Сорок градусов

Глава 1

Обед подходил к концу. Вместо домашней снеди ГРОЗы поглощали сигаретный дым, с завистью посматривая на молодого новичка, уплетающего огромный бутерброд с колбасой.

— Эй, Кис-Кис, — сказал один из шахтеров, которого все почему-то звали Малевич, — берегись теперь.

Парень обернулся и вопросительно посмотрел на товарищей сквозь лениво витающие серые колечки. В ярком свете коногонок он видел, как кружки постепенно заполняют подземелье, а после разбиваются об острые края угольных массивов. Недолго поразмыслив, он достал из-за пазухи газетный сверток и неуверенно протянул его первому, кто сидел от него по правую руку.

— У меня остался еще один. Я поделюсь. Будете?

Грохот мужицкого смеха разошелся по лаве. Кис-Кис замер, но, увидев проступившие белоснежные улыбки, немного успокоился и тоже улыбнулся.

— Доедай, малыш, — прохрипел голос другого горнорабочего из темноты. — Мы по доброте душевной предупредить просто хотели, чтоб ты не особо расслаблялся до конца смены. Это ж тебе не Макдональдс. Вон, Бобай на прошлой неделе славно перекусил. После обеда прикорнул, так ему крыски-лариски пучки пальцев и кончик носа обгрызли. Им же, гаденышам, тоже вкусненького хочется. Понимаешь?

Головы в оранжевых касках в унисон закивали, и Бобай тоже, стыдливо прикрывая забинтованный нос.

— А мне бригадир разрешил, — попытался оправдаться парень.

— Значит, нужно было его колбаской угостить, — предложил кто-то из звена, и все снова рассмеялись.

Кис-Кис изучал лица, всматривался в глаза, жирно подведенные угольной пылью, и сгорал от волнения. Божества, титаны, укротители страха, мне никогда не уподобиться им, думал про себя парень, второпях пряча нехитрое кушанье подальше. Он был не в силах взять под контроль орган, отвечавший за самообладание. Его крутило, вертело, подбрасывало в разные стороны от волнения, точно неугомонного игрушечного волчка. Сказать или промолчать? Правильных слов, как же не хватало правильных слов, чтобы не выглядеть беспомощным, глупым ребенком. Как жаль, что в училище не было отдельной дисциплины, называвшейся, например, «Основы шахтерского красноречия».

— Сигарету тогда дайте, что уж, — нашелся вдруг Кис-Кис и стал понемногу подползать ближе к остальным рабочим.

Идиллию прервал громкий хруст, молниеносно раскатившийся во все стороны лавы. Все сразу же замолчали и завертели головами, пытаясь отыскать источник непонятного шума.

— Нехорошо это…

— Водкой пахнет, чувствуете?

— То у тебя уже трубы горят, Михалыч. Остынь-ка.

Шахтеры начали прислушиваться. Многие уже успели затушить табачные огоньки и нахмурить лоб в знак беспокойства. В лаве продолжало потрескивать.

— Шубин поле топчет, что ль? — спросил Бобай, внимательно разглядывая подпоры. — Давно я таких страшных звуков не слышал.

Шахтеры оживились, услышав знакомое имя, и начали перешептываться.

— Да вроде не должен, — отозвался громче всех Малевич. — Работали по совести, не чудили. Пугает, видимо, нас для порядка, чтоб не трындели зря и не буянили, вот и шуршит породой, чертяка.

Земляные коржи продолжали растрескиваться, словно кто-то, стоявший наверху, давил на них гигантским ботинком. Громче, громче и громче, доводя юного Кис-Киса до преждевременной седины.

— Кто он такой, этот Шубин? — спросил парень, стараясь держать голос бодрым.

— Ох, молодежь, сразу видно, что вообще из своих компьютеров не выкисаете, — ответил Малевич, шлепая губами. — Шубин — хозяин этих мест. Мне о нем еще папка рассказывал, когда мы только переехали жить в Алмазный. Если является на выработку, значит, что-то не по его сделали. Злиться будет, поэтому лучше смыться.

