Сосед

Глава 1

В панельных девятиэтажках серии II-49, особенно не видевших капремонта с брежневских времён, тишины не существует как явления. Есть лишь разные уровни чужого присутствия. Кириллу казалось, что за три года аренды «однушки» на окраине Выборга он изучил эту акустическую карту до мельчайших деталей.

Сверху, на девятом, ритмично бухала стиральная машина — у неё, судя по звуку, давно полетел подшипник, и на отжиме она принималась колотиться о стенки ванны. Наискосок, снизу, глуховатый пенсионер часами смотрел политические ток-шоу; сквозь плиты перекрытия долетал вибрирующий гул мужских голосов, похожий на отдалённый звук работающего трансформатора.

Но самой проницаемой была стена в изголовье кровати. Она разделяла комнату Кирилла с точно такой же квартирой в соседнем подъезде. Строители конца семидесятых сэкономили на керамзитобетоне, и стык плит здесь, видимо, заделали сухой паклей и тонким слоем штукатурки.

За этой стеной жил старик. Кирилл не знал его имени, ни разу не видел его во дворе и даже не представлял, как тот выглядит. Но он знал его расписание. Старик просыпался в 5:40 — об этом возвещал протяжный, надрывный кашель, переходящий в хрип. Затем следовал шаркающий шаг: правая тапочка шуршала по линолеуму ровно, левая — с едва заметным пришлёпыванием, словно подошва наполовину оторвалась. В одиннадцать вечера за стеной со щелчком выключался старый торшер, и наступала фаза тяжёлого, сиплого дыхания.

Кирилл работал из дома — кодил интерфейсы для логистических компаний, редко выходил дальше ближайшего «Магнита» и ценил это предсказуемое, механическое соседство. Оно создавало иллюзию порядка. Упорядоченное одиночество двух людей, разделённых бетонной перегородкой в 14 сантиметров толщиной.

Всё изменилось в середине ноября, когда ударили первые морозы, превратившие дорожную грязь в каменные колдобины.

Сначала исчезло шарканье. В среду утром Кирилл проснулся сам, без привычного кашля за стеной. Он посмотрел на экран телефона — 6:15. В соседней квартире ни звука. Не журчала вода в трубах, не скрипела старая пружинная кровать.

«Уехал к родственникам», — подумал Кирилл, наливая растворимый кофе. Мысль была ленивой и усыпляющей бдительность. Старики иногда уезжают. Или ложатся в больницу.

К концу недели в его собственной квартире изменился воздух.

Панельные дома дышат через вентиляционные шахты и межплитные швы. В субботу Кирилл поймал себя на том, что постоянно принюхивается, отрывая взгляд от монитора. Запах не был резким. Это была едва уловимая, тёплая нота, напоминающая забытую на дне холодильника сырую курицу, завернутую в целлофан. Такая противная сладость, от которой во рту оставался неприятный, металлический привкус.

Кирилл проверил мусорное ведро, заглянул под раковину, промыл слив в ванной «Кротом». Запах не исчез. Напротив, к понедельнику он сгустился, став осязаемым. Теперь он шёл чётко от стены за кроватью — там, где обои в мелкий цветочек немного отошли от плинтуса.

Во вторник вечером Кирилл не выдержал. Он вышел в свой подъезд, постоял у закрытого тамбура на своем этаже. Ничего. Тогда он оделся, спустился во двор, обогнул дом и зашёл в третий подъезд, поднявшись на четвертый этаж.

Здесь пахло гораздо сильнее. На площадке четвёртого этажа запах стоял плотный, почти видимый. Дверь нужной квартиры — старая, обитая облупившимся дерматином цвета гнилой вишни — выглядела неряшливо и заброшенно. Замочная скважина была забита серой домашней пылью.

Кирилл постучал. Сначала аккуратно, костяшками пальцев. Потом кулаком, так что задрожала хлипкая жестяная табличка с номером «74». Внутри никто не пошевелился. Но из-под щели между дверью и бетонным полом пахну́ло такой волной приторного разложения, что Кирилл инстинктивно отшатнулся, прижав рукав куртки к лицу.

