Соседи сверху

Глава 1

— Тимофей… Тимофей! Оглох, что ли?!

Вилка клацает о тарелку. Капелька яичного желтка приземляется на скатерть. Шаркая тапками, Тимофей идет в ванную.

Наташа стоит там. Сверлит взглядом верхний угол над стиральной машинкой. Руки уперты в бока. Из-за этого ночнушка натянулась, рельефнее обозначился живот.

Подавляя зевок, Тимофей протер глаза, попытался сфокусировать взгляд.

— И что? — вопросил он, щурясь и ничего не видя.

— Смеешься?! — Наташа так резко повернула к нему голову, что он вздрогнул.

Забеременев, она словно с цепи сорвалась.

Они хотели и планировали ребенка. Тимофею казалось, будто он готов к любым трудностям. Единственное, о чем он не подумал, — это гормональные всплески. Настроение у Наташи теперь редко бывало хорошим. Обычно смурное, оно все чаще становилось невыносимым. Он старался не срываться на беременную жену — копил недовольство в себе.

— Глаза разуй! — почти закричала она.

— Я же слепой как крот, — вяло оборонялся он, изо всех сил стараясь сохранять внешнее спокойствие. — Мне очки нужно надеть.

— Так пойди и надень!

— Вот сейчас пойду и надену.

— Ну так вперед, надень!

Внутри закипела бурая жижа гнева. Впервые захотелось хорошенько вмазать женушке.

По животу!

Он представил себе, как с ее лица сползает истеричная напористость, сменяется звериным испугом.

Он прошел в спальню, нашарил на тумбочке очки, нацепил их и вернулся.

Теперь он разглядел: из-под потолка по стене сочилась темно-желтая гуща с красноватыми прожилками. Субстанция лениво, почти незаметно ползла по коричневой плитке вниз.

Тимофей стоял, хлопал глазами. Колесики в голове крутились, но вхолостую.

— Так и будешь торчать столбом? — продолжала атаковать Наташа. — Сделай что-нибудь! Может, эта гадость опасна. А я, между прочим, беременна, если ты за…

— Да закрой ты рот! — рявкнул Тимофей — неожиданно даже для самого себя. — Не забыл я!

— Что ты сказал?! — Ее голос стих. Она стала как сжатая пружина.

Он смутился и промолчал. Поправил дрожащим пальцем очки.

— Иди и разберись с соседями, — скомандовала она.

— Ничего, что мне на работу? Сама сходи и поговори.

— Но ты же мужчина! — последовал безапелляционный довод.

— Ладно, буду уходить — поднимусь.

Он отправился одеваться, а потом ушел из дома, так и не доев остывшую яичницу.

Пять минут, чтобы познакомиться и тут же, не отходя от кассы, разругаться с соседями сверху.

Он поднялся по лестнице на девятый этаж. Черную железную дверь покрывал слой строительной пыли. Из дырки для звонка неряшливо торчал провод.

Он постоял у двери, прислушиваясь. Изнутри — ни звука.

Постучал — аккуратно, костяшками пальцев.

Без ответа.

Постучал снова, настойчивее.

Окончательно убедившись, что внутри никого, Тимофей осмелел и принялся дубасить в дверь кулаком — вымещал злость. Гулкое эхо прокатилось вверх-вниз по лестничным пролетам.

Вызвал лифт.

Несмотря на полную готовность дома, многие квартиры до сих пор не были распроданы и пустовали. Управляющая компания — мутная конторка — работала вполсилы. Часто отключали свет. Двор до сих пор не до конца очистили от строительного мусора. Разноцветные горки и лесенки на детской площадке сиротливо торчали из глинистой земли, которая в дождь превращалась в грязевое болото.

Пустовала и квартира соседей сверху. Ни возни, ни обрывков разговоров, ни шума льющейся воды, ни ремонтного кавардака. Голая коробка хранила молчание.

Раз никто сюда так и не заселился — значит, бракованные трубы прохудились, не иначе. В новостройках всегда что-нибудь не так.

Как только двери лифта с грохотом разъехались, в кармане завибрировал мобильник. Звонил начальник.

— Уже выходишь? — без приветствия.

— Здравствуйте, Борис Соломонович. Да, выхожу.

— Давай быстрее. Ты мне нужен хотя бы на пятнадцать минут раньше.

— А что…

— Кабанчиком.

Шеф отключился.

Вмиг забыв о протекающем потолке, Тимофей зашел в лифт.

Рабочий день окончился двумя часами позже положенного. Когда Борис Соломонович просил поработать сверхурочно, Тимофей не отказывал. За это награждали премиями — небольшие, но все же деньги. Да и не привык Тимофей перечить вышестоящим.

В шесть вечера Наташа принялась названивать. Он не отвечал. После пяти неудачных попыток угомонилась. Предчувствуя скандал, Тимофей решил потянуть время — прогуляться пешком. Пока доберется, будет уже почти девять.

