Сомниак

Глава 1

Во сне всё происходящее имеет смысл и значительность. Облезлый зомби-пёс стискивает зубы на моей кисти, и я всматриваюсь, является ли это красное пятно прокушенной кожей, или это вмятина, которая скоро выровняется, и я не заражусь? В этот момент из глубин здания, оккупированного зомби, раздается человеческий голос, бормочет какие-то гнусности. Я понимаю, что это сумасшедший, и ожившие трупы не трогают его, потому что мозг бродяги повреждён и не испускает электромагнитного излучения, привлекающего зомби. Все эти уловки из фильмов, где стрельба и стук брошенных камней заманивают ходячих мертвецов, на самом деле ерунда. Зомби ищут мозги.

Вот так предельно точно я разбираюсь в природе вещей, находясь в полусонном состоянии. Я просыпаюсь в кровати один, ещё темно, сердце слегка трепыхается под воздействием кошмара. От страха или воодушевления, я не знаю. Я люблю страх так же, как я люблю сон. Спать и видеть кошмары, спать и просыпаться от холода, и брести к вешалке за курткой, чтобы постелить поверх тощего одеяла, спать и просыпаться от просочившегося в сны лая собак за окном, и играть посреди ночи на телефоне в тетрис, чтобы ночной сон стал двумя ночными снами, а я немного пожил между ними с видом на улицу со сплошь чёрными окнами напротив, с предвкушением нового сна.

В какой-то момент мои радости стали слишком однообразны, и после очередного бездарного ужастика от именитого автора мне стало тошно и слепо от набившейся в мозги клишированной каши. Несмотря на приглушённый свет, съёмное жилище доводило до остервенения своей убогостью. Улицы заполонили орущие клоуны, реклама и одетое в ярко-оранжевый и мерзкий синий синтепон отребье. Выходя утром на работу, я искал взглядом хоть что-то возвышенное, внутренне боролся с уродством, обступавшим меня, не давал ему проникнуть внутрь, и эта борьба истощала. Вырезал куски аляповатой мешанины, цеплялся глазами за клочья небесного спокойствия наверху, цеплялся мыслями за остатки тепла в груди, за угли вдохновения, а они всё гасли, гасли. Монотонность и истерика большого города размазали меня в блин.

Я тосковал и не ждал, что жизнь моя может улучшиться. Однако через некоторое время наткнулся на информацию, которая меня растормошила. Возможность подсластить пресное варево жизни подсказал мне лучший друг Милан. Я всегда внутренне удивлялся, как здорово этот парень с уродливым ёжиком светлых волос и круглыми голубыми глазами мог поддержать интеллектуальный разговор о ядах, убийцах и криптидах. Он читал рекомендованные мной ужасы, а иногда и сам мог подбросить неплохой совет. Он и рассказал мне о домике Медиуса. Рассказал, где найти домик и как связаться с проводником в искажённую на свой вкус реальность. Контакт с загадочным артефактом дарил ненадолго розовые очки. Или не розовые, а любые другие, какие попросишь.

– И вот что, – сказал мой друг. Заглядывать туда нужно только в сумерках. Иначе в окно увидишь одну темноту и ничего не получится.

Я достал телефон и открыл точный прогноз погоды.

– Заход солнца сегодня в 18:23. Это значит, мне полседьмого начинать крутиться рядом?

– Да, будто невзначай, и под дверь подсматривать.

– Ты же сказал, в окно.

– Да-да. Объясняю ещё раз. Смотреть в окно. Искать отблески пламени, думать о прекрасном и зажимать кулачки.

– Дурилка ты картоновая.

– Не за что.