Из соседней квартиры, звякнув цепочкой, выглянула женщина в застиранном халате. Глаза у неё были покрасневшие, усталые.

— Тоже чувствуете? — глухо спросила она, не открывая дверь полностью. — Три дня уже воюем. Службы друг на друга стрелки переводят. МЧС без полиции ехать отказывается — говорят, ордер нужен или угроза пожара. Участковый заявление принял, но резину тянет, говорит: «Ждите, отправили запрос в область, ищем родственников, без них вскрывать — куча писанины». А у меня ребёнок мелкий, нас тошнит уже обеих....

— Он один жил? — спросил Кирилл, хотя ответ был очевиден.

— Один. Больной был, тихий. Месяц его точно не видела. Думала, в область увезли…

***

МЧС и полиция приехали только в четверг в первой половине дня. Кирилл не пошёл смотреть, но слышал всё через стену своей комнаты. Звуки были обыденными, бытовыми: скрежет лома, треск раскалывающегося косяка, глухой удар падающей двери. Затем — чужие, грубые голоса, глухо матерящиеся сквозь респираторы. Быстрые шаги берцев по чужому линолеуму.

Потом наступила долгая пауза. Кто-то за стеной открыл окно — Кирилл услышал свист ворвавшегося с улицы морозного воздуха и то, как захлопала межкомнатная дверь от сквозняка. Кирилл и сам без конца проветривал комнату, но запах в квартире никуда не исчезал. Он словно въелся в сами бетонные поры.

К вечеру тело вынесли. Кирилл видел из окна кухни, как серый пластиковый мешок, неуклюже изгибающийся посередине, грузили в задний отсек неприметной серой «Газели» без каких-либо надписей и номеров телефонов на бортах — одной из тех машин городской трупоперевозки, которые москвичи и жители окраин привыкли не замечать во дворах. Мешок был длинным, из плотного полиэтилена, и когда санитары перехватывали его поудобнее, материал издавал характерный, громкий, шуршащий звук, надолго въевшийся Кириллу в память.

Полицейские опечатали квартиру 74. На дверную щель наклеили полоску белой бумаги с неровным синим штампом и подписью участкового.

В доме наконец-то стало тихо. Настоящая, чистая тишина, которой Кирилл так долго ждал.

Он лёг спать в одиннадцать. Натянул одеяло до подбородка, повернулся лицом к стене. Воздух в комнате теперь был свежим — он проветривал два часа, — но фантомный противный запах, казалось, въелся в обонятельные рецепторы.

Кирилл закрыл глаза. Прошёл час. Мозг уже начал соскальзывать в полузабытьё, когда за стеной, ровно в том месте, где раньше стояла кровать старика, раздался звук.

Кхх-хх… кхх-гхх….

Кирилл открыл глаза. Комната была залита бледным светом уличного фонаря, пробивающегося сквозь голые ветви тополя. Экран телефона на тумбочке показывал 02:14.

За стеной было тихо.

«Показалось», — подумал он и перевернулся на другой бок, спиной к стене. «Дом остывает», — повторил он про себя старую мантру всех жителей панелек. — «Ночью панели сжимаются от холода. Бетон трещит. Рубероид в швах лопается. Это просто усадка».

И в ту же секунду звук повторился.

Кашель. Тот самый. Того самого покойного деда.

Но теперь он звучал глубже и противнее, словно в его легких клокотала скопившаяся жидкость. За кашлем сразу же последовало шарканье. По звуку, старик поднялся с кровати. Правая нога — ровно, левая — с пришлёпыванием.

Кирилл замер, уставившись в потолок. В полутьме комнаты углы казались размытыми, словно затянутыми серой паутиной. Он заставил себя дышать ровно, через нос, пытаясь убедить себя, что это слуховое эхо, фантомный синдром.