Он поймал себя на мысли, что хочет как можно меньше и реже видеть Наташу. Все-таки правильно его единственный друг Толян предостерегал: не надо спешить со свадьбой; хорошее дело браком не назовут; как бы жалеть потом не пришлось…

В кронах деревьев шумел легкий ветерок. На город плавно опускалось одеяло вечерних сумерек. По воздуху плыла умиротворяющая мелодия из динамика у парковых аттракционов. Ходьбой Тимофей разогнал кровь, застоявшуюся от многочасового сидения на жестком офисном стуле, а теплый майский вечер приглушил нерадостные мысли.

Хрупкое спокойствие разбил на мелкие осколки звонок на мобильник. На экране высветилось: «Жена». Еще каких-нибудь пять месяцев назад в такие мгновения он испытывал приятное чувство — смесь гордости и удовлетворения: в списке его контактов есть это слово. Теперь, видя его на экране, он ощущал лишь тупое раздражение.

Он принял звонок, прислонил трубку к уху. Выждал пару секунд, слушая возмущенное сопение. Потом отважился произнести:

— Да.

— Где тебя носит?! — понеслось пулеметной очередью.

— Работал.

— Работал, да?! А ответить не судьба?

— Не мог, прости.

Он опустился на скамейку беспомощно, словно пушинка в душное безветрие. Вокруг беспечно резвилась детвора, гуляли влюбленные парочки. А он чувствовал себя каторжником в кандалах.

— Ах, простии-и-и-и-и-и-и?! Бог простит! Где ты находишься?

— Еду домой… жду маршрутку.

— Нашел себе небеременную? Ту, которая дает?

Перед глазами разошлись ядовито-фиолетовые пятна. Шея и затылок загорелись. Рубашка пропиталась по́том с остреньким душком тревоги.

Если у нее уже на пятом месяце так едет крыша, что же будет дальше? Битье посуды? Вышвыривание табуреток из окон?

Перед мысленным взором пронеслась вся безрадостная последующая жизнь: рождается ребенок; Наташа — обрюзглая неврастеничка; новая квартира с годами ветшает, превращается в затрапезного вида конуру; Тимофей пашет как проклятый, чтобы прокормить семейство и выплачивать кредиты, а вечерами надирается в дешевых забегаловках; наконец, он не выдерживает и прощается с обрыдлой жизнью в хорошо намыленной петле на люстре…

— В доме какой-то кошмар, а он непонятно где ошивается!

— Можешь толком объяснить, в чем дело?

— Все в том же! — выплевывает она. — Ты утром должен был зайти к соседям сверху. Зашел?

Только теперь он вспоминает о гнойной гуще под потолком в ванной.

— Д-да, заходил. Квартира пустая.

— Прекра-а-а-а-а-а-асно! Лучше некуда…

— Позвони в управляющую компанию, пускай разбираются. Это их обязанность.

— За дуру меня держишь, да?! Думаешь, один такой сообразительный, а я тупая?!

— Н…

— По-твоему, я сама не догадалась? Уже звонила. Только у них рабочий день до шести, умник!

— Какой-то беспредел…

— Вот шуруй домой и разбирайся с беспределом! Кто тут мужик? Я? Может, тогда ТЫ рожать будешь?

На девятом этаже — без изменений. В слое пыли на двери виднелись лишь смазанные утренние Тимофеевы отпечатки.

Он постучал и замер. Прислушался.

Внутри что-то шаркнуло о голую напольную стяжку.

Он почти прислонился к двери ухом.

Вот снова — шух-х-х-х-х!

Он обрушил на дверное полотно короткую очередь звучных, настойчивых ударов.

Прислушался.

Тишина.

— Показалось, — произнес он вслух.

«Может, других жильцов поспрашивать?»

Он постучал в соседнюю дверь, но никто не открыл. Было похоже, что и эта квартира пустует.

Позвонил в ту, что напротив.

Открыла миловидная стройная девушка лет двадцати, которой он раньше ни разу не видел, — в коротеньком цветастом халатике и тапочках с заячьими мордочками. Уже не ждавший контакта с соседями Тимофей растерялся — открыл рот, но забыл, с чего обычно в подобных случаях начинают.

Девушка заулыбалась, показав ровные, ослепительно белые зубы.

— Здравствуйте, — сказала она. — Чем могу помочь?

— Д-д-д-добрый вечер, — собрался с силами Тимофей. Он покраснел как рак, ладони покрылись липким потом. Переступил с ноги на ногу. Поправил очки. — Я живу этажом ниже. Тимофей меня зовут…

— Николь. — Она протянула руку для пожатия, но спохватилась: — Ой! Через порог ведь не здороваются. Проходите. — Она распахнула перед ним дверь.

— Сп… сп… спасибо, конечно, но не буду вас стеснять. — Ему стоило невероятных усилий это выговорить. — Хотел только спросить: не знаете, в квартире напротив — вот в этой — живут?

Николь. Какое необычное имя. Словно чистый звук диковинного струнного инструмента.

Она задумалась.