Договорив, Малевич начал двигать к выходу, шустро перебирая руками и ногами, прямо как настоящий, упорный жук-навозник. Остальные члены звена, не задавая лишних вопросов, последовали его примеру.

Молодой шахтер застыл на месте, переваривая то, что ему только что сказали.

— Кис-кис, ну что ты торчишь как зачарованный? Двигай, живо! — кричал Малевич.

— Валим, поднимаемся!

— Бойся! Бойся!

Кис-Кис услышал, как шахта громко кашлянула и плюнула в него чем-то тяжелым. Он потерял равновесие и упал. Легкие сразу же налились жаром, а ноги превратились в неподъемные колоды. Что происходит? Где верх, где низ? Кик-Кис махнул руками, но черный туман, окруживший его, никак не желал развеиваться. Шерстяным, плотным одеялом он укутывал его все сильнее и сильнее. Кис-Кис дышал часто, но безрезультатно — он задыхался.

Шахтер попытался отползти от места, где только что раздался то ли взрыв, то ли хлопок челюсти неизвестного кровожадного монстра, но попытка была холостой. Угольная пыль была везде — в носу, в ушах, парень чувствовал, как она скрипит на его зубах. Боль. Главное, что не было боли.

Вдалеке вопил Малевич.

«Интересно, когда душа отслоится, я что-нибудь почувствую?» — подумал Кис-Кис и провалился в бессознание.

Сердце шептало.

Тук-тук.

Еле слышно, потому что боялось вновь остановиться от страха.

Тук-тук.

Затем сердце затарабанило уверенно и громко. Вставай. Вставай. Кис-Кис был вынужден поддаться его уговорам и проснуться.

Тук-тук.

Проморгавшись, парень поднял голову и попытался сделать глубокий вдох, но вместо этого закашлялся, как старый пылесос, наглотавшийся пыли. Слезившиеся глаза видели плохо. Несмотря на это, Кис-кис смог рассмотреть, во что превратилась лава, в которой он только что сидел вместе с другими горнорабочими и славно болтал о всякой чепухе. Когда это произошло? Несколько часов назад? Или дней?

Превозмогая сильную боль в спине, Кис-Кис огляделся, чтобы оценить масштабы завала. Все было изъедено разрушениями, остальные метры поглотил мрак.

Ноги. Ноги привалило добротным куском породы. Кис-Кис почти не мог шевелиться. Набрав побольше спертого воздуха в легкие, он начал звать товарищей. Кис-Кис кричал, произнося все имена, что успел запомнить за короткое знакомство с шахтерами. Кричал долго, с надрывом.

«Бобай!»

«Малевич!»

«Кто-нибудь!»

Шахта, в свою очередь, жадно пожирала все мольбы о помощи. Пятую, десятую, сотую. Никто не отзывался. Все уже наверняка были на поверхности и получали благодарственную пайку от директора за учиненную «неприятность».

Поняв, что лава пуста, Кис-кис закусил рукав куртки и расплакался.

Вдруг шахтер услышал шаги. Это были настоящие «живые» шаги. Ему не чудилось и не снилось. Кис-кис напряг уши и прищурился, чтобы поскорее разглядеть своего спасителя. Вдалеке показался тусклый луч фонаря. Он плавно приближался в направлении завала.

Тьма поредела, и Кис-Кис увидел старика в черной поистрепавшейся куртке, который, казалось, состоял только из лохматой черной бороды, тянувшейся до самой земли, и громоздких сварочных очков. Он был ростом не выше пятилетнего ребенка и поэтому спокойно стоял в проходе лавы, вытянувшись в полный рост. Одна рука незнакомца крепко держала коногонку, другая — трехлитровую банку с прозрачной жидкостью.

— Ты чего разорался здесь? — грозно спросил старик.

— Страшно, — ответил Кис-кис, щурясь от света лампы.