Шаги дошли до середины пустой квартиры и затихли. Кирилл просидел на кровати со включенным светом до самого утра с ужасом прислушиваясь и надеясь больше ничего не услышать.

Утром он оделся и вышел во двор. У подъезда он встретил старшую по дому, тетю Тому, которая ругалась с дворником.

— Тамара Ивановна, здравствуйте, — Кирилл подошел, пряча дрожащие руки в карманы. — А в семьдесят четвёртую квартиру… туда кого-то заселили? Родственники приехали? Женщина удивленно уставилась на него, поджав губы.

— С чего бы? Она ж опечатана полицией. Племянник из Гатчины только на следующей неделе приедет ключи забирать. Туда никто войти не может, штамп на двери висит. Пустая она, Кирилл.

— Но я ночью слышал… шаги. И кашель.

Тамара Ивановна пренебрежительно махнула рукой:

— Ой, да брось ты. Это у тебя в ушах звенит от твоих компьютеров. Дом старый, панели остывают, трубы гудят. Иди отдохни, бледный весь, как смерть.

Кирилл вернулся к себе. Логика подсказывала, что управдом права, но подсознательный страх никуда не делся.

Следующей ночью чертовщина возобновилась.

Ровно в 01:00 по стене в изголовье кровати с той стороны кто-то с силой ударил ладонью.

БАМ!

Кирилл подскочил. Обои в мелкий цветочек над его подушкой захрустели трескающейся штукатуркой.

БАМ! БАМ! БАМ! — удары посыпались один за другим, тяжелые, яростные, словно мертвец пытался пробить 14 сантиметров советского бетона голыми кулаками.

Кирилл скатился с дивана, тяжело дыша.

— Эй! Хватит! Я вызову полицию — крикнул он в стену, но голос сорвался.

Удары резко прекратились. Вместо них за стеной послышался быстрый, суетливый бег. Старик, или кто-то еще, бегал кругами по своей пустой комнате, шлёпая оторванной подошвой по голому линолеуму. Скорость была неестественной для дряхлого тела.

Затем этот жуткий бег оборвался так же внезапно, как и начался.

Наступила полная тишина. Прошёл час, затем второй. Кирилл, сжавшись в углу кресла у противоположной стены комнаты, весь превратился в слух. Напряжение было столь долгим, что мозг, истощённый бессонницей, начал сдаваться. Веки потяжелели, сознание стало медленно соскальзывать полузабытьё. Страх притупился, сменившись апатией.

И вдруг из этого состояния его выдернул новый жуткий звук. Теперь он шёл из санузла.

В опечатанной квартире №74, прямо за тонкой перегородкой туалета, раздался безудержный кашель. Мертвец кашлял взахлёб, со свистом и хрипом пытаясь втянуть в себя воздух, но вместо этого издавал лишь страшные, булькающие звуки.

Кашель прерывался отвратительными звуками отхаркивания и рвоты. Кирилл, замерев в кресле, представлял, как за стеной, в паре метров от него, из разлагающейся глотки сгустками вылетает скопившаяся слизь и с глухим, влажным шлепком ударяется о сантехнику и кафельную плитку. Казалось, мертвец стоит у смежной стены санузла, наклонившись над унитазом, и его наизнанку выворачивает собственной смертью.

Панельные плиты, словно огромный резонатор, усиливали этот звук, делая его объёмным. Затем послышался шум спущенного бачка, а сквозь вентиляционную решётку в квартиру Кирилла просочился скопившийся в замкнутом пространстве удушливый запах гниения.

Кирилл зажал рот ладонью, сдерживая подступившую тошноту.

А затем всё снова стихло.

Просто наступила тишина, словно кто-то выключил жуткую аудиозапись. В квартире не осталось ни звука, кроме надрывного гудения старого холодильника на кухне. Прошло около часа. Живот Кирилла скрутило от нервного спазма. Превозмогая омерзение и тошноту, он поднялся с кресла на ватных ногах. Ему нужно было в туалет. Страх страхом, но физиология требовала своего.