— Кажется… нет. Ни разу никого не видела.

— Хорошо, спасибо, извините за беспокойство, — скороговоркой выпалил он, состроил глупую улыбку и собрался было ретироваться, как вдруг Николь предложила:

— Заходите как-нибудь в гости, чаю попьем. Я только заселилась, никого тут не знаю. Вы один живете?

— Нет, с женой, — нехотя сознался он. И ужаснулся внезапному желанию: до слез захотелось, чтобы Наташа исчезла. Если не навсегда, то хотя бы уехала на пару недель к родителям.

Несбыточные мечты, Тимоша. Не дождешься. Скорее Луна упадет на Землю.

— Так это же превосходно! — искренне обрадовалась Николь. — Забегайте вдвоем, буду рада. Вечерами — в любое время. Я из другого города приехала, у меня здесь даже знакомых нет.

— Хорошо, поговорю с ней, — пообещал Тимофей и ссыпался на свой этаж.

Дрожащими пальцами он вставлял ключ в замок, а перед глазами все еще стояла стройная фигурка в коротком халатике.

За вечер они с Наташей не перемолвились и парой слов. Ужин он грел себе сам. Без аппетита набив желудок, удалился на балкон, куда недавно вытащил кресло, и долго деградировал под ролики с Ютюба. Чем занималась Наташа, он и знать не желал. Она как будто стала лишней в его жизни. И ребенок тоже. Хотелось отмотать пленку назад и поступить по-другому, не совершать той досадной ошибки. Впрочем, не женись он на Наташе, не переехал бы сюда и не познакомился с Николь…

Мысли беспорядочно роились в голове. А образ точеного женского тела в накинутом поверх халатике никак не хотел отпускать.

И на что ты надеешься? — принялась ехидничать бесформенная грязная сущность внутри. — Считаешь, она тебе, додику, предложит перепихнуться? Уж она-то точно найдет себе кого получше! Не то что эта твоя кикимора толстопузая.

А ведь действительно — как его угораздило? Некрасивое лицо с невыводимыми прыщами. Фигура… неидеальная, прямо скажем. Скол на переднем зубе. Храпит по ночам. Вот Николь наверняка не храпит!

Он представил себя в постели с новой знакомой. После нескольких часов безудержного секса она засыпает голой, прижавшись к нему. Поры ее нежной кожи источают приятную влагу.

Сгорая от возбуждения, он запустил руку в шорты.

А дружок-то проснулся, ишь ты!

Сжав ладонь в кулак, он принялся совершать ритмичные движения вверх-вниз. Погруженный в бездну агрессивного, болезненно-теплого, звериного удовольствия, он не услышал приближающихся к балкону шагов. Спохватился слишком поздно.

Наташа стояла у дверцы с разинутым ртом. Она пришла, чтобы что-то сказать, но скривила лицо и тут же удалилась.

Ночью Тимофей проснулся от хорового пения. Ватага мужиков тянула заунывную песню со сложной мелодией, причем явно не на русском языке. Что-то балканское. Или финно-угорское.

Звук сверху проходил сквозь армированную бетонную плиту, как хорошо наточенный нож проходит сквозь подтаявший маргарин.

Наташа ворочалась, ворочалась. Потом села на кровати.

— Так и будешь лежать как тюфяк? Сделай что-нибудь!

Тимофей подумал, что хорошо бы притвориться спящим…

… или мертвым.

— Это сверху? — спросил он не то у нее, не то у себя.

— Сверху, сверху, откуда ж еще, — бросила она, упала на кровать и спрятала голову под подушкой.

Он пару мгновений смотрел на очертания недовольно сопящего бугра.

А всего-то стоит слегка навалиться на подушечку. Задохнулась во сне — подумаешь, с кем не бывает, тем более во время беременности.

Он с тяжелым вздохом поднялся, натянул шорты и футболку, нашарил на тумбочке очки, сунул ноги в тапки.

Что, уже чувствуешь себя стариком? В двадцать пять-то лет? То-то же! Лучше б с ладошкой развлекался, чем жениться на такой мымре.

Пение замедлилось, ноты стали намного ниже. Как будто громадный паук с набухшим брюхом плел паутину из вязких черных звуков.

«Вокалисты херовы», — подумал Тимофей. В душу закрался страх. Что может он, щуплый интеллигентик, никогда в жизни не дравшийся, противопоставить компании пьяных мужланов, распевающих мрачные балканские песни? Наверняка их там не двое, не трое и даже не пятеро, а… целый взвод.

И на подмогу-то позвать некого, подъезд почти не заселен. Не к Николь же с этим обращаться.

Николь…

Тимофею стало стыдно, когда он вспомнил, как мастурбировал на балконе, рисуя в воображении новую знакомую в непристойнейших позах, и как его застигла врасплох некрасивая, раздавшаяся от беременности жена. Краска залила лицо, пока он поднимался по лестнице, а отзвуки шагов таяли в недрах подъезда.

Как только он постучал в дверь, голоса смолкли как по команде.