— А потише бояться нельзя? Всех духов распугал мне, сопляк. А созывать их кто обратно будет? Правильно, Шубин. Думаешь, мне заняться больше нечем, как дурную работу из-за тебя делать? Хренушки!

Шахтер вытаращился на старика.

— Каких еще духов?

— Душных духов вроде тебя. Балакай, куда побежали остальные? Да и ты вставай, пойдем уже, разлегся тут.

— Я тут один, — сказал Кис-Кис, не открывая взгляд от старика. — Остальные успели спастись, а меня привалило. Вздохнуть не могу даже.

Шубин оглушающе громко цокнул языком.

— Ух, что ты мне тут заливаешь? Вставай, говорю! У меня времени нет на игры ваши. Вздохнуть он не может, ага, так я тебе и поверил. Тебе как бы и не положено дышать-то. Ну-ка, что у тебя тут?

Старик подошел ближе к завалу. Он присел на корточки и, водя лучом коногонки, стал рассматривать лицо парня, его глаза, содрогающееся тело, а после и разросшийся позади завал. Что-то здесь было не так… Запах. Шубин чувствовал какой-то странный запах и непонятные вибрации. Тук-тук.

Тук-Тук.

Внезапно Шубин вскочил и зашипел, как разъяренный кот.

— Живой! Живой, мать твою!

Кис-кис дернулся от испуга и сразу же скорчился от боли.

— Живой! — не успокаивался Шубин.

— Что ты заладил — живой, живой? Каким же мне еще быть? — простонал парень, стискивая зубы.

Призрак запыхтел носом. Густая борода встала дыбом, точно ее начесали жесткой щеткой. Он отошел от пленника достаточно далеко, а после начал пояснительно рявкать:

— Живые не видят меня и не говорят со мной. Нам, чтоб ты знал, землячок, не положено соприкасаться, если нужды особой нет. А ты вот видишь, да еще и рот открываешь, понимаешь меня, значит. Шарманка какая-то. Или это я уже на дряхлости лет ополоумел и выдохся, что на зов к людям прихожу? Вот уж, да. Совсем дед грешное с праведным попутал. Ну и напугал ты меня…

Кис-Кис притих, глядя на озадаченного старика, а затем спросил:

— Шубин, если я тут лежу и вижу тебя... Шубин, я же умер, выходит?

— Та! Если бы ты кони двинул, разве ты бы лежал без дела? У мертвых, вообще-то, всегда дел по горло. Не то что у живых.

— Значит, я живой?

— Я, по правде, пока сам не допер. С точки зрения здравого ума — нет, с точки зрения очевидного — да, — заключил Шубин после того, как подошел обратно к Кис-Кису и осмотрел его еще раз. Он провел шершавыми пальцами по его щекам, носу и даже на всякий случай пару раз дернул за уши. — Вот ты мне задачку задал. Что делать-то с тобой теперь, дубина? Ты почему к лифту не пошел, когда я предупреждал? Вон, смельчаки из твоего звена как миленькие понеслись, так это я даже не вполсилы…

Парень и призрак переглянулись. Кис-Кис изо всех сил всматривался в темные стекла очков, заменявшие Шубину глаза, но так и не смог разглядеть там ничего, кроме абсолютного ничто. Шахтер не понимал, кто перед ним — дитя злых или все же добрых сил?

— А когда умру, я здесь останусь, или ты меня с собой заберешь? — спросил шепотом Кис-Кис.

— А когда ты умрешь?

— А когда я умру, Шубин?

Старик пожал плечами.

— Да черт его знает! Хо-хо, хотя даже черт не знает. Бог знает, значится. У него и выпрашивай ответов. Дозовешься если, спросишь заодно, что нам с тобой тут делать. И скажи, чтобы больше таких шуток не шутил, а то я и так нервный слишком. Ха-хо-ха-кху-кхе-кхе! Штыб, будь он проклят!

Кис-Кис ничего не ответил Шубину, который начал увлеченно бороться с угольной пылью, забравшейся ему в ноздри. Старик долго чихал, чертыхался, опершись на покосившуюся крепь. На мгновение шахту даже немного затрясло.