Он наощупь дошел до узкого коридора и толкнул пластиковую дверь санузла. Внутри пахло сыростью и старой побелкой, но мерзкий запах разложения уже почти рассеялся. Кирилл щелкнул выключателем. Тусклая лампочка залила тесную каморку желтоватым светом, отражаясь в потрескавшемся кафеле.

Стараясь не смотреть на вентиляционную решётку под потолком, Кирилл быстро сделал свои дела. Сердце всё ещё колотилось где-то в области горла, но тишина успокаивала. «Просто старые трубы, — уговаривал он себя, глядя на ржавый подтек под раковиной. — Воздушная пробка в стояке. Отсюда и звуки».

Он протянул руку и нажал на пластиковую кнопку спуска на бачке.

Вода привычно хлынула в унитаз, и Кирилл отвернулся было, чтобы помыть руки, как вдруг из глубины унитаза раздался утробный, булькающий вздох. Вода в чаше потемнела и забурлила, словно снизу, из канализационной трубы, под давлением погнали воздух. Кирилл инстинктивно отшатнулся к двери, не в силах отвести взгляд от происходящего.

Жидкость в унитазе стремительно меняла цвет. За секунду она превратилась из прозрачной в густую, чернильно-чёрную жижу. Бурление усилилось, перерастая в яростный клекот. Чёрная масса поднялась до ободка, а затем с хлюпаньем и чавканьем хлынула через край, заливая рыжую плитку советской эпохи.

Кирилл рванул ручку двери, чтобы выскочить в прихожую, и в этот момент унитаз буквально зафонтанировал.

Из черного зева вместе с маслянистой грязью начали вылетать склизкие, волокнистые ошмётки чего-то гнилого и неописуемо отвратительного. Это были куски серой, полуразложившейся ткани, похожие на куски сопревшей одежды, перемешанные с длинными прядями седых волос.

Кирилл отчаянно крутил ручку двери – бесполезно. Замок заклинило.

Воздух в санузле мгновенно стал плотным, как кисель. Кирилла обдало такой концентрированной волной смрада и мертвечины, что из глаз брызнули слезы, а желудок окончательно вывернуло наизнанку.

Жижа уже заливала Кириллу домашние тапочки, добираясь до лодыжек. Собрав последние силы, Кирилл попытался ударить в дверь плечом, чтобы выбить её, но поскользнулся на склизком полу и упал, сильно ударившись головой о край раковины, после чего потерял сознание.

Утром он пришел в себя с ужасной головной болью и тошнотой. С трудом поднявшись с холодного пола, Кирилл замер от изумления: в санузле все было чисто. Никакой черной жижи, ни гнилых ошметков, ни волос — плитка была абсолютно сухой, а в воздухе пахло лишь хлорным средством для сантехники. Но он так и не решился сходить в туалет дома. Даже мимолетный взгляд на унитаз теперь вызывал у него паническую дрожь.

Ему пришлось спуститься из дома и отправиться в ближайший фастфуд, чтобы поесть и посетить туалет. Обычные звуки кофейных машин, голоса кассиров и запах жареной картошки ненадолго вернули его к реальности, но страх перед собственной квартирой продолжал душить.

После завтрака он пошел к управдомше, рассказал о ночном происшествии и попросил ее отпереть квартиру умершего старика. Однако Тамара Ивановна наотрез отказала.

— Ты с ума сошел, Кирилл? — возмутилась она, замахав руками. — Квартира опечатана полицией. Доступа туда нет абсолютно ни у кого, пока не появятся законные наследники! Я ради твоих ночных кошмаров под суд не пойду и подставляться не буду. Иди домой и не морочь мне голову!

Потом вдруг Тамара Ивановна сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, с глубоким подозрением уставилась Кириллу в глаза и демонстративно, шумно принюхалась. От Кирилла пахло только дешевым кофе и фастфудом, но его бледный вид и трясущиеся руки наводили на мысли о разном.