Он постучал еще — настойчивее. Изнутри новый звук — как будто топал ножками трехлетний малыш.

Потом тишина.

Бросив взгляд на дверь Николь, он вернулся к себе.

— Ты им сказал? — спросила Наташа.

— Сказал, — буркнул он и улегся зубами к стенке.

Наверху — неразборчивая возня. Вскоре и она стихла. Наступила гробовая тишина.

Утром игнорировать гнойную дрянь под потолком в ванной стало попросту невозможно: она расползлась по стене и пузырилась. Похожая на клей, с синеватыми и красноватыми прожилками, сочилась из потолочного шва, медленно-медленно стекала вниз. Надувались и сочно лопались пузыри. Зловоние стояло невыносимое. Наташа распылила целый флакон освежителя, но тщетно. Вонь, напоминающая смрад тухлой рыбы с водорослями, мгновенно забивала любые другие запахи.

Наташа обессиленно опустилась на табуретку перед тарелкой стылой овсянки и произнесла:

— Меня тошнит.

Тимофей бросил взгляд на ее сальные волосы, на лицо, за ночь отекшее, похожее на зеленоватый испортившийся пельмень. Хлебнул кофе и отправился в ванную. Забрал зубные щетки, дезодоранты, нижнее белье. Плотно закрыл дверь, а щели залепил монтажным скотчем. Вонь, что успела разойтись по комнатам, улетучились через форточки в майское утро.

— Пока обойдемся без ванной, — сообщил он, когда вернулся в кухню. — Сегодня ближе к обеду отпрошусь с работы. Приведу сюда этих… из управляющей компании.

— А если та штука ядовитая?

— Тогда езжай к маме.

— Издеваешься?! В другой город, да?! Как я беременная поеду?

Уходя на работу, он еще раз поднялся на девятый этаж. В слое пыли на двери повсюду отпечатались пальцы. И это были не пальцы Тимофея.

Попались, черти. Теперь-то я до вас достучусь…

Тук-тук.

Шаги за дверью.

— Хто? — старческий голос.

Конь в пальто.

— Сосед снизу.

— Чаво надабна?

— У вас трубы в ванной протекают. Вы нас заливаете. Откройте.

Говоривший немного отдалился от двери и принялся с кем-то шушукаться. Тимофей не разбирал ни слова.

Теперь ясно. Старые пердуны наклюкались и горланили среди ночи песни, а открыть побоялись. Ансамбль хренов, мать их.

Шаги вновь приблизились. Клацнул замок. На пороге нарисовался горбатый дед с лицом, похожим на сморщенное гнилое яблоко. Промеж обвислых рыхлых щек торчал сливово-сизый нос, усеянный лунными кратерами. Дрожащей узловатой рукой, напоминающей птичью лапу, сморчок опирался на костыль. Одет он был в лоснящиеся от грязи черные брюки, видавшую виды жилетку и годами не стиранную белую — когда-то — рубашку. Воротничок и манжеты обтрепались, из краев торчали посеревшие нитки. От деда несло куревом, брагой и чесноком.

— Чаво табе? — прошамкал хрыч.

— Ко мне в ванную от вас какая-то дрянь течет, — сухо сообщил Тимофей.

— Проходь, — пригласил старик и отступил, пропуская гостя.

Тимофей вошел, а пропитой пенсионер растворился в полумраке.

Квартира выглядела не как жилье в новом доме, а как давно обжитая цыганская (румынская? албанская?) хата. Несущие стены располагались не там, где должны были. Их покрывали толстые вычурные ковры, пропитавшиеся запахами котов, стариковской мочи, курева, прогорклого масла и чего-то приторно-цветочного. Туда-сюда прохаживались бородачи, древние старцы и толстые тетки — все в одеждах под моду начала двадцатого века.

«Цирк, что ли, приехал?» — рассеянно подумал Тимофей, борясь с дурнотой.

Казалось, на него никто не обращал внимания. Только безногая толстуха в красном платке, восседавшая на деревянной инвалидной коляске, уставилась на непрошеного гостя. Впрочем, ее глаза были полностью белы и не мигали. Скорее всего, она была слепа.

Из темных недр жилища показался все тот же сизоносый патлатый хрыч. Он ковылял следом за карликом в метр росточком, с черной как смоль бородой, пышной гривой волос и элегантными залысинами на лбу. На нем были кроссовки и ярко-красный спортивный костюмчик с белыми полосками.

Коротышка остановился напротив Тимофея, смерил его презрительным взглядом и спросил:

— Чего?

— У вас в ванной трубы протекают. Я живу внизу, ко мне от вас сочится какая-то грязь.

— Хм! — картинно изумился карлик. — Быть такого не может!

— А вы проверьте.

Не сводя подозрительного взгляда с Тимофея, лилипут подошел к одной из дверей. Приоткрыл, заглянул внутрь, произнес что-то на чужом языке. Из комнаты ответили коротким агрессивным мычанием.

