Сомния

Глава 1

Мы стояли посреди пшеничного поля. Оно блеклым, бесцветным пятном расползалось во все стороны насколько хватало взгляда и сливалось там вдалеке с молочным тяжелым туманом.

Мне казалось, что где-то за горизонтом вот-вот забрезжит заря, прорвутся к нам ее первые лучи. Оживет, озолотится рожь, поредеет туман, осторожный ветер зашелестит колосьями в тишине.

Но это было только иллюзией, ложным чувством, которое я всеми силами гнал от себя, стараясь вслушаться в происходящее.

Где-то впереди, в самом молоке еле различимый шумел дождь, глухой треск грома и что-то ещё. Я никак не мог понять.

Миша стоял за мной озираясь по сторонам. Сюда мы пришли, не оставив следов и были похожи, скорее, на два забытых в поле пугала.

«Где она?» - спросил он.

«Уже близко.»

Туман перед нами расступился, нехотя обнажив крутобокий холм. На нем, среди кривых ветвей кустарника – брызги стеной почти у самой земли.

«Видишь?» - спросил его я.

Миша не ответил.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее ощущался сторонний взгляд. Откуда оттуда – из-под завесы дождя. Безучастный, спокойный, безразличный. Смотрел как мы зачерпываем воду, как скатываемся по скользкому склону, перемазываясь в липкой рыжей грязи.

Стоило нам забраться, как мы тут же вымокли до нитки. Пахло морской солью. Вода была ледяной.

«Тая! – я попытался выманить этот взгляд – Пойдем с нами!»

Мне не ответили.

«Пойдем!» - вновь сказал я и голос мой потонул в раскате грома.

Держась за скользкие ветки, я подобрался ближе, потянулся к ней, чувствуя, как мои ботинки скользят по крутому склону. Миша вцепился в мою куртку, затрещали под его весом кусты.

Дождь усилился, обдав нас с ног до головы и взорвался стеной ледяных брызг. А когда та рассеялась, не было уже больше ни поля, ни холма, ни скользкой земли под ногами. Мы оказались на крутом берегу, на самой его кромке. Внизу, прямо подо мной блестели острые серые камни, с ревом разбивались об них, разбрасывая пену, тяжелые волны.

Черное небо вдруг заполыхало, во всю мощь грянул гром и по зову его ринулся на нас жестокий соленый ветер. С новой силой зашелся ливень.

«Надо уходить!» - кричал мне на ухо Миша, намертво вцепившись в меня.

Справа от нас, тонкой ниткой шел деревянный настил к причалу у которого стояла ржавая баржа. Море вокруг бушевало, а той было хоть бы хны.

"Путь есть!" - прокричал я ему в ответ.

Я не слышал, что он ответил, но это было и не нужно. Его лицо показало даже больше. Он зачем-то натянул капюшон, и мы двинулись вдоль берега, поддерживая друг друга. Резко потемнело и дождь вновь стал непроглядной стеной, стремясь не пустить нас к барже.

Доски на настиле оказались гнилые - лопались прямо под ногами. Часть просто отсутствовала. Разбухший канат вместо поручня. Черные волны с чудовищной силой захлестывали нас, то и дело норовя утопить, и только баржа, намертво прикованная к причалу, словно глыба не замечала стихии.

Все люки на ней оказались закрыты. Иллюминаторы столь грязные, что через них ничего нельзя было разглядеть. Замковые механизмы проржавели и ссохлись так, что мы, навалившись вдвоем не смоги даже чуть их расшевелить.

Путь должен был быть.

Нам пришлось разойтись. Мы излазили всё и в итоге нашли неприметную дверь в рубку. Стоило пробраться внутрь как все закончилось. Вместо рубки был коридор. Тут было темно, холодно и тихо.

На полу редкие лужи, под потолком трубы, уходящие вдаль. Старые лампы в черных абажурах. Облупленная краска на стенах, за ней серый бетон. По правой стороне редкие закрытые двери.