— Слушай, Кирилл, — наконец грозно спросила она, уперев руки в бока. — Ты мне эти сказки про кашель из унитаза брось. Давай на чистоту: ты травкой там в своей конуре не балуешься? Или, упаси бог, еще чем похуже? Сейчас молодежь пошла — наглотаются дряни, а потом у них черти из розеток лезут и туалеты взрываются!

Кирилл вспыхнул от обиды и унижения. Он принялся горячо заверять управдома в своей полной чистоте, едва ли не божась, что никогда в жизни не прикасался к запрещенным веществам, а его состояние — результат дикого стресса и хронической бессонницы из-за покойника за стеной.

Тамара Ивановна еще раз окинула его оценивающим взглядом. Градус её подозрительности немного спал, сменившись привычным ворчанием.

— Ладно, ладно, не ори, — соизволила наконец смягчиться она, поправляя пуховик. — В семьдесят четвертую все равно не полезу, и не проси, закон есть закон. А вот сантехника… Так уж и быть, направлю к тебе после обеда Михалыча. Придет, посмотрит, что там у тебя с унитазом и трубами. Может, и правда засор какой или воздух в системе скопился, раз тебе чертовщина всякая мерещится. Жди дома и двери чужие вышибать больше не пробуй.

Кирилл кивнул и поплелся к своему подъезду. Обещание прихода живого, приземленного сантехника Михалыча принесло странное облегчение. Но мысль о возвращении в холодную «однушку», где за стеной стояла мертвая тишина, по-прежнему вызывала дрожь.

После обеда в дверь Кирилла постучали. На пороге стоял Михалыч — грузный мужчина средних лет в засаленном комбинезоне, от которого разило перегаром и дешевым табаком. В руках он держал смотанный в кольцо жесткий сантехнический трос с деревянной ручкой.

— Ну, показывай свой адский агрегат, — пробасил сантехник, проходя в квартиру прямо в грязных сапогах.

Они зашли в санузел. Кирилл с опаской замер у двери, а Михалыч по-хозяйски опустился на колено перед унитазом. Он снял крышку бачка, заглянул внутрь, а затем засунул трос глубоко в проем унитаза и начал методично крутить ручку, проталкивая стальную пружину дальше в стояк.

Минуты три ничего не происходило. Трос уходил легко, но вдруг на глубине пары метров наткнулся на жесткую преграду. Михалыч налег всем весом, выругался и крутанул ручку сильнее.

— Опа… Сидит что-то плотно. Ну-ка, поднажмем…

Из глубины слива раздался мерзкий, чавкающий звук. Михалыч с усилием потянул трос обратно, и вслед за железными кольцами наружу вывалился густой ком черной, склизкой грязи. В ту же секунду тесную каморку туалета затопил густой, невыносимый запах тухлятины и гнилого мяса. Кирилл инстинктивно зажал нос воротником кофты.

Михалыч брезгливо отпихнул ногой склизкую массу, присмотрелся к ней, а затем хитро прищурился на Кирилла и шутливо спросил:

— Слушай, парень, ты тут кошку в унитазе, что ли, топил? Гадость какая-то волокнистая, еле пробил.

У Кирилла перехватило дыхание, а к горлу снова подступил утренний фастфуд. Он промолчал, не в силах вымолвить ни слова от ужаса.

Сантехник еще пару раз промыл систему водой, убедился, что теперь все уходит со свистом, и поднялся, вытирая руки о ветошь.

— Ладно, бывай. Засор я твой устранил, кошаков туда больше не бросай, а то весь подъезд на уши поднимешь.

Кирилл на негнущимися пальцами отсчитал и протянул Михалычу купюры. Тот довольно хмыкнул, спрятал деньги в карман комбинезона и ушел, громко хлопнув входной дверью.

В квартире снова повисла тишина. Вода в унитазе теперь стояла чистая, прозрачная, но Кирилл смотрел на нее как тихий омут. Он понимал: засор был реальным, и эта «тухлая гадость» пришла из общей технической шахты, оттуда, где за стеной остывала пустая квартира старика.