Вернувшись, карла сообщил:

— Нет, у нас не протекает.

— Тогда спуститесь со мной, я покажу, — потребовал Тимофей. Хотелось намотать гриву высокомерного недоростка на руку и мутузить его, пока бородатая рожица не превратится в фарш.

— Хм, — хмыкнул тот. — Ну ладно, пошли.

Они втроем спустились по лестнице — карлик, сизоносый старик-слуга и Тимофей. Наташа опешила, увидев эту компанию. Муж взглядом предупредил: «Помалкивай». А сам произнес:

— Это наши соседи сверху. Пришли посмотреть, что как.

Он сорвал скотч и распахнул дверь. Присутствующих обдало тухлым рыбным смрадом. Наташа охнула и побежала в кухню. Там ее обильно вытошнило в раковину.

Старик принялся мерзко хихикать, обнажив стертые почти до десен серые пеньки зубов. Грязные седые патлы тряслись, словно вареная вермишель.

— Ну, а я-то тут при чем? — вопросил карла.

— От вас течет, — ответил Тимофей. — Вот, смотрите. — Прикрывая нос, он другой рукой указал на шов, откуда сочилась гнойная гуща.

— Хм, — снова хмыкнул коротышка. — А там ничего не протекает? — Он бодрым шагом прошел в кухню, вслед за Наташей. Хрыч продолжал злорадно хихикать, роняя слюну.

— Э! — воскликнул не сразу опомнившийся Тимофей. — Вы куда? Эй!

Он кинулся за карликом. Тот уже стоял в кухне, по-деловому уперев руки в бока, и оценивающе разглядывал сотрясаемую спазмами Наташу. Она опиралась о мойку и с опаской поглядывала через плечо на лилипута. Деловито посвистывая, недомерок приблизился к ней и ухватил ручонкой за ягодицу.

— А женка-то у тебя ничего! — сально усмехнулся лилипут. — Есть за что подержаться!

Наташа отпрянула, вжалась в угол.

— Слышь, ты! — зарычал на него Тимофей и сделал пару шагов навстречу.

У старика, который приковылял поближе к кухне, хихиканье перешло в безудержный гогот.

Карлик расставил руки в стороны и с вызовом гаркнул:

— Че, сука, инвалида бить будешь?!

Тимофей сжал кулаки, но ударить не посмел.

Гость ловко выхватил из кармана длинное ржавое шило на деревянной рукоятке.

— Давай, давай, попробуй, сука! — подначивал он Тимофея и пружинисто подпрыгивал, как кенгуру. — Хочешь прокол яиц схлопотать, да, сука?

Гогот старика тем временем перешел в карканье, словно подняла грай стая ворон.

— А ну заткнись, старый! — рыкнул на него Тимофей.

Дед тут же смолк и с необычайной прытью ускользнул в подъезд.

Шило исчезло из руки карлика, он перестал прыгать как заведенный. Лилипут указал пальцем на Наташин слегка округлившийся живот.

— Какой месяц? Пятый небось? В самый раз!

Тимофей задыхался от злобы.

— Пошел отсюда, пока я тебя в окно не вышвырнул! — процедил он сквозь зубы.

— Хе-хе, — почти добродушно усмехнулся маленький бородач. — Ну да ладно. Не серчай.

Карла бесцеремонно, как назойливого кота, отпихнул Тимофея и вальяжно проследовал по коридору к входной двери. Прежде чем исчезнуть, он бросил через плечо:

— А ребеночек-то все равно не твой, хе-хе.

Тимофея трясло от злости, а Наташа смотрела на мужа выпученными от ужаса глазами.

— Вызывай полицию, — выдавила она, и ее мучительно вырвало желчью на пол перед мойкой.

Тимофей по телефону описал дежурному ситуацию, продиктовал свои данные. Затем отзвонился шефу, сообщил, что задержится. Получил нагоняй. Возникло острое желание послать на хрен вечно недовольный бычий загривок, но Тимофей промолчал.

— Тимоша, — сказала жена, шмыгая носом. Из ее глаз катились крупные слезы. — Давай уедем отсюда. Я не хочу здесь больше жить.

— Не бойся, разберемся.

Ага, как же, как же! Ты никогда ни в чем толком не мог разобраться. Только долгов понабрал да личинку заделал — а на это большого ума не надо.

Он хотел было приобнять супругу, но заметил застрявший в ее волосах кусочек выблеванной овсянки и отстранился.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — произнесла Наташа, присев на краешек дивана. — Помнишь, как мы впервые сюда приехали — смотреть квартиру? В недостроенный дом.

Тимофей задумался.

— Ну да… помню.

— Прошел ровно год.

— И что?

— Хорошо помнишь тот день?