Когда Шубин наконец-то вспомнил о пареньке, тот уже лежал лицом вниз, изо всех сил впиваясь пальцами в черную землю и остатки своей жизни.

— Эй, ты чего? Землячок? — встревожился призрак.

Кис-Кис несколько раз всхлипнул, а после пробормотал на выдохе:

— Больно, я двинуться не могу, мамочка. Пить хочу. Пить. Мамочка. Боже...

— Тю, так бы и сказал, дурнина!

Шубин взял банку, которая была при нем, и подсунул ее ко рту шахтера. Тот вытянул шею вперед, пытаясь достать до горлышка. Шубин наклонил банку, нещадно проливая жидкость в угольную насыпь.

— Это самогон? Чтоб тебя! Боже, мужик, ты что... Боже, как горько...

Шубин ухмыльнулся.

— Пей, идиота кусок. Я с тобой делюсь, от себя отрываю. Ты такого самогона, как у Мамонихи, больше ни в жисть не попробуешь. Ну! Открывай хлеборезку пошире.

Шахтер скривился и отпил из банки несколько крупных глотков.

— Напился?

Кис-Кис кивнул.

Шубин отнял банку и, недолго думая, сам потянулся к ней губами. Давненько ему никто не составлял компанию. Все один да один. Духи-то что? Пришли и сразу по делам разбежались. В лучшем случае с ним горсточкой слов перекинутся.

А это, считай, на бутылек сходил, как в старые-добрые было, когда молодо-зелено и все мечты на уровне вытянутой руки — бери и срывай, как зрелый виноград. И вот сейчас перед ним лежит молодая душа, какой он и сам был когда-то: неокрепший птенец, не повидавший ни степей, ни поля, не вкусивший сладкой росы. Жизни той и так как кот наплакал, а тут еще и так...

Не отмолим, так отпоим, решил Шубин, а там видно будет. Повоюем.

— Ну, как, землячок? Похорошело?

Кис-Кис почувствовал, как боль начала постепенно отступать. В голове прояснилось. Даже в лаве вроде как посветлело.

— Ага, — ответил шахтер, подняв на Шубина пьяные глаза. — Спать хочу только теперь сильно. Что делать будем? Я долго не продержусь.

— Освободить я тебя не могу, бросить — тоже как-то не по-человечески. Будем ждать и языком чесать. Я хоть побалакаю с кем-то, а то все крысы да крысы. А они знаешь, какие зануды? Еще эти хвосты, как салом намазанные. Бр-р-р-р… — Шубин сморщился. — Гляди, и свезет тебе, выдержишь, не заберу с собой. Я хоть и старый, но с дельными советами у меня туго, так что без обид.

— Дай попить, — сказал Кис-Кис.

— На-ка, — Шубин поднес банку шахтеру. — Во-о-от, молодец.

— Шубин, а кто такая Мамониха?

— Не хочешь со мной, значится? Ну, хорошо, слушай тогда.

***

Пошли мы с мужиками на «бутылек» в нашем Алмазном. Только-только с первой смены выехали. Вот сидим под сосенками, что у комбината. Хорошо нам, банщицы со смены идут, а мы им присоединиться к нам предлагаем. Ну, прошли девчата мимо, поулыбались малехо, и потопали шахтный автобус на 5:20 ждать.

Мы продолжаем послерабочий кутеж, травим байки и тут — глядь, а самогон то кончается! Мало на звено взяли, а пошла то «Белая королева» ой, как здорово.

Быстренько на камень-ножницы-бумага заспорили с мужиками, и я с чистой совестью поплелся в «Стекляшку». Глядь! Закрыто. И надпись красуется на клочке бумаги: «Перерыв 5 минут». Ну, жду я, значится, десять минут, жду двадцать минут, а жилы-то горят!