До вечера оставалось несколько часов. Кирилл сел на диван, обхватил голову руками и стал лихорадочно думать, где бы ему провести следующую ночь. Оставаться в этом аду после наступления темноты он не собирался ни за какие деньги.

Парень открыл на телефоне приложение для бронирования отелей. На экране высветилось несколько свободных номеров в гостиницах в центре Выборга. Деньги у него были — удалённая работа на логистов приносила стабильный доход, и оплатить пару ночей даже в приличном месте не составляло труда.

Но он быстро закрыл вкладку.

Кирилл поймал себя на мысли, что его ужасает сама перспектива снова оказаться в замкнутом пространстве. Одному. В чужом, безликом номере, где стены будут такими же тонкими, а за ними будут копошиться незнакомые постояльцы. Стоило ему представить, как в три часа ночи в абсолютно чужом коридоре отеля раздастся случайный шаркающий шаг или кто-то закашляется за стеной, как у него начинали дрожать колени. Панический страх подсказывал: в одиночестве, среди казенной мебели гостиничного номера, Кирилл будет сходить с ума от каждого шороха.

Ему был нужен не просто ночлег. Ему был нужен живой человек рядом. Кто-то, кто сможет подтвердить, что мир вокруг всё ещё реален, а звуки за стеной — не плод его больного воображения.

Кирилл открыл мессенджер и отыскал в контактах Олега. Это был его единственный близкий приятель по работе, тоже айтишник на удалёнке, который жил на другом конце Выборга. Превозмогая стыд, Кирилл набрал его номер и, стараясь говорить как можно спокойнее, спросил, нельзя ли перехватить у него диван на пару ночей. Причину выдумывать не стал: сказал, что заработался до полусумасшествия. Мерещится всякое, боится оставаться один.

На том конце провода воцарилось секундное молчание. Затем, сквозь детский плач и громкие чужие голоса на фоне, послышался виноватый голос Олега:

— Блин, Кир, я бы с радостью, но у меня сейчас вообще ад, — вздохнул приятель. — К нам вчера родственники жены из глубинки приехали... Пять человек! Заняли всё, что можно: двое мелких надувную кровать в гостиной делят, а дядя Вася вообще на кухне на раскладушке спит. У меня дома сейчас просто филиал дурдома, я сам за компом в туалете сижу.

Кирилл почувствовал, как внутри у него всё окончательно рушится. Он вздохнул и уже собирался попрощаться, когда Олег вдруг оживился. В его голосе послышалась искренняя, почти детская радость от внезапно осенившей его идеи.

— Слушай! — затараторил Олег. — А давай я к тебе приду? Жена меня из дома с радостью выпихнет, хоть одним ртом меньше станет. Посидим у тебя, пивка возьмём, покодим спокойно в тишине. Высплюсь хоть в тишине, без этого табора. Ты как? Я через час могу выехать!

Кирилл замер с телефоном у уха. Мысль о том, что в его пропитанную страхом квартиру придёт живой, громкий и абсолютно скептический Олег, показалась ему спасением. Вдвоём не так страшно. Вдвоём можно пережить любую чертовщину.

— Да, — хрипло ответил Кирилл, оглядывая пустую комнату. — Да, Олег, приезжай. Очень тебя жду.

Когда Кирилл нажал отбой, ему впервые за сутки показалось, что удушливая петля на его шее немного ослабла. Присутствие друга должно было разрушить этот морок.

***

Олег приехал около семи вечера. Он ворвался в квартиру с огромным пакетом из супермаркета, громыхая бутылками и заполняя прихожую запахом морозной улицы, чипсов и нормальной, здоровой человеческой жизни.

— Ну привет, сумасшедший кодер! — громко пробасил Олег, разуваясь. — Показывай свои проклятые стены. Будем изгонять твоих демонов терапией хмеля и солода.