Они приехали осматривать жилье — тогда еще коробку с голыми стенами, без окон и дверей. За строительным забором из профлиста кругом раскинулся пустырь. Дикий лесисто-болотистый отшиб, посреди него многоэтажка. Городской микрорайон, к которому ее формально приписали, белел высотками вдали. Тимофей и Наташа поначалу сомневались, но низкая цена решила за них. К тому же власти обещали вскоре проложить прямую дорогу, а по ней пустить пассажирские автобусы. Она должна была соединить окраину города с ближайшими поселками, в три раза сократив путь. Так что в общем и целом молодожены остались довольны приобретением. Хоть и в ипотеку, зато свое.

Они вышли за ворота, наперебой делясь впечатлениями. Внезапно Наташа воскликнула: «Смотри!» — и указала на далекий просвет в кустах. Там виднелось болотце, где плавали утки. «Уток не видела, что ли?» — удивился Тимофей, а Наташа уже тащила его за руку по узкой тропинке.

Они подобрались к затянутому тиной водоему. Птицы подняли возмущенный гвалт и поспешили отплыть подальше от берега. На противоположной стороне болотце полукругом обступал лес, перемежающийся мелкими топями. Там у берега возвышался трехметровый серый каменный столб. На нем были выдолблены выпученные глазищи, а ниже громадной выемкой зиял разинутый треугольный лягушачий рот. Тимофею от вида этой неказистой скульптуры сделалось не по себе. Пока они спешно возвращались к грунтовке, ему чудилось, будто зловещая каменная фигура следует за ними по пятам.

— Помню, да, — отозвался он — словно очнулся от обморока.

— Мне вчера приснился тот истукан с болота, — сказала Наташа.

— И что тут такого? — развел руками Тимофей. — Случайность, подумаешь.

— Ровно через год?! Случайно такого не бывает!

— Не будь идиоткой, ладно? Никакого дурного предзнаменования тут нет…

— И карлик мне тоже снился! — почти закричала она. — Стоял там вместе… вместе с этим дедом ужасным. Прямо возле идола. Оба голые. Карлик сказал отдать ему ребенка.

— Что он сказал?! — не поверил Тимофей.

— Он сказал… сказал: Ратибор кушать хочет; время пришло; круг замкнулся; отдавай ребенка по-хорошему, а не то сами заберем.

— Какой еще, на хрен, Ратибор?! — Тимофей схватился за голову, принялся описывать круги по комнате.

— Тот самый истукан. Когда ты вчера ушел, я порылась в интернете. Это древнеславянское имя. Означает «воин леса».

— Господи, да мало ли что приснится! — возопил Тимофей. — Что тебе привиделся карлик, ты сама выдумала! Не бывает вещих снов! У тебя от беременности крыша едет!

— Я никогда раньше не слышала этого имени! Откуда оно могло взяться в моем сне?

— НЕ ЗНАЮ!!!

— Я все выяснила про это место! Я звонила тете Тоне!

Тетя Тоня — свихнувшаяся девяностолетняя старуха — была дальней родственницей Наташи. Давным-давно считалась авторитетнейшим краеведом области, публиковала книжки. Тимофей виделся с ней лишь раз — на свадьбе.

— Тут когда-то стояла деревня Ратибор, — продолжала Наташа. — В ней жили язычники, поклонялись древнему богу. Их сторонились и православные, и коммунисты. Изолированное поселение. Подойти сюда было не так уж просто: кругом болота, бездорожье. Но когда город стал подбираться к этим местам в пятидесятых, все язычники куда-то сгинули. Никто не знает куда. Тут за последние шестьдесят лет много убийств было, исчезновений… Тимоша, давай уедем, — взмолилась она. — Здесь опасно. Давай продадим квартиру, потом подкопим на другую, а пока поживем на съемной…

— Ты, блин, в своем уме?! — взвился он. — У нас ипотека! Я ради семейного очага ишачу как батрак, а теперь на съемную?!

— Да хоть куда! — запричитала она. — Хоть в общагу! Хоть в сраный подвал с крысами! Только не здесь!

Перепалку прервал звонок в дверь.

Участковый потоптался у двери соседей сверху, но ему не открыли. Николь могла что-то видеть или слышать, но ее дома не оказалось. Страж порядка почесал репу, составил протокол-отписку и ушел. Тимофей позвонил в управляющую компанию, но там не взяли трубку.

Вечером ему меньше всего хотелось домой. Его глодало желание…

… напиться.

В зюзю.

Он уже и забыл, когда в последний раз притрагивался к спиртному. Наверное, на свадьбе.

Конечно. Потому что ты ссышь. Боишься, что станешь как твой батя, который к сорока годам нажил себе цирроз да подох в корчах.

Он купил чекушку дешевой водки, завернул ее в бесплатную рекламную газету и отправился домой пешком, хлебая из горла прямо на многолюдных улицах. Пойло было невыносимо горьким, от него разило клеем ПВА, но он через силу пил без закуски, на пустой желудок, пока не вылакал всю бутылку. Опьянел настолько, что окружающая действительность сбилась в тошнотворную мешанину вспышек, оттенков и звуков.

А потом сознание отключилось.