* * *

В четверть шестого я сел в автобус. Я давно не ребёнок и успел убедиться, что единорогов и привидений в трезвом сознании не увидишь. В этом-то я и видел объяснение несложным чудесам, в том случае, если они действительно происходят. Из истории о волшебном домике напрашивался вывод, что в определённый момент из окошка может дуть гарью неизвестных веществ, и с помощью магии токсикомании доводить умы сующих свой нос куда надо до любопытных эффектов. Мысль об опасности, которой я подвергал своё телесное и умственное здоровье, вызывало меланхолическое злорадство. Если мои мозги не научились вырабатывать достаточно радости, то пусть попробуют напущенный извне волшебный туман. Данный эпитет подсказывал вид из окна – осенняя дымка, размытая серость. Сумерки ещё до захода солнца. Добрый знак в моём понимании. Автобус пустел по мере приближения к цели. На нужной остановке вышел я один. Другой добрый знак для пустившегося в путь с мутными намерениями сомниака.

Увидев из-за угла многоэтажки нужный мне дом, я сразу понял, что это он. Милан предупреждал, что здание карликового размера, но к тому, что кровля еле доходит мне до груди, я не был готов. Подходя ближе, я увидел, что пропорции у этой крохи совсем не кукольные. Скорее, дом выныривал из-под земли, вырастал из угла на стыке двух облупившихся панельных семиэтажек. Несмотря на то, что подоконник почти лежал на поникшей лужайке, за стеклом не было видно пола – комната за окном уходила вниз на неизвестную глубину. Я рассмотрел это, проходя по тропинке мимо, стараясь пялиться незаметно. Окна зияли чернотой, свет из-под глухих туч был ещё дневной белый, и я прошёл дальше, в безлюдный двор угрюмой панельки. Уселся на единственную скамью и закинул ногу на ногу. Заметил, что берёзы уже почти облетели от холода царствующей над городом осени. Добрый знак для любителя тишины и меланхолии. Однако действительно подмораживало. Я сунул ладони под мышки, скрестив локти на груди, и впал в приятно унылый ступор, чувствуя, как сырое дерево скамейки беспощадно холодит зад.

Очнулся в лёгком тумане, грязной синеве надвигающейся ночи. Вскочил со скамейки, поспешил к дому, спешно перебирая заготовленные формулировки моих жалких выстраданных мечтаний. Дом плавал в сумерках, под свесом собиралась глухая темень. Окна отражали свет почти как зеркала, как лишённый глубины взгляд психопата. Я напряг зрение, нагнулся, заглядывая в глубину комнат, и думал, думал о золоте старинных фолиантов, вороньем грае, холоде лезвий, трепещущем звоне финальной ноты. Я хотел более красивый мир, я хотел мир мрачный, мир без человеческого визга и мультяшного безобразия. Я хотя бы ненадолго хотел всепоглощающего утешения от мира моих фантазий.

– Пусть будет хоррорно, пусть будет красиво, – кажется, шептал я, зажмурившись от старания правильно описать набегающие образы.

Потом разжал веки и увидел. В глубине дома валил дым, сыпались искры из плавильной печи, качалась ржавая заслонка. Я почувствовал, что жар сквозь стёкла доходит до моего лица, и пахнет спичками и тухлыми яйцами. Видения моих фантазий налились густотой, глаза защипало, я посильнее втянул горелый выдох адской печи и отпрянул от тёмного окна, шокированный, переполненный чувством странности. На секунду или две кто-то выкрутил свет на максимум, до слепящей холодной белизны, и я догадался, что источником вспышки были сами мои глаза. Вспыхнули и погасли снова, но что-то должно было измениться. Запах серы застрял в волосах, в груди расправлялись лепестки, ветер бил под крылья. Меня услышали, я это знал.

** *

Сначала ничего не изменилось. Грязный автобус, сиденье впереди исписано маркером. Мне было всё равно. Ледок депрессии подтаял от жара серного дыма, я чувствовал, что вечер потрачен не зря. Смотрел в окно и мысленно дорисовывал картину идеальности. Никакой спортивной одежды. Никаких глупых мамаш с детьми. Никаких вылупленных голубых глаз. Ой, извини, Милан. Я улыбался.