Лампа над нами, закашлялась звоном и зажглась.

Мокрые, озябшие, чтобы хоть как-то согреться мы старались идти быстрее. Свет вспыхивал над нами, и так же безучастно гас позади.

На разговоры не было сил. Миша то и дело дергал дверные ручки, но каждый раз только раздосадовано вздыхал.

Не знаю сколько мы шли – видимость всегда была в пределах одной лампы. Но в конце концов коридор вывел нас в зал.

Высокие потолки, рифленые колонны, балкон по периметру. Куски побелки на полу, битая плитка. Всюду разбросана старая мебель. Осколки стекла, куски мозаики на стенах. И неприятный звон ламп под грязно-серым потолком. То тут, то там точат арматуры перекрытий.

И куча проходов.

Коридоры, комнаты, лестницы, сквозные палаты, судя по мебели, затем вновь коридоры и лестницы. И, как назло, все открыто.

«Куда дальше?» - спросил Миша, вздыхая.

«Осмотримся.»

Везде тусклый свет, везде пыль, везде хлам. Ржавые перилла, ржавые койки и полки, ржавые трубы и батареи, ржавые шкафы и инструменты.

И ни одного окна – хороший знак.

Я ходил по галереям, по палатам с изгнившим тряпьем и битым стеклом. Стараясь не терять из виду Мишин свет. Забрался довольно глубоко и сам не заметил, как очередная пала сменилась вдруг школьным классом.

Кругом низкие детские парты. Всюду вещи, будто бы вот-вот прозвенит звонок и дети шумной гурьбой займут свои места. Всё было бы именно так, но толстый слой пыли говорил об обратном.

Так странно, ведь все всегда начинается здесь.

Здесь ты впервые поставишь себя или поставят тебя. Здесь ты получишь знания о людях и событиях которых никогда не знал, и не узнаешь. Ты пронесешь их через всю жизнь, ты будешь оттаивать их с пеной у рта, или презирать точно также.

Канон поставленные на поток.

На моих пальцах блестела серая пыль.

А с чего тогда начинались те, другие? Кто не рос в школах, для кого мир община и дом, работа и улица, редкие ярмарки, каменные стены, где пахнет ладаном.

Остались ли еще такие? Из чего собран их собственный мир, без комнат и бетонных перекрытий?

На столах открытые тетради, ровные линии, заботливые трафареты и детский корявый почерк. Ничего не разобрать. Через несколько классов вновь коридор и впервые большие окна. Тяжелые, в некогда белых пластиковых рамах, со скрученными ручками по центру.

Я вышел на них случайно и тут же замер, стараясь не поднимать глаза. С опаской, готовый прыгнуть обратно в класс я посмотрел на самый угол, потом вдоль косяка поднялся глазами выше, пытаясь не смотреть за окно.

Там была только темнота.

И вдруг что-то забрезжило в ней, маленькая закорючка из света. Мне тогда стало впервые страшно, я готов был бежать что есть сил, ломиться обратно сметая все на своем пути. И когда я уже был в шаге от этого – закорючка растворилась в ровном теплом свете настольной лампы.

За стеклом оказалась детская.

Стол, стул, кровать, стеллаж с книгами и разбросанные по полу игрушки. В дальнем конце черная дверь.

Коридор был длинный, но за каждым окном зажигалась все та же лампа, освещая каждый раз одну и ту же комнату.

В другом конце коридора зажегся свет – показался Миша. Он хотел что-то мне сказать на ходу, но перепуганный своим отражением отлетел в ближайший класс.

С грохотом попадали парты.

Потом он опомнился, вылез бледный из соседней двери, и мы вновь разбрелись.

Я попал в череду кухонь, оттуда вышел в гостиную, из нее лестница уходила на второй этаж, под лестницей – дверь в гараж.

На втором этаже множество комнат, но больше всего выделялись из жилой обстановки массивные двухстворчатые двери на месте, где должно было быть окно. Такие двери ставят на стадионах, или в торговых центрах.