Он очнулся на сырой земле, продрогший и облепленный комарами. Возле лужи собственной жидкой блевотины, воняющей спиртом. Было темно. Стрекотали насекомые, горланили ночные птицы. Вдали завывали бродячие собаки.

«Где я?» — подумал он, пытаясь собрать в кучу рваные мысли.

С трудом принял сидячее положение, огляделся. По счастью, ему удалось не потерять очки, пока он пьяный вдрызг шатался незнамо где.

Он оказался у того самого болотца — затянутого тиной, прячущегося за стеной деревьев и кустов. На противоположном берегу виднелись очертания трехметрового столба с разинутой чудовищной пастью и безумными глазами. За спиной истукана, словно воины мрака в ожидании приказа вождя, толпились вековые деревья.

Показалось, столб шевельнулся.

Ратибор.

Тимофей схватил портфель и ринулся прочь.

Домой по-прежнему не хотелось, тем более в таком непотребном виде.

Зайди к Николь, она ведь приглашала!

А что, дельная мысль!

С дурной головой, не в состоянии трезво оценивать собственные поступки, он зашел в подъезд, поднялся лифтом на девятый этаж, позвонил в дверь.

Николь, как и вчера, встретила его в коротком халатике и тапочках-зайчиках. Безупречная, с точеной фигуркой и ослепительно белыми зубами.

— О боже, что с тобой стряслось?! — ужаснулась она. — Заходи быстрее!

Она втащила его в прихожую.

— Выглядишь ужасно. Разувайся. Я чай поставлю. Ванная вот здесь.

Он разулся, умылся, привел в порядок одежду. Выгвазданный пиджак снял и запихал в портфель. Очистить от грязи брюки не составило труда, а рубашка и галстук вовсе почти не запачкались.

Когда он прошел в кухню, Николь орудовала у плиты — что-то варила в кастрюле. Она уже успела разлить чай по чашкам.

— Рассказывай, — потребовала она, не отрываясь от готовки.

Пока Тимофей выкладывал все, что с ним приключилось, она время от времени поворачивалась к нему — понимающе кивала или негодующе качала головой. Его взгляд украдкой перемещался к ее талии, упругим ягодицам, едва прикрытым бедрам, коленям, потом поднимался обратно. Похмелье уступало место почти непреодолимому влечению.

— Я сейчас, — прервала Николь его рассказ, одарила гостя манящей улыбкой и ушла в комнату.

Его взор бесцельно блуждал по кухне.

Краем глаза он заметил: крышка кастрюли на плите шевельнулась.

Сначала он решил, что ему померещилось, но потом…

… снова. Приподнялась. Изнутри блеснуло.

Глаза?

Это западня! Она заодно с НИМИ!

Не подавай виду! Не вздумай!

— Так что было дальше? — спросила Николь, возвращаясь.

Чтобы достать что-то из нижнего ящика, она наклонилась. Из-под приподнявшегося халатика показалась пленительная складка, прикрытая белыми трусиками. Тимофей шумно сглотнул загустелую слюну. Настороженность мигом испарилась.

— Ну, она сказала, карлик потребовал отдать ребенка Ратибору. Какая бредятина, черт… А потом приходил участковый, но толку ноль.

— Если все равно не твой, то почему бы не отдать, — буднично отозвалась Николь, не поворачиваясь.

— А ты из-за той двери точно ничего не… — Тимофей осекся.

Что она только что сказала?

— В чем дело? — спросила она. Как будто обеспокоенно.

— К… к… кажется, у меня телефон вибрирует. В портфеле. В коридоре. Пойду отвечу.

— Возвращайся поскорее. — Она повернулась к нему.

Ее зубы больше не были ослепительно белыми. Они, мать их, ВООБЩЕ не были белыми! Почерневшие пеньки, как у того хихикающего патлатого старика в жилетке!

Пока она смотрела на него, крышка кастрюли вновь приподнялась, и на этот раз Тимофей явственно увидел два немигающих глаза.

Он встал и выплыл в коридор.

Не сходи с ума! У тебя от стресса и похмелья крыша поехала!

А может… и вправду?

Он осторожно приблизился к углу прихожей, выглянул. Напротив из-за угла кухни тоже высунулась голова.

Николь. Только теперь с громадными, мутными, густо-желтыми глазами, прочерченными толстыми красными нитями лопнувших сосудов. Крохотные черные точки зрачков впились в гостя, словно два осиных жала.

— Куда это ты собрался, а, очкарик? — квакающий голос, мало напоминающий человеческий.

Она вынырнула из-за угла и распахнула халат. Синюшные венозные груди свисали до пояса.

— Опять передергиваешь втихаря?! — Выставляя коленями вперед удлинившиеся ноги, похожие на лапки кузнечика, она ринулась к нему. Сиськи свободно болтались, словно толстый мясной шарф.

Тимофей метнулся к двери, выскользнул, захлопнул ее и сбежал вниз по лестнице в одних носках. В логове твари остались туфли и портфель.

По счастью, ключи от дома он всегда носил в кармане брюк. Лихорадочными движениями он извлек связку, воткнул нужный в замочную скважину, влетел внутрь, заперся.