Кирилл слабо улыбнулся, чувствуя, как от звуков чужого голоса страх медленно отступает, прячась куда-то глубоко под плинтус. Они расположились в комнате. Олег без умолку болтал, жаловался на родственников жены, рассказывал рабочие сплетни. Они открыли пиво, включили свет во всей квартире и сели за ноутбуки. Время летело быстро. Атмосфера была настолько будничной, что Кирилл уже сам начал верить: ночной кошмар в туалете был всего лишь диким, реалистичным сном истощенного разума.

В одиннадцать вечера Олег лениво потянулся, зевнул и закрыл крышку ноутбука. — Фух, ладно, хорош на сегодня. Я в туалет и спать, а то завтра опять интерфейсы эти проклятые пилить.

Олег поднялся и вышел в коридор. Кирилл остался сидеть в кресле. В квартире было тепло, тихо и безопасно.

Через полминуты из санузла донесся отчетливый звук нажатия на кнопку сливного бачка. Кирилл инстинктивно сжался в кресле, ожидая худшего, но трубы ответили обычным, мирным шумом уходящей воды. В туалете всё было спокойно.

Олег вышел в коридор, вытирая руки о штаны, и добродушно ухмыльнулся:

— Ну вот, видишь? Всё смывает, ничего не булькает. Я же говорил — нервы. Ладно, я на диван, вырубаюсь.

Они постелили Олегу на раскладном диване у противоположной стены. В комнате намеренно оставили включенным тусклый ночник в розетке. Олег заснул почти мгновенно, подмяв под голову подушку и начав мерно, успокаивающе сопеть. Кирилл лежал на своей кровати в изголовье той самой стены, уставившись в потолок. Живое присутствие друга действительно работало как щит — страх отступил, превратившись в ментальную усталость.

Около двух часов ночи сопение Олега на диване внезапно прекратилось.

Кирилл повернул голову. В полумраке комнаты было видно, что Олег перевернулся на бок, лицом к смежной стене, и замер.

Через какое-то время Кирилл поймал себя на мысли, что воздух вокруг изменился. Ему стало казаться, что в комнате снова завоняло — той самой приторно-удушливой мертвечиной, которая преследовала его последние дни. Запах нарастал стремительно, заполняя собой тесное пространство между кроватями.

— Олег, — тихо позвал Кирилл, приподнимаясь на локте. — Слышишь? Опять воняет. Чувствуешь?

Приятель не ответил. Он так и продолжал лежать в позе эмбриона, уткнувшись лицом в стену, погруженный в глубокий сон.

Задавливая подступающий к горлу рвотный рефлекс и задыхаясь от усиливающейся, плотной вони, Кирилл спустил ноги на пол. Терпеть этот смрад было невозможно. Он решил разбудить приятеля, чтобы проверить, чувствует ли он эту вонь, или это снова его галлюцинация. Кирилл сделал два шага к дивану, протянул руку и стал трясти Олега за плечо.

Но вместо мягкого тепла живого человека под ладонью он вдруг ощутил деревянную твердость окоченевшего трупа.

Пальцы Кирилла свело судорогой. Только тут в тусклом свете уличного фонаря он заметил то, чего не видел мгновением ранее, — по подушке, разметались грязные, всклокоченные седые волосы. Кирилл сдавленно вскрикнул и в ужасе отшатнулся обратно к своей кровати, едва не потеряв равновесие. Страх смешался с омерзением.

Превозмогая сковавший его ужас и отвращение, понимая, что выхода нет, Кирилл снова шагнул к дивану. Он схватил спящего за одежду и рывком перевернул скрюченное тело на спину.

В бледном полумраке перед ним предстало жуткое лицо полуразложившегося трупа. Кожа на щеках обтянула кости и потемнела, сухие веки провалились в провалы глазниц, а черный рот был широко раскрыт, застыв в беззвучном, вечном крике, словно в последней попытке сделать вдох поглубже.

В этот же момент труп резко раскрыл мутные, подернутые пленкой глаза. С сухим треском суставов он выбросил вперед костлявые руки и мертвой хваткой вцепился в шею Кириллу.