Это оказался выход на трибуны. Стоило туда зайти, как с гулким щелчком включились лампы, где-то высоко под куполом.

Ряды разноцветных пластиковых сидений уходили вдаль. Внизу на арене – какие-то гимнастические снаряды.

Отсюда я видел судейский стол, разбросанные маты, высокие турники на которых обычно крутятся гимнастки и все в таком духе.

А еще носилки, брошенные прямо там, рядом с фельдшерской синей сумкой.

Свет не ленился гореть только надо мной, всё остальное же тонуло в полумраке. Тут можно было бродить до бесконечности. Она не хотела показывать нам путь, но вместо замков дала тысячу дорог.

Ничего. Пока путь есть мы будем идти.

Стоило мне задуматься, как откуда-то из недр дома раздался взволнованный крик Миши.

Того я нашел на первом этаже у гаража. Он сжимал в руках какой-то бесформенный ком и улыбался как умалишённый.

«Смотри! – взволновано начал он – это же субару десятого года! Считай ретро!»

Ком в его руках оказался тряпьем, которым накрывали машину. Миша хотел, наверное, сказать что-то еще, но посмотрев на меня тут же замолк и покраснел.

Какое-то время он еще метался со своим тряпьем, поглядывая на машину, затем начал поднимать дверь гаража.За ней оказался офис.

Просторный зал, с рядами столов и перегородок, аккуратных переговорных за высокими стеклами и большими кабинетами.

«Тут, наверно, ее отец работает…» - растерянно сказал он.

Я ничего не ответил и вернулся в дом.

В спальне родителей, на удивление все было несоразмерно большим. Кровать была громадной и высокой, так, чтобы достать до подушки мне пришлось подпрыгнуть. Люстра под потолком вообще мое присутствие проигнорировала, зато зажегся в углу торшер, на тонкой металлической ножке.

Пузатые тумбочки на кривых ножках и столик. Покрывало было тяжелым и пыльным, как и шторы на окне. Неподвижные, точно свинцовые и мерзкие на ощупь.

В другом углу комнаты был сервант и детская кровать.

Зашел Миша.

Маленькие, мокрые, в полумраке перед торшером мы похожи, наверное, были на двух заблудившихся крыс.

Стоило ему подойди, как за окном, в узкой щелочке между штор вдруг зарделся огонек. Конечно, потом мы его рассмотрели, когда отважились, наконец вылезти из-под кровати – это была обычная лампочка.

Тусклая лампочка в черном патроне – это все что я смог разглядеть.

Позднее мы вернулись на арену. Тут рядом с носилками я нашел множество пустых ампул от обезболивающего, каких-то ампул поменьше и несколько шприцов. Рядом таз с меловой крошкой.

На матрасе следы крови, и отпечатки босых ног.

«Это здесь произошло?» —спросил Миша, стоя под перекладиной.

Я кивнул.

«Дом в котором она жила, зал, где выступала, гараж – выходит на работу отца. – сказал Миша – но гигантская спальня...»

«Это мы маленькие – сказал я. – Спальня – это то, какой она была в детстве.»

Теперь кивнул Миша.

«И то помещение, с лампочкой за окном – тоже из детства.»

Мы вновь разошлись.

В соседнем помещении оказался бассейн, за ним еще один и ещё. Все одинаковые. Я шел бассейнами довольно долго, пока вновь не вышел к школе.

Это был обычный школьный зал. Со скрипучими досками зеленого цвета, потертой разметкой и тяжелыми канатами. Висела на окнах недвижимая сетка, а за ними, в темноте тускло горела громадная лампочка в патроне.

Видать Миша был где-то рядом.

Он двинулся офисом, прошел несколько разных гостиных, плутал в несколько торговых центрах и магазинах, завернул в парикмахерскую и оттуда вышел в актовый зал, прямо надо мной.

Так мы вновь вышли к коридору, где за окнами без ручек стояла одна и та же детская комната, с настольной лампой в углу.

