовала нашу связь. Соседки по комнате и не более. Сестра все так же рисовала и даже готовилась к вступительным экзаменам в академию искусств, у неё по прежнему не было реальных друзей, но появились виртуальные. С приходом интернета и компьютера в наш дом. Меня уже мало это волновало и я готовилась к переезду в общежитие при своем институте и уже предвкушала начало своей писательской карьеры.

Запихивая последний чемодан в багажник отцовской машины, я бросила взгляд на окно нашей спальни: сестра стояла, приоткрыв шторку и с легкой улыбкой смотрела на меня, а за ней стояла тень…

Это был мой последний раз когда я видела Джемму. Живой.

Мне было двадцать шесть, когда я получила этот судьбоносный звонок. Прошла первая презентация моей книги, я только вошла под крыло издательства и первая же книга - успех. Я встала на тропу детективов, с женскими персонажами на первом плане и бесхребетными мужчинами - на втором. С момента моего отъезда из дома многое произошло и многое повлияло на мое творчество: ряд неудачных отношений, в которых мужчины были тряпками и искали сильное женское плечо. Но сейчас даже на этом фронте промелькнула тень надежды, я познакомилась с хорошим парнем в издательстве, он иллюстратор.

Поздний вечер я проводила с бокалом вина и листала соц.сети. У меня был домашний телефон с закосом под ретро, но современной системой телефонии и вай фаем. Погруженная в свои мысли и с легким чувством опьянения, я не поняла сначала откуда доносится трель. В прихожей разрывался мой красный телефон. Нетвердой походкой добравшись до красного аппарата, я сняла трубку:

- Привет Джо. - Меня обдало холодным потом и весь алкоголь мигом выветрился,

- Это Джемма, хотела поздравить с выходом книги. Я всегда знала, что у тебя получится.

Голос на том конце продолжал говорить, а слушала будто из под толщи воды.

- Конечно я тебя узнала, сложно не узнать сестру. Спасибо. - Я не слышала себя, пыталась уловить каждый звук из телефонной трубки, чувствую как ладони потеют и сжимаю трубку сильнее.

Такой родной и чужой одновременно голос, я пыталась прислушаться и почувствовать нашу связь, ту ниточку которую мы когда-то так прочно ткали.

- Как твои дела, мы так давно не виделись - Я не знала о чем говорить, хотелось выплеснуть все накопившееся за годы и в тоже время хотелось только слушать.

- Да… Может приедешь… А лучше… Нет… нет… Работа… - На том конце провода началась какая-то возня, голос сестры пропадал и проскакивали отдельные слова.

Прижимая трубку сильнее к уху, стараясь разобрать слова я начала записывать номер с которого звонили, бегущая строка цифр пронеслась и прервалась оповещая о законченном звонке. посмотрев внимательно на них, выдохнула с облегчением - это старый домашний номер.

В ту ночь я не сомкнула глаз, все думала об этом коротком разговоре и голосе сестры. Он был… он просто был, я не знала что хотела в нем отыскать, он просто был похож на мой. Утром в попытках дозвониться до Джеммы, я уже была на сто процентов уверена - мне надо ехать. Родителям я не стала звонить, они отдыхали на очередном курорте и покинули наше родовое “поместье” после моего выпуска, братья к тому времени тоже выпорхнули из под опеки родителей.

Дорога до дома была не близкой, но странное предчувствие словно веником меня подгоняло и нога нещадно давила педаль газа.

Остановившись на подъездной дорожке, попутно пытаясь высмотреть сестру у окон и хоть какие-то признаки жизни, вытащила мобильный из держателя на приборной панели, вышла из машины. Дом на первый взгляд был как в день моего отъезда, но приглядевшись, все же увидела следы оставленные годами. Фасад выцвел, клумбы не казались такими пышными и пропала атмосфера суеты и уюта. Дом больше напоминал один из тех,что стоят в конце улицы покинутые жильцами. Свет в окнах не наблюдался как и движения.

Я хотела уже постучать, но дверь была приоткрыта, не заметила как преодолела ступеньки и уже стояла на крыльце. Время словно остановилось, все движения ощущались тягучими и вязкими. Как в старом немом фильме, я шла и будто не было звуков, даже моих шагов.

Первый этаж был абсолютно пуст, заглянув на кухню, тут же прикрыла рот рукой: тарелки с недоеденной едой кишели личинками, они извивались словно пожирали друг друга, пакеты из фастфуда беспорядочно валялись на столешнице и вокруг кружили мухи, из под холодильника натекла лужа. Что тут вообще творится? От отвращения и запаха я поспешила на второй этаж. Ноги сами несли в уже знакомую спальню. Прежде чем войти я попыталась взять себя в руки, но они предательски тряслись и пальцы едва могли схватиться за круглую ручку. С трудом повернув ее и толкнув дверь, я встала как вкопанная.

Красные стены, красный пол, даже окно было заколочено и доски покрашены в красный. Взгляд метался и пытался найти что-то не красное и оно было. Сделав несколько шагов, я остановилась. В центре комнаты спиной ко мне кто-то сидел. Подойдя еще, и приглядевшись: грязные, спутанные, цвета высохшей соломы слипшиеся пакли, выступающий позвоночник, опущенные плечи, спинка стула скрывала нижнюю часть тела.

- Джем.. Джемма? - Ноги налились свинцом и каждый шаг давался все сложнее. Вот я уже стою сбоку…

В момент хочется выбежать и забыть. За небольшим столом, склонившись над листком бумаги, с карандашом в руках сидела моя сестра, мумия моей сестры. В этом ссохшемся, как скоммканый листок бумаги теле, окастенелых руках и смердящем злавонном запахе была моя сестра, ее останки. Нет! Нет! Это не укладывается в голове, как человек мог буквально засохнуть в такой позе? Она что рисовала и умерла? Кожа настолько была изменена следами гниения, что было непонятно были ли на теле раны, есть ли тут кровь. Джемма была просто как мумия в музее, единственное что мне приходило в голову, только забальзамировать забыли.

И в этот момент меня поразила одна мысль, которая прогнала страх от кончиков волос до кончиков пальцев: кто мне тогда звонил?

При всем желании, с человеком за ночь такое не случится…

На панике, я буквально как черт из табакерки вылетела из дома и набрала номер службы спасения. казалось они ехали целую вечность, я не помню,чем объяснила причину вызова, но полиция уже подъезжала по раздувающимся звукам сирены.

Я сидела на крыльце, а перед глазами покадрово мелькало увиденное.

- Мисс Вуд? - из оцепенения меня вывел голос патрульного.

За год до этого

Ночь - невольная наблюдательница самого темного и страшного, жуткого и неотвратимого. И уже в который раз, ночь пыталась озарить лучом лунного света мрак, что сгущался в маленькой комнатке, где словно в трансе с кистью в руках нашептывала она:

- Раскол, раскол, раскол… Разбитое не станет целым… Нить рвется, рвется…

Резкие, размашистые мазки, запах растворителя и масляной краски густым смогом окутывает скрюченное тело. Кисть словно пропитывает холст кровью, краски смешиваются в бурю из черного, красного и коричневого. Рука словно ведомая чужой силой продолжает мазать, втирать под не прекращаемый шепот.