Вижу краем глаза, стоит баба у тополя, фигуристая, миловидная, лет тридцать, не больше. Подошел я к ней и спрашиваю:

— Слышь, зая, а где тут беленькую прикупить-то можно?

Заулыбалась в ответ красуня. Молча мне рукой машет, мол, пойдем за мной, пойдем. Ну, я-то и думаю, беленькая — не беленькая, а, глядишь, че и перепадет. Махнул на мужиков, ничего, подождут, никуда не денутся, и поплелся за ней.

Пришли мы к ней во флигелек, заходим, а она мне говорит:

— Стой тут, я сейчас вернусь.

Стою, значится, о стену оперся, жду. Выходит баба и выносит бутыль. Ну, я ей, мол, достопочтеннейшая...

Спрашиваю, как зовут-то тебя, красавица? Может, я тебе еще и любовью заплачу? А она захохотала, рукой махнула на меня и в хату поперлась. Ну, думаю, заявлюсь по обедне завтра. Я мужик упорный.

Вышел с ее двора, иду по городочку, настроение хорошее, а навстречу мне бабка коз гонит с выпаса. Спрашиваю:

— Мать, а как соседку твою, красавицу, зовут?

Бабка на меня посмотрела как на полоумного и переспрашивает:

— Какую соседку-красавицу?

Я ей:

— Ну, молодуху, что беленькой приторговывает?

А бабка стала как вкопанная и давай пальцем у виска крутить. Говорит мне:

— Ты че, сынок, ошалел? Белка, что ль, к тебе пришла? Где ты тут молодух-то видел? А в доме, в который ты рукою тычешь, Мамониха живет. А она старой была еще тогда, когда я у своей бабки под юбкою пряталась.

Призадумался я. Как так-то? Что же я, совсем, что ли? Молодуху от ветоши не отличу? Солнышко хоть и летнее, но еще так не припекает, чтоб мозги плавились.

Как и было сказано, заявился я к ней на следующий день по обедне. Подошел к двери, прокашлялся как следует и начал стучать. Тарабаню, а сам думаю, кто же сейчас дверь откроет. Может, унести ноги, пока чего плохого не случилось?

Слышу: «Туп-туп-туп». Дома, значится, подумал я, ждала, небось. Ой, хитрюга. Я усы распушил от чувства важности, готовлюсь в ласке женской купаться.

Дверь открывается, и выходит она ко мне, моя клюковка сушенная. Низехонькая, морщины так глубоки, что в них спрятаться можно. Смотрит на меня озорно, как будто и не случилось ничего, и протягивает мне стакан беленькой. Думаю, странно все это, но делать нечего — опрокинул шкалик, и горячий шарик вниз опустился.

Глядь! Стоит моя молодуха! Я от радости даже подпрыгнул на месте. Кинулся ее обнимать да целовать, да так и застрял у ней на долгое время.

Втрескался я, а после и полюбил. Как хворь сладостная, прицепилась ко мне Мамониха. Люди ее сторонились, дом обходили по другой стороне улицы. Но мне было чхать! Плевать я на всех хотел! Мы пустились с ней в некую безумную пляску, и никто из нас не знал, как остановиться.

Сидели с ней за обедом или любились в спальне, стоило только тени проступить на ее идеально гладкой коже, она тащилась за бутылем, и я снова становился преданным, ласковым псом. Мне нравилась такая жизнь. Я забывал обо всем. Была только она, она, моя любимая Мамониха.

Но шахту я тоже любил. После очередной веселой ночки выдалась мне смена. Голова гудит, язык сохнет, и сердце такое «дык-дык-дык», как будто жалуется на что-то.

— Молчи, не до тебя сейчас, — сказал я ему, когда спускались с мужиками в лаву.

Стоим, копаем, роем. ГРОЗы матерятся, машины гудят. В общем, все идет как надо. По плану, так сказать. Колупаю уголек, а сам все думаю, сколько там еще до конца работы осталось?

— Шубин, ты чего это? — спросил кто-то из звена.