«Кажется пути все же нет…» – сказал наконец он.

Мне не хотелось в это верить.

Я ничего не ответил и молча побрел прочь. Если пути нет, значит Тая ушла. Значит парамедики не успели с искусственным телом или напортачили при переносе. Все одна оплошность, одна трещинка в потоке ее личности и девочка могла ускользнуть в небытие. А значит весь этот мир обречен развалиться, обратится в пыль.

Миша, скинув куртку, упражнялся на брусьях. Я сидел поодаль, на трибуне, и дурацкая комната за стеклом не давала мне покоя. Если горит свет – есть ход. Но, кажется, все двери, которые можно было открыть мы уже открыли.

«Свет приносим мы...» – сказал Миша, будто бы уловив ход моих мыслей.

Он спрыгнул на землю.

«Слушай, а субарка-то классная, как думаешь у отца она еще осталась? Вот достанем девчонку – подкачу к нему. Вдруг выгорит… Видел какой-там салон? Она же явно там давно стоит…Пеленки только выкинуть…»

«Стоп. Пеленки? - только и смог сказать я. - Машина тоже из детства…»

Договорить я не успел. Да это было и не нужно. Через мгновение мы уже сидели внутри и ждали непонятно чего. На заднем сидении действительно было множество детских вещей.Миша откинулся назад, и осторожно приоткрыл дверь.

За ней был темнота.

Теперь мы стали еще меньше. Мебель была настолько громадной, что аж мутило. Вместо машины стояла игрушечная ее копия. Над нами нависал высокий стол, одетый в клеенчатую скатерть. Такие же высокие стулья. Лампочка под потолком и не думала разгораться сильнее.

Угадывались очертания дивана и газового котла. По другую сторону перед черными окнами стояли какие-то тумбы, раковина, и вроде бы плита.

Пол выстлан массивными досками, выкрашенными рыжей глазурью.

Из кухни вела одна дверь: тяжеленая, обитая войлоком, за ней – сени.

Дверь на улицу еще больше этой, плотно закрыта. Налево вверх идут большие ступени, а после них – такая же рыжая, деревянная лестница.

Здесь не было света. Через маленькое окошко в стене светил молочным светом полумесяц.

Теперь нас ничто не защищает. Мы на периферии чужого мира. Ни стен, ни дверей, ни ходов. Только две маленькие крыски, поддерживая друг друга, лезут по лестнице вверх.

На втором этаже было темно. Из комнаты куда мы попали вели несколько проходов. Все они были завешаны тюлем. В основном легким, полупрозрачным, с каким-то рисунком из узором – не разобрать. И только один был завешан тяжелыми плотными шторами.

При одном взгляде на него, в груди что-то жалобно переворачивалось. А волосы на затылке становились дыбом. И сколько бы мы не всматривались в темноту – шторы оставались недвижимы.

Миша толкнул меня в бок и показал на металлический детский горшок. Тот стоял у одного из проходов.

В этой комнате было множество детский вещей. Валялись какие-то погремушки, машинки, в углу притаились ходунки. Сумки – с такими обычно отправляются в отпуск, лежали раскрытые на полу. Пеленки, распашонки, пачки памперсов в человеческий рост.

Где-то должен быть ход.

Справа у стены кровать, на ней баррикады из подушек по краю. Своеобразная ограда для грудничка. Я помог Мише забраться. Одна из подушек опрокинулась и упала рядом со мной, взметнув пыль.

При желании, такой можно было зашибить.

Такие ранние воспоминания остаются редко. Темны, но практически не искаженные.

«Там должно быть что-то - шептал я Мише – машинка такая же, или не знаю, игрушечный домик, шкатулка… - что-то такое.»

«Тут овца мягкая, Микки Маус, бутылка, соска…»

Стоило ему начать перечислять как что-то грохнулось в соседней комнате. Задрожали стекла.

«Быстрее! Молнии на игрушках есть? Открывай!»

Миша заметался.

Бум – прокатился еще один грохот.

