Сон в обрывках кармина

Глава 1

Мир начал умирать в тот момент, когда Ловец впервые услышал её ЭКГ. Монитор выстукивал азбуку Морзе для мертвецов — ритм, который въелся в его виски, как ржавый гвоздь. Он не любил её. Любовь требовала надежды, а он давно разучился верить в то, что не заканчивается распадом. Но её сны были гнилыми плодами, которые он собирал, потому что иначе они прорастали в его собственных кошмарах.

Клиника, где она лежала, пахла формалином и забвением. Стены, некогда белые, теперь покрылись плесенью, повторяющей узор её мозговых волн. Ловец сидел в углу, наблюдая, как провода аппарата впиваются в её тело, словно личинки в труп. Он ждал, пока медсёстры закончат свои ночные обходы. Ждал, чтобы снова войти в её ад.

Её сны не имели начала. Они возникали внезапно, как шрамы на коже амнезиака. Первый кошмар встретил его комнатой с потолком из ртути. Капли падали вниз, прожигая пол, и каждая оставляла после себя крошечный кратер, заполненный чёрными мухами. Аннуитет стояла в центре, одетая в платье из медицинских бинтов. Её лицо было скрыто маской из льда, трескавшейся при каждом вздохе.

— Ты опоздал, — сказала она.

Он не ответил. Ответы требовали энергии, а он экономил силы для того, чтобы тащить её обратно в мир, который она ненавидела.

Лестница из позвонков зияла за её спиной. Она шагнула вниз, не оборачиваясь. Ловец последовал, зная, что это падение будет длиться вечность.

Они падали сквозь слои кошмаров. Стены колодца были утыканы ржавыми иглами, на которых висели обрывки её воспоминаний: детские фотографии с выколотыми глазами, письма от матери, написанные кислотой, кукла с вырванными кишками вместо волос.

— Оставь меня, — прошептала Аннуитет, и её тело начало рассыпаться на пепел.

Он схватил её за запястье, но кожа соскользнула, как перчатка. Пришлось впиться зубами в её плечо, чтобы не потерять. Боль была сладкой. Знакомой.

Когда они вывалились в переходный сон — коридор с обоями из рентгеновских снимков — он выплюнул клок её плоти. Она молча наблюдала, как он вытирает кровь с губ.

— Ты стал похож на них, — сказала она, указывая на тени, ползущие по стенам.

Ловец посмотрел на свои руки. Кожа трескалась, обнажая сухожилия, почерневшие от её страхов.

Они сидели в «белой комнате» — пространстве между снами, где воздух был густым, как сироп. Аннуитет рассматривала его шрамы: тринадцать рваных отметин, каждая — подпись под негласным договором.

— Почему ты не уходишь? — спросила она.

Он достал из кармана нож, сделанный из собственной ключицы, и провёл лезвием по ладони. Кровь, густая и чёрная, заполнила трещины в полу.

— Мне некуда идти, — ответил он.

Правда была проще: он попросту позабыл, как выглядит дверь в реальность.

Её прошлое было архивом, который нельзя упорядочить. Стеллажи вздымались до потолка, заваленного паутиной из вен. Книги шептались, переплетённые из человеческой кожи, их страницы кишели личинками, пожирающими буквы.

— Это я, — Аннуитет ткнула пальцем в том под названием «История болезни. Том IX». — Мама диктовала каждую главу.

Он открыл книгу. Фотографии: девочка с перебинтованными ногами, девочка с трубкой в горле, девочка, запертая в шкафу. Текст был написан шприцем, чернила — лимфой.

— Хочешь знать, почему я здесь? — она вырвала страницу и сунула в рот, жуя. — Потому что они боялись моего смеха.

В следующем сне её вскрывали. Хирурги с лицами кукол-марионеток вырезали сердце, заменяя его часовым механизмом. Шестерёнки вгрызались в рёбра, пружины рвали лёгкие.

— Это чтобы я не забывала, — объяснила Аннуитет, держа в руках своё прежнее сердце — сморщенный комок, похожий на мёртвую птицу.

Ловец вырвал часы и вставил вместо них орхидею, выращенную из собственной крови. Но цветок умер, не успев раскрыться.

— Ты не можешь заменить то, чего нет, — сказала она, глядя, как лепестки превращаются в прах.

Иногда между кошмарами они находили места, похожие на покой. Комната с роялем, чьи клавиши были выточены из костей. Аннуитет играла «Реквием» одним пальцем, мелодия оставляла на стенах кровоподтёки.

— Когда я умру, они поставят здесь мою статую, — сказала она. — С лицом из воска и пустыми глазницами.

Ловец молча смотрел на свои руки. Пальцы начинали гнить — плата за слишком долгое пребывание в её снах.

Деревья здесь качали желчь, ветви были обмотаны бинтами. Твари с телами из скальпелей и глазами-шприцами преследовали их, выкрикивая то, что Аннуитет боялась услышать в реальности: «Ты обуза», «Ты никогда не выздоровеешь», «Он бросит тебя».

— Они правы, — прошептала она, когда одна из тварей впилась когтями в её плечо.

Ловец вырезал себе ребро, превратив его в клинок, и вспорол живот чудовищу. Кишки вывалились наружу, превратившись в медицинские отчёты.

— Ложь, — проворчал он, хотя давно не отличал правду от вымысла.

После битвы он потерял два пальца. Они уползли в темноту, оставляя за собой кровавый след. Аннуитет попыталась пришить их обратно нитями из своих волос, но пальцы ожили и впились ей в шею.

— Прости, — выдавила она, задыхаясь.

Он вырвал их и раздавил каблуком. Боль была приятным напоминанием: он всё ещё может что-то чувствовать.

В одном из переходов они нашли алтарь, сложенный из её рвотных масс и обезболивающих. Аннуитет легла на него, раскинув руки.

— Сделай так, чтобы я забыла, — попросила она.

Он провёл ножом по её груди, вырезая часы. Но вместо крови хлынули песчинки — время, которое она никогда не проживёт.

Сцена была залита светом прожекторов, слепивших, как лампы в операционной. Юная Аннуитет танцевала «Умирающего лебедя», её ноги ломались при каждом прыжке, но пружины в коленях заставляли подниматься снова. Зрители — куклы с лицами родственников — хлопали костями.

— Мама говорила, что боль очищает, — Аннуитет-наблюдатель стояла в оркестровой яме, держа в руках дирижёрскую палочку из собственной берцовой кости.

Ловец вскочил на сцену и разбил зеркало, служившее полотном. Зал рухнул, погребая кукол под обломками.

В укрытии она показала ему ноги. Под кожей шевелились пружины, впиваясь в мышцы.

— Они до сих пор затягивают гайки, — она засмеялась, и смех разорвал ей губы.

Он вырвал механизм, но на его месте выросла орхидея из ржавых игл. Теперь она хромала, оставляя кровавые следы.

Улицы были вымощены её переломами. Небо — экраном с зелёной линией ЭКГ, прыгавшей всё медленнее. Тени врачей шептали: «Она не проснётся», «Он проиграл».

— Здесь я умру, — сказала Аннуитет, указывая на башню из костей. — Хочешь посмотреть?

И они поднимались, пока город не рухнул, похоронив их под обломками диагнозов.