Гнилые пальцы глубоко вонзились в кожу, перекрывая кислород. Кирилл, хрипя и теряя силы от удушья, начал яростно отбиваться. Паника вымела все мысли — остался только инстинкт выживания. Он навалился на тело сверху и тоже вцепился в шею мертвому старику, пытаясь оторвать его от себя, ломая ногти о холодную плоть.

Началась изматывающая борьба. Труп давил с неестественной, нечеловеческой силой, его раскрытый рот источал невыносимый смрад прямо в лицо Кириллу. Кирилл хрипел, чувствуя, как в глазах начинают лопаться сосуды, и давил на чужую глотку в ответ, вкладывая в этот натиск последние остатки жизни.

Спустя вечность яростные, цепкие руки старика наконец обмякли и безжизненно упали на матрас.

Тяжело, со свистом дыша, Кирилл опустил взгляд на задушенное им существо — и сердце его остановилось. В полумраке комнаты безобразное, гнилое лицо старика прямо на глазах начало сглаживаться, обретая знакомые черты Олега.

- Нет, Олег!!! – попытался крикнуть Кирилл, но из горла его вырвался лишь жуткий хрип.

Он с ужасом перевел взгляд на свои собственные руки, всё ещё сжимавшие чужую шею. Его пальцы на глазах дряхлели, покрывались густой сеткой старческих морщин, пигментными пятнами и выступающими узлами вен, а суставы распухали и уродливо искривлялись от артрита.

Кирилл в ужасе отпрянул от дивана, рухнув на ледяной линолеум. Тело не слушалось. Он попытался подняться, но суставы отозвались острой, сковывающей болью.

Превозмогая слабость, он на карачках пополз в прихожую. Там, над обувницей, висело небольшое прямоугольное зеркало. Каждый метр пути давался с трудом, легкие горели, а в груди хрипело и клокотало, словно внутри скопилась вязкая подвальная жижа.

Кирилл ухватился за край тумбы, с трудом выпрямил трясущиеся ноги и поднял взгляд.

Из мутной глубины зеркала на него смотрел отвратительный старик: провалившиеся щеки, покрытые седой щетиной, сухие веки над блеклыми, слезящимися глазами и широко раскрытый в беззвучном крике рот. Кирилл хотел закричать, но из его измененной глотки вырвался лишь протяжный, надрывный кашель. К горлу подступила тошнота. В этот момент разум окончательно покинул его, оставив лишь звенящую темноту.

***

Во вторник днем к тамбуру квартиры № 74 в третьем подъезде поднялся худой молодой человек в черной куртке — племянник из Гатчины. Вместе с ним был участковый и Тамара Ивановна, которая недовольно гремела связкой ключей.

— Дверь-то мы вам обратно вбили, — ворчала старшая по подъезду, пока полицейский срезал ножом опечатанную бумажную ленту. — Но замок надо менять. Хлам там дедовский вывезете, да и продавайте её к чертям. Никому от этих квартир покоя нет.

Они вошли в пустую, холодную квартиру старика. Запах тлена полностью выветрился, сменившись запахом застоявшейся пыли. Племянник подошел к смежной стене в большой комнате, где раньше стояла кровать деда.

— Слушайте, — молодой человек нахмурился, — Оттуда кто-то в стену бьет. Мы мешаем кому-то?

Участковый прислушался, прижав ухо к четырнадцати сантиметрам железобетона.

— Да нет там никого… Стены дышат… Жил компьютерщик один, — Тамара Ивановна махнула рукой в вязаной варежке. — Только не живет он там больше. В субботу полиция его квартиру вскрыла. Нашли его на полу в коридоре, а на диване — приятеля его по работе. Оба мертвые. То ли повздорили из-за чего, то ли химией баловались… Эксперты сказали, один – задушен, другой захлебнулся в собственных рвотных массах.

Племянник отстранился от стены, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

За бетонной плитой, в пустой опечатанной квартире, раздался захлебывающийся кашель.