«В овце – пусто, в этом… не знаю – мусор всякий. Фантики, мелочь, конфета, ручка от окна…»

Стекла жалобно задрожали. Все мои чувства кричали – Беги.

«Блядь. – я зашипел на Мишу – Ручка!»

«Ручка… - он растерянно смотрел на меня с края кровати, и вдруг просиял – Ручка!»

Вновь последовал тяжелый удар, за ним еще и еще. Миша спрыгнул вниз, и мы, не сговариваясь ломанулись на кухню. Уже на лестнице, я краем глаза заметил, как распахнулись тяжелые шторы. Удары превратились в гулкий рассерженный топот.

Дом будто ожил.

Не помню, как мы спускались, как летели вниз по ступеням. Помню, как без остановки орал: «Не смотри!»

Но на пороге кухни, прямо перед машинкой, Миша вдруг обернулся. Лицо его в миг побледнело, рот исказился в беззвучном крике. Сам он замер.

С ходу я влепил ему по роже, сбив с ног, и поволок за собой к машине. Топот был рядом, натужно скрипели ступени под тяжелыми невиданными шагами.

Я как-то затолкал его внутрь, сам завалился следом. Стоило закрыть дверь, как машина тут же взмыла в воздух. Нас болтало как в банке. Не знаю как мне удалось вытолкать Мишу на переднее сиденье, и вывалиться вместе с ним в гараж.

Из тех мгновений я помню, только чувство ужаса, и скрежет когтей по металлу. Будто кто-то снаружи пытался поддеть маленькую дверцу.

Мы еще долго лежали на полу, в тишине, при ровном теплом свете ламп. Миша то бледнел, то краснел, сжимая до белых костяшек в руке оконную ручку. Глаз у него распух.

Как-то после, я спросил у него, что он увидел. Но ничего внятного он не описал. Только чувство ничтожности, беспомощности и бессилия.

«Я бросил взгляд на полумесяц в том окошке… – сказал он, лежа на полу – а тот моргнул, и посмотрел в ответ…»

Стоило нам оклематься, как сильный удар сотряс дом. Замигали лампы, с потолка посыпалась штукатурка. Мы переглянулись.

«До смотрелся!? – гаркнул я. – Через зал, бегом.»

В зале нас настиг еще один удар. Светильник под куполом заискрился и сорвавшись рухнул вниз, на трибуны. Бассейнами мы ломанулись в сторону школы, толчки участились.

Вода бурлила в них, заходясь пеной, и вдруг начала прибывать.

Через несколько переходов мы уже не бежали, а пробирались по колено в воде. В школьный зал практический вплыли. Здание сотрясалось под сильными ударами, захлестывали нас злые волны. Валилась штукатурка, мебель, падали лампы.

Из класса в класс мы перебирались почти без света по горло в ледяной воде. И, как назло, все они были одинаковые. Комната за комнатой, дверь за дверью – только воды становилось все больше.

В какой-то момент нас и вовсе прижало к потолку. Мы ныряли, не зная, сможем ли вздохнуть еще раз.

«Там опять класс!» – кричал Миша и голос его тонул в грохоте ударов.

Несколько раз мы пытались выплыть и несколько раз возвращались. Соседние помещения затопило полностью. Последняя лампочка моргнула и погасла. Наступила тьма.

Последний вдох и комната ушла под воду. Я поплыв в проход, Миша за мной. Легкие болели, сил грести уже не было, на ощупь, не понимая, где темно ли это снаружи или темнеет у меня в глазах.

«Нет. – кричал я про себя – Мы нашли путь! Нашли!»

Тут я готов был уже сдаться, как впереди зарделся маленький огонёк. Сначала я принял его за галлюцинацию, но Миша тоже его заметил. Из последних сил мы поплыли ему навстречу. Это ответила нам та самая лампа, в детской за окном коридора.

Миша за все это время так и не выпустил ручку из рук. Кое-как нам удалость открыть окно, и поток выплюнул нас в комнату, прижав за нами окно.