Перевел дух.

Темно.

Опять эта брюхатая образина храпит как паровоз…

Он на автопилоте отправился в ванную — забыл, что там жутко воняет. Хотелось умыться. Смыть с себя все, через что он прошел в последние два дня.

Включил свет. Воняющая рыбой коричневатая гуща заволокла весь потолок. Пульсировала, словно живой организм.

От насыщенного, почти осязаемого смрада желудок тревожно задергался. Взгляд стал самопроизвольно фокусироваться на вздувающихся и опадающих пузырях — уменьшенных копиях лиц беззубых стариков, бородачей, толстух.

— Отдай ребеночка, — страшным хором произнесли они. — Все равно не твой. Ратибор проголодался. Круг замкнулся. Пора.

«Не мой, — подумал он, словно пробуя слова на вкус. — Не мой ребенок».

Вот чем она занималась на встрече выпускников универа, когда приволоклась домой вусмерть пьяная и ни черта не помнила. А ведь было это… как раз пять месяцев назад! Сразу после новогодних праздников. Все сходится.

«Думала, я стану содержать твоего ублюдка? Не такой уж я простачок».

Наташа проснулась, когда почувствовала чье-то присутствие.

Она приподнялась на локте, увидела нечеткий силуэт в темноте.

— Ты где шлялся? — спросила она сонно.

— Задержался на работе.

— Знаешь, я решила. Утром уезжаю к маме. Хотела сегодня, но не было сил даже собрать ве…

Тень совершила бросок. Что-то тяжелое обрушилось Наташе на голову.

Он волок ее по грязной обочине за волосы и ночнушку. Как только вдали на шоссе показались первые автомобильные фары, свернул в лес. Сквозь бурелом продрался на ту самую тропинку. Наташа кричала, сучила ногами — пока ее не усмирил жесткий удар в лицо. Хрустнул носовой хрящ. Она захлебнулась хлынувшей кровью. Крик утонул глубоко в горле. В тело впивались сучья, колючки. Острые камешки раздирали кожу, оставляли рваные борозды.

Рывком он поставил ее на ноги. Толкая пленницу сзади и удерживая за волосы, он вошел в топь, чтобы напрямик добраться до истукана. Наташа всхлипывала, хватала ртом воздух. Ноги проваливались в ил. Она надеялась, что топь милостиво заберет ее, но Тимофей вновь и вновь вытаскивал женщину, заставлял дальше двигаться вброд.

Наконец вода стала убывать. Он вытолкнул жену на берег, с наслаждением нанес еще удар — вышиб передние зубы и сломал скулу. Наташа безвольно опустилась наземь у подножия каменного идола. Прямо над ней — чудовищная лягушачья пасть.

Из-за деревьев выскочил голый карлик, сжимавший в ручонке толстое ржавое шило. За ним клекочущим и улюлюкающим сонмом неслись безумные костлявые старики, толстухи, синюшные лопоухие выродки, больше похожие на громадных летучих мышей, чем на людей.

Карлик нырнул под ночнушку и принялся бойко орудовать шилом. По мокрой ткани расползлись кровавые пятна. Другие отродья когтями и клыками терзали Наташину плоть. Они оголяли кости, выматывали жилы, жадно вырывали друг у друга теплые внутренности.

Тимофей безучастно наблюдал.

Из-за деревьев показалась мертвая девка с венозными сиськами до пояса. Она с оглушительным визгом накинулась на него, пригвоздила к дереву, опутала тугими щупальцами, в которые превратились ее руки и ноги.

— ХОТЕЛ МЕНЯ ТРАХНУТЬ?! ХОТЕЛ?! — страшным голосом ревела она, умело насаживая свое размягченное гниением лоно на отвердевший член.

Тимофей слился с кошмарной тварью в похабном экстазе, испытывал оргазм за оргазмом, выплескивал хлюпающее, чавкающее семя.

Карлик извлек из Наташиного чрева окровавленный комочек и вложил в жабью пасть идола. Глаза Ратибора засветились синеватым огоньком. Рот с тяжелым каменным скрежетом сомкнулся.

***

— Как тебе местечко? — спросил Тимофей у Алены, когда они подошли к его дому.

— Неплохо, — ответила она и огляделась. — Далековато только.

— Когда переехал сюда, чувствовал себя малость не в своей тарелке, — признался он. — А потом попривык. Все-таки тут уютно.

В дверях подъезда они столкнулись с миловидной девушкой лет двадцати.

— Привет, — поздоровалась она с Тимофеем. Белозубая улыбка.

— Привет. Как делишки?

— Лучше всех. Это твоя избранница? — Она оценивающе, но дружелюбно взглянула на Алену.

— Да. Знакомьтесь. Это Алена, а это Николь, моя соседка сверху.

— Очень приятно. Забегайте в гости как-нибудь.

Николь сделала ручкой на прощанье и, цокая каблучками, заторопилась на остановку.

2019