А я сполз на штыб, сижу и не могу пошевелиться, так трясет всего. Еще и сердце дурное что-то там побрякивает, не успокаивается. Здоровый же мужик еще, молодой, а уже разваливаться по частям начал. Надо было, наверное, с папиросами завязать.

Внезапно в шахте заурчало, точно в брюхе у кита. Звено всполошилось и как те цыплята забегали взад-вперед.

— Бойся, бойся, бойся, — галдели.

К подъемнику все засеменили. А я все сижу, еле языком ворочаю, даже вдохнуть больно. Гляжу, идут ко мне трое: Исай, Пчелка и Огурцов.

— Шубин, пошли давай, чего расселся? — сказал Исай, дергая меня за рукав спецовки.

— Не могу, плохо, — глухо произнес я.

— Так, понятно. Мужики, взяли его и понесли. Раз и два…

Шахта не любит слабых, не любит и глупых, отчаянных, кстати, тоже не уважает. Пока мужики возились со мной, пласт и обвалился. Я слышал отдаленные стоны, потом всхлипы, но вскоре они утихли, а я провалился в темноту.

Открываю глаза, начинаю ползти, но не тут-то было — привалило. Дурак, дурак, так тебе и надо, будешь знать, как при трясучке в штыбу валяться.

— Исай? Пчелка? Огурцов? — кричал я так сильно, как позволяли силы.

Глядь! Кого я вижу? Стоит Мамониха и с такой жалостью смотрит на меня, как будто это она тут всю шахту изворотила и меня под камни засунула. Вот дурочка моя любимая! Переживает, любит, значит. Гляжу прямо ей в глаза прозрачные, а она молчит и знай, слезами обливается. В руках держит трехлитровку беленькой, видать, для меня специально гнала, старалась.

— Ты чего? — спрашиваю у нее.

— Я не хотела, — выдавила она, а после оставила бутыль возле меня и нырнула во мглу.

Когда я перестал слышать ее плач, то почувствовал, что тело мое стало невесомым, как перышко. Я выполз из под камней, отряхнулся, взял валявшуюся неподалеку чью-то коногонку и начал осматриваться. Гляжу, вдалеке парни мои сидят, скучают. Вот это приключение у нас, подумал я, и двинул к ним.

— Эй! — крикнул я.

Они повернулись на мой зов. Спокойные и прозрачные. Когда я подошел ближе, то все понял. Все их прошлые жизни остались под завалами вместе с моей.

— Шубин, выведи нас, — сказал мне Огурцов. — У тебя же коногонка. Нам пора, дел по горло.

Я послушался и повел их. Я не знал, куда мы идем, но шел так уверенно, будто знал шахту, как собственную родную халупу. Луч коногонки, казалось, штробил все стены, встречавшиеся нам на пути, и мы просто проходили сквозь них. Совсем скоро мы подошли к выходу, подымили напоследок и распрощались. Они ушли, а я остался. Так и брожу тут. Вывожу тех, кто заблудился. Как говорится, нашел себе новое ярмо.

***

Кис-Кис сделал еще глоток самогонки из бутыля и спросил:

— Шубин, а почему ты не пошел вместе с ними?

Призрак пожал плечами.

— Так их позвали, а меня нет. Ты что думаешь, студент, я просто так тут брожу? Делать мне нечего?

— Кто позвал?

— Да кто же его знает. Кто-то. Бог, наверное, или его заместитель какой-то.

— А как же ты?

— А я что? Я человек истинно советский, не подобает мне с богами дружбу водить.

Шубин, по-старчески кряхтя, поднялся, ухватил бутыль и, разрезая темноту острым лучом коногонки, направился вглубь шахты.

— Шубин, ты куда? А как же я? — с ужасом спросил Кис-Кис.

— Ты никуда не идешь со мной. Не попадайся мне больше на глаза, сопля. Пока.

Шубин выключил коногонку.

Кис-Кис вздрогнул и проснулся. Он слышал мужской голос.

— Кирсанов! Кирсанов! Это МЧС! Саша, отзовись!