Мы валялись на полу, в луже ледяной воды, жадно хватая воздух. Удары не прекратились. Окно дрожало, вода сочилась из всех щелей. Нужно было идти.

В комнате было чисто. Ни пыли, ни осколков, нет ржавчины и плесени. Значит она где-то тут. Рядом.

Светились слабым неоновым светом звездочки на потолке.

«Вот блять… - сказал Миша отплевываясь. – только же обсох.»

Лужа на полу становилась все больше. Снова удар сотряс здание, окно хлопнуло, кашлянув водой.Времени у нас практически не осталось.

За дверью нас ждал всё тот же дом. Слева комната родителей, теперь в нормальных размерах, лестница вниз к гостиной – везде горел свет. Впервые появился запах. Пахло ужином, теплым, ещё на плите.

Стало как-то неловко за себя и свой вид. Будто сейчас появится мама из кухни, позовет всех на ужин, и найдет здесь нас. Мокрых, грязных, озябших и бледных от усталости. Крупные капли падали с нас на чистый палас.

Но никого не было.

«Что дальше? – спросил Миша. – В гараж, в машину и в старый дом? Симметрично, красиво и всё такое…»

«В первом воспоминании последняя капля жизни.»

Когда мы поняли, что ошиблись было уже слишком поздно. В детской что-то гаркнуло, окно разлетелось и мощный поток ринулся в дом. Машины в гараже не оказалось, вместо неё стоял новенький седан.

Миша тяжело вздохнул.

«Там, где был выход в зал – закричал я ему показывая наверх – что там сейчас?»

Из детской хлестал поток. За ней, там, где был выход в зал притаилась еще одна дверь. Аккуратная из серого пластика, с блестящей металлической ручкой. Дверь будто бы в больничную палату.

В считанные минуты затопило весь первый этаж. Поток не просто хотел утопить нас, ему этого было мало. Он хотел раздавить нас и размазать по стенам. До двери оставалось пару метров, но я, прижатый к перилам, не мог сделать и шагу. Миша подтянулся ко мне. Уперся в спину и оттолкнувшись от стойки протолкнул меня вперед.

«Давай!» - прокричал он и бурный поток унёс его прочь.

В комнате было темно и тепло. Стоило двери закрыться, как через щель снизу начала заливать вода. Я не видел ничего, но чувствовал, что места здесь немного. Чувствовал, что в этой темноте кто-то есть.

«Тая, - позвал я ее, протягивая вперед руку. – Таенька, милая, пойдем со мной, бери мою руку…»

За дверью гремел поток.

Я сделал шаг, затем второй, пытаясь нащупать её.

«Папа?» – раздался тихий детский голосок.

«Нет, Таенька, не папа, но я отведу тебя к нему. Пойдем со мной. Возьми мою руку.»

«Папа, Папочка, отпусти меня.» - голос ее задрожал.

Вода поднималась. Я замер в нерешительности, боясь спугнуть ее голос. Мне казалось, что я чувствую легкое дыхание своими озябшими пальцами.

«Я ничего не вижу, папа, я не хочу так. Отпусти меня, отпусти меня!»

Вода залила мне по грудь, по шею и вот я вновь тонул с протянутой вперед рукой.

Никто ее так и не взял.

«Пожалуйста...» – было последним, что я услышал, перед тем как темнота поглотила и меня.

Стоило мне открыть глаза, как по телу разлилась мерзкая тягучая боль. Руки ломило, ломило шею. Во рту привкус хлорки. Мокрые волосы липли к лицу.

На диване передо мной сидели женщина и мужчина. Оба смотрели на меня вытаращив глаза. Все одежда моя была мокрая, весь я вымок до нитки. Вокруг моего кресла растекалась огромная лужа.

Опять вздуется паркет.

Соседнее кресло, такое же мокрое, пустовало.

«Я думала, - наконец выдавила из себя женщина. – что это все не по-настоящему…»

Медленно ощущение реальности приходило и ко мне. В мир возвращались звуки, цвета и запахи. Рядом мерно гудели машины, попискивали приборы. Свет ламп был реален, практически осязаем, я практически ощущал его тепло своей кожей.

Из соседней комнаты пришел Миша. На нём была свежая, сухая одежда, он на ходу вытирал волосы полотенцем.

Заработали рецепторы и резкий больничный запах ударил в ноздри, заставив меня ожить.

Слева от меня, на кровати, подключенная к аппаратуре лежала Тая. В свете ламп матовым блеском отливало ее аккуратное кибернетическое тело. Лежала недвижимо, не дыша.

Маленькая фарфоровая куколка.

Со стороны и не скажешь, что это мягкая синтетическая плоть.

Приборы, фиксировавшие ее состояние, регистрировали глубокий сон.

Женщина оживилась, ее голос был неприятным и дребезжащим:

«Ну то, вы нашли причину? С ней всё будет хорошо?»

Я колебался с ответом и только водил пустым взглядом по комнате. Мое тело привыкало ко мне, а я к нему: тяжесть рук, тяжесть век. Такая путанная, тягучая скованность в движениях, будто тебя завернули в мясную пеленку.

В кабинете свет был приглушен, за окном на заснеженной улице горели точки фонарей. Как только ожили чувства, тут же взметнулся колючий страх: почему не горит свет, почему за окном улица. Не смотри!

Пометался с секунду и тут же сник, под тяжелым осознанием реальности.

«Подождите минутку.» - сказал Мина и ушёл в другой кабинет за тряпкой и ведром.

«Мы и так тут пять часов сидим – задребезжала женщина. – гимнастику пропустили… Она у нас и так ничего не делает последнее время…»

«Ну-ну, тише. Мы подождем.» - сказал мужчина, погладив ее по ноге.

Я согнулся пополам, разлив еще больше воды, и опустил лицо в свои холодные тяжелые ладони. Лицо казалось таким маленьким, ладони такими большими. Еще чуть-чуть и я мог бы охватить ими всю голову целиком и закрыться ото всех.

Медленно восстанавливалась моя сенсорика.

Мамаша тем временем продолжала:

«Новое тело, лучшее! Столько денег отдали, а она как кисель у нас. Ничего не хочет, ничего не делает…»

Ладони медленно становились нормальными. Ее голос звучал громче и четче. Нудно было прийти в себя, я медленно встал и вышел из комнаты. Стоило мне подняться, как ожила аппаратура, пиликнула пару раз и начала выводить девочку из гибернации.

В своем кабинете я тут же разделся и укутался в махровый халат. На голову накинул полотенце и плюхнулся на диван. Здесь было тихо и темно. За окном, в немой темноте медленно падали крупные хлопья снега.

Миша убирался у кресел, о чем-то разговаривая с родителями. А когда закончил зашел ко мне.

«В комнате, ты слышал?» - спросил я его.

Он пожал плечами.

«Да, мамаша не из приятных, но отец вроде норм. Как у него только про субарку спросить-то?»

«Нет, в ТОЙ комнате.»

Он достал из шкафа запасную одежду и кинул ее мне.

- Нет, меня сразу смыло. Что там произошло? Она вышла к тебе?

В соседней комнате послышался тихий голосок Таи. Мамаша вновь что-то запричитала.

«Она мертва.» – сказал я ему.

Миша ничего не ответил.

Позднее мы собрались все вместе в кабинете диагностики. Тая сидела на стульчике под ярким светом лампы. Миша сидел перед ней. Сначала задавал вопросы, потом проводил биомеханические тесты, тесты на нейрокоординацию. Давал собирать ей конструктор, затем кубики. Потом просил следить за предметом, за вспышкой света в специальном устройстве. Потом играл с ней в когнитивные игры.

Сейчас он просил ее медленно, раз за разом, перекатывать между пальцев тяжелый металлический шарик.