** *

До дома было уже рукой подать, сумерки густели. Под ноги метнулся свет от паркующегося у дома авто – скрученные кленовые листья на земле на миг полыхнули. Я узнал жигуль неприятного соседа. Фары выключились, мотор затих, и из машины выбралась пузатая фигура. Она сегодня отчего-то резала глаз. Я всмотрелся и стало только хуже – пустое, беспокоящее пятно на его месте. Не серость, не шум, не чернота – я отчётливо ощущал, как его силуэт вырезала из моего поля зрения выборочная слепота. Смотреть было тяжело, хотелось опустить веки или отвернуться. В ушах звенело. «Здрастьте», – буркнул я в сторону пустоты, чтобы не пялиться молча. Этот быдлан, как обычно, не ответил.

** *

Весь вечер я пролежал на диване с заложенной пальцем книгой, увлечённый своими идеями. Наверное, снова возьмусь за рисование. Но уже не сегодня. Пришло время ложиться в постель. Как только я погасил свет, меня тряхнуло ужасом. Темнота выявила нечто невероятное и пугающее: на стульях, окруживших кухонный – тире – рабочий стол моей студии, сидели три пустые фигуры. Фигуры, прожигающие окружающую их тьму слепотой. Я быстро включил свет. На стульях никто не сидел. Я выключил свет. Слепящие силуэты развернули ко мне лица. Прорези темноты на месте глаз. Я отшатнулся, даже присел от страха. Сумел пересилить пнувшую под колени слабость и снова зажечь свет. Стулья были пусты. Я выпрямился, держась за косяк. Сердце стучало так сильно, что я чувствовал, как ткань футболки трепещет на груди от его ударов. В ушах звенело. Невероятная сцена застала меня врасплох, но и вызвала странное дежа вю. Я знал, что пустые стулья посреди комнаты приглашают призраков присесть, и иногда представлял себе тот случай, когда им вздумается явиться.

Спасибо, домик Медиуса. Благодарствую, Милан. Какого ещё бэд трипа мне ждать? И как долго он будет длиться?

Вынес стулья в прихожую и закрыл за ними дверь.

Почитал немного, пока усталость не пересилила остатки пережитого страха. Отложил сборник повестей Гофмана на тумбочку и выключил светильник. Никаких слепых пятен, никаких зловещих фигур. Полежав на боку и тщательно осмотрев тёмную комнату, я перекатился лицом вниз, в свою засыпательную позу. Сон пришёл не сразу. Я вспоминал, как Милан рассказывал мне о загадочном доме. Нужно только изменить перспективу, говорил он. Взглянуть на реальность иначе и победить её серость вдохновлённым взглядом.

Проснулся в жидкой темноте, оттого что чья-то рука высунулась из-под кровати, вцепилась мне в волосы и тянула к себе, вниз. Я попытался схватить светящуюся мертвенной белизной руку, разжать ей пальцы, но вместо этого сам вцепился себе в волосы и дёргал. Я отпустил волосы и дальше пытался освободиться, отпихнув атакующего. Кроме предплечья и сильной кисти я ничего не видел, а он вывернул мне шею, подгибал меня к полу затылком вниз. Рука ловко уворачивалась от моих попыток схватить, тянула и тянула, а я крутился и барахтался под одеялом, пока не запутался, где моя рука, а где страшная рука из-под кровати, и наконец с усилием сел в кровати, причём мне чуть не свернуло шею весом неизвестного врага. Призрачные пальцы разжались, а я повернулся и включил ночник.

Спокойная, залитая теплым светом комната. Никого у кровати. Я заглянул под кровать. Всё заставлено коробками от техники, которые я не выбрасываю на случай поломки дорогих вещей или переезда. Спрятаться негде. Я постарался вспомнить, мог ли сам во сне начать дёргать себя за волосы, когда мне померещилась рука, но так и не смог понять, была ли страшная иллюзия лишь визуальной.