Я сидел поодаль, родители на диване. Отец был спокоен и улыбался, перед ним на стеклянном столике стояли чайные чашки на маленьких блюдцах. Мать сидела в своей высокой шапке и всё теребила шарф. Пару раз, под разными предлогами она хотела закончить тесты. Но отец каждый раз ее останавливал.

На экранах передо мной лениво текли потоки данных – отчеты о работе систем ее синтетического тела. Все было в норме, все работало как надо. Сразу видно – дорогая модель.

Бум – упал на пол шарик, задрожали чашки на столе.

Вновь взвился во в моей груди колкий страх, и тут же волосы на загривке встали дыбом. Судя по тому, как завис и побелел Миша, этот звук отозвался и в нём.

«Простите, я ещё не привыкла… - сказала Тая – К этому.»

Миша улыбнулся и вновь вложил шарик ей в руки.

«Ничего, зато оно у тебя теперь ловчее и сильнее. Со всеми тестами справилась на отлично.»

Тая засмущалась.

Мы просидели тут довольно долго. Я все смотрел на отца и никак не мог решится на разговор. Мне до ужаса хотелось, чтобы этот момент тянулся вечно. Чтобы тесты никогда не закончились.

Но вот Миша стал спрашивать ее ассоциации.

Этот был последним.

В итоге я заманил его в кабинет. Подсунул ему кучу бумаг и заставил подписывать. Он что-то говорил мне, а я только кивал, и смотрел как ручка его оставляет закорючку за закорючкой.

«Её нужно отключить. – сказал я неожиданно сам для себя. – Там, где мы были, ее уже нет.»

Он завис с поднятой рукой, жирная чернильная точка растекалась на листе.

«Не понимаю, но, Михаил, тесты, все вроде бы в порядке…»

«С когнитивными функциями – да. С информацией, памятью, со всем, что отсюда, из нашего мира. Но сама она не тут.»

На мои слова он только улыбнулся.

«А есть еще какой-то мир кроме?»

«Нет, но..»

Он оборвал меня жестом.

«Ваши трюки с водой – оставьте себе. Она то ли тут, то ли не тут… Вздор. Она в соседней комнате, сидит и послушно отвечает на ваши идиотские вопросы.»

«Вы сами видите, что она изменилась. Она забросила гимнастику, она не выходит из дома, она целыми днями одна и скорее всего постоянно молчит, я прав?»

«Не мыслимо – сказал он, и движения его стали резкими – И что из этого? Сколько она пережила! Вы сами сколько раз меняли тело? Ноль!? Откуда вам знать, что она переживает!?»

«Мне очень жаль. Но это не она. Это информационная копия. Слепок сознания. Если вы все так оставите, минимум, что будет – она перестанет развиваться. Она навсегда останется такой.»

Под его тяжелым взглядом я не знал куда себя деть. Мне хотелось схватить его, растрясти, заорать на него. Показать всё, что я слышал в той комнате. Он молчал.

«После травмы, возможно, перенос сознания был долгим, или произошла ошибка, или ещё что-нибудь. Она уже почти ушла…»

«Но ведь не ушла!»

«И теперь, часть ее в дорогущем теле в клетке из собственной информации… Она страдает. Когда я нашел ее, она звала вас.»

Он замолчал, потом вдруг изменился в лице и шумно выдохнув в каком-то исступлении начал смеяться.

«Как только я мог – сказал он и с силой швырнул бумаги на стол. – Как только я мог тебе доверить свою дочь. Шарлатан! Наглый мелочный шарлатан! Что!? Еще одно погружение нужно!? Еще денег надо!?»

«Она моя дочь, ты понял!? Тварь.»

Когда он ушел, я долго стоял возле стола. Слушал как они собираются. Как Миша выслушивает гневные тирады в мой и свой адрес.

«До свиданья.» - последнее, что сказала Тая.

И они ушли.

Через какое-то время в кабинет зашел Миша.

«Мда… - сказал он. - машины мне не видать.»

За окном падал безразличный снег.