** *

Дальше спалось дурно, я зарылся в постель с головой и во время попыток уснуть всё сильнее вжимался в одеяльный бункер.

Утром проснулся, плотно сжавшись в комок. Всё тело затекло, глаза жгло, лежать было неуютно, и я поднялся через силу. Налил кофе в термокружку и отправился на работу на час раньше положенного. Хотелось покинуть квартиру и развеяться от духоты, скрученности и, придётся признать это, страха. Ночные кошмары будто растеклись по жилищу и тревожили мои нервы из каждого угла, не давали успокоиться. Не мои любимые кошмары, а ужасы враждебные, неприятные, перешедшие границы дозволенного, ставшие слишком реалистичными.

С первым вдохом свежего туманного утра клаустрофобная духота выпустила меня из когтей. Я отхлебнул обжигающей арабики и с удовольствием зашагал, разгоняя соки в затёкшем теле. Улицы были практически пусты. Оранжевая листва приветственно и празднично светила сквозь туман. Я видел старый город отрезвлённым свежим взглядом, и он был прекрасен. Снова таким, как когда я впервые переехал сюда из провинции шесть лет назад. Покрытые пылью облупленные маскероны энигматично улыбались сверху вниз. Столетний кирпич крошился в объятиях алого девичьего винограда. Листья отчаянно летели навстречу неотвратимому распаду и сну природы, воздух светился то золотом, то серебром, чувство радости поднималось в груди, как нарастающая симфония.

Моей любимой частью пути в банк, где я работал, был мост. Величественная балюстрада из серого камня, внизу чёрные мрачные воды беззвучно переливаются через дамбу. Последнюю неделю картину украшали плывущие по реке осенние листья. Переваливаясь с потоком через дамбу, они тонули, затягиваемые струями на глубину, и снова всплывали, летели в мутной зыби разрозненным серпантином. Я остановился полюбоваться. Над водой пронеслась пара стрижей, за спиной прокатывались редкие автомобили. Несущиеся в ледяном потоке листья отмеряли секунды окружившего меня спокойствия, как золотые крупинки в песочных часах всеобщей смертности.

Я отхлебнул начинающий остывать кофе и отвалился от балюстрады, собираясь идти дальше, но тут увидел, что на край дамбы принесло что-то серо-розовое, бесформенное. Я притормозил и всмотрелся. Предмет выглядел как огромный кусок чего-то мерзкого животного происхождения, и я никак не мог понять, что это. Отвращение боролось во мне с любопытством, и тут поток перевернул застрявшее на краю дамбы нечто. Мне в лицо уставилась отрезанная свиная голова.

Утро уже не было таким чудесным.

Придя в свой офис, я стал проверять накопившуюся на моём столе стопку документов, пока банк закрыт для посетителей. Понемногу офис заполнялся, и через час, расправившись с кипой документов, я занял своё место в кабинке для приёма бумаг.

Первый посетитель сунул в окошко стопку справок и доверенностей, собранных им для получения ипотеки, и поверх втиснул свой раскрытый паспорт. Я поднял документ, прочитал имя, глянул на фотографию. Фотка классически корявая, глаза напряжённые, рот перекосился. Меня часто смешит смотреть на эти фото, но я сохраняю серьёзное лицо. И сейчас я спокойно поднял взгляд, сверить фотошедевр с оригиналом, и глаза захотелось закрыть и не открывать. Перед окошком вместо посетителя стояло слепое пятно. Я заморгал и опустил глаза. Стал перебирать документы, стараясь выглядеть нормально, но меня захлёстывала паника. В ушах зазвенело. Случай с соседом вызвал у меня оторопь, но теперь домик Медиуса вмешался в мою работу, и невозможно предугадать, как ещё он «приукрасит» мою реальность. Что, если я буду перебегать улицу и ослепну на полпути? Я заметил, что перекладываю стопку бумаг уже по третьему разу.

– Минутку! – сказал я пятну по ту сторону стекла. – Мне нужно отпереть кассу.

С этой дурацкой отговоркой я сбежал в подсобку.

Там я расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, потом прошёлся между столами и повращал согнутыми в локтях руками, стараясь движением успокоить нервы. Что делать? Взять больничный? Наверное, в первую очередь спровадить невидимого мужика, а потом разберусь. Я глубоко вздохнул и, ничуть не успокоенный, вернулся к работе. Принял документы на проверку и оглядел наполненный людьми зал ожидания. Вместо людей в зале шевелила контурами слепота. Шум в ушах, который я игнорировал до этого, зазвенел пронзительней. Тиннитус, вспомнил я название. Фантомный звук, вызванный болезнью внутреннего уха или высоким уровнем стресса. Я так и не сменил номер на табло для вызова посетителей и снова шмыгнул в коридор, а оттуда через запасный выход на улицу, чуть отдышаться. Выскочил на крыльцо и стал соображать. Думал позвонить Милану и спросить его, что, чёрт возьми, он мне насоветовал и сколько это будет действовать, но отложил эту затею. Если бы он знал, что такое будет, как минимум предупредил бы меня о последствиях. Разбираться нужно самому. Для начала, сделать так, чтобы не уволили за непригодность.

До вечера я сверял фото с пустыми пятнами, стараясь не морщиться от неприятного напряжения в глазах, и всё же ушёл на пару часов пораньше, сославшись на головную боль. Мигренями я не страдаю, но башка к вечеру действительно звенела.

По пути домой мне встретились несколько слепых пятен – со смесью стыда и щекотки страха я узнал в них мамаш с колясками или детьми, либо влюблённые парочки. Несмотря на непрекращающееся выборочное ослепление, я почти успокоился к тому времени, как добрался до дамбы. Выглянул с моста, ища глазами то место, где утром увидел свиную голову, но страшной морды в воде уже не было. Я, как утром, привалился к холодной каменной балюстраде, отдыхая взглядом на мутной зеленоватой воде. Листья всё так же вращались под водой утопленными спиралями ДНК замерзающей природы. Я всматривался в спокойную муть, ища глазами рыбок, и вдруг на глубине мелькнуло что-то, напомнившее мне лицо. Впившись глазами в то место, я перегнулся через поручень и увидел – внизу всколыхнулись волосы, безвольно мазнули по волнам белые пальцы. Ещё одно лицо мелькнуло в зелёной пелене, смешанной с золотыми дукатами листвы, ещё чья-то причёска дрогнула, когда голова лицом вниз столкнулась с бортом дамбы. Сердце заколотилось от невероятной картины, я только подумал о том, чтобы вытащить телефон и сделать фото, как увидел ещё одного покойника в реке, и ещё одного, а потом мириады их. Они кружились в воде, как листья, лицом вниз, лицом вверх, в пальто, в белых платьях, нагие. Мне стало трудно дышать, а уже привычный шум в ушах стал громче, дошёл до комариного визга, до звенящей тишины после контузии, а затем в голове я услышал стеклянный хруст, какой могла бы слышать перегорающая лампочка в момент смерти, и по сторонам от картины плывущих утопленников упала пелена слепоты.

Я отшатнулся от поручня, обливаясь пó‎том. Со всех сторон обступило ничто, кололо глаза, в стороне через ничто двумя потоками проносились машины. Я глянул обратно на реку – покойников больше не было, но катящиеся через дамбу воды остались видимыми. Что-то толкнуло меня в плечо, я оступился, слепота пробурчала что-то и продолжила шаркать мимо, гудя множеством голосов. Я стоял, вцепившись в последнюю точку опоры – ноздреватый камень, убегающий вдоль моста. Слепота вокруг трепетала, змеилась тысячами бороздящих сетчатку червячков. Невидимые люди шли мимо, спокойно переговариваясь.

Тело окаменело, а мысли бешено мотали нити логики на валики фактов. Я загадал не видеть пошлости и скуки. Я хотел, чтобы было хоррорно, чтобы было красиво. Теперь я вижу реку и древнюю каменную балюстраду. И вижу проносящиеся мимо машины – очевидно, боюсь, чтобы они не сбили меня насмерть, окажись я на шоссе. Несущиеся мимо машины это хоррорно, хоть и не красиво. Стоять на месте, как истукан, становилось невтерпёж, и я двинулся вперёд, домой, цепляясь за царапающий ладонь поручень.

Вдалеке показалась фигура в чёрной шляпе ведьмы. Её то и дело отрезало от моего взгляда головами слепоты, но фигура приближалась. Я понял, что она идёт через нужную мне улицу, и, когда мост кончился, отцепился от балюстрады и пошёл ей навстречу. Уже скоро бледная ведьмочка в остроконечной шляпе и чёрной мантии прошла мимо, кинув на меня чуть испуганный взгляд. Должно быть, я слишком сильно уставился на свою путеводную звезду – девчушку в преддверье Хэллоуина. Наши с ней пути разделились, и я шёл дальше. Медленно и робко, но не терял направления – ползущие либо пролетающие мимо машины сопровождали меня на каждом этапе пути. Когда впереди оказывалась ступенька, я её видел – ведь я боялся сверзиться на асфальт и разбить нос. В какой-то момент я понял, что не совсем слеп и беспомощен, и мной овладело чувство свободного полёта – я летел, как метеорит через глубины невидимого и оттого бесконечного космоса, и мне было плевать, если я невольно заставлял уворачиваться с моей орбиты испуганных и возмущённых безликих прохожих.

Других ряженых к Хэллоуину мне по пути не попалось, но эта ведьмочка навела на мысль – затесаться на тематическую вечеринку сегодня вечером было бы чертовски забавно.

Дверь моей квартиры распахнулась, на глазах бархатной чернотой прочертился чёрный прямоугольник. Темнота – это хоррорно. Мне и впрямь было неуютно, когда я захлопнул дверь за спиной и стал разуваться, не зажигая света. Но зато теперь я мог видеть. Помахал рукой пустым стульям в углу.

Скинув пальто, прошёл в гостиную-кухню и нашёл глазами очертившуюся в темноте белую маску на постере Джейсона. Для пробы ткнул в выключатель – постер очертила слепота, прямоугольник с маньяком и его верным мачете, занесённым над плечом, остался ярким пятном в океане серости. Ещё никогда смесь грязного жёлтого и красновато-коричневого не ласкала мои глаза таким визуальным шквалом, как сегодня. Красные буквы «Пятница тринадцатое» мазнули прямо по сердцу трепещущими окровавленными языками.

Когда их красноты стало чересчур, я снова погасил свет.

Вернулся к вешалке, достал из кармана пальто телефон. На заставке охранял мои виджеты милый верный чумной доктор. Оставь я заставку по умолчанию, я бы немного осложнил себе пользование опцией «звонок другу».

– Алло?

– Миланчик, надел свой самый страшный сарафанчик?

– Чё? Сам сарафанчик.

– Пойдёшь сегодня в Плазу?

– Ну да, я ж говорил. Ты что, передумал и тоже хочешь?

– Ага. Прошвырнусь ненадолго. Давай на баре в семь? Уже выбрал, кем пойдёшь?

Милан промямлил что-то через силу.

– Кем? Пожарным? Ты дурак? Если девушки ходят кругом наряженные медсестрами и училками, то это не значит, что и ты должен одеваться, как участник порнофильма. Ты будешь выглядеть просто глупо.

Милан ещё сильнее увял:

– Да? Ну и кем ты мне предлагаешь нарядиться?

– Нарисуй лучше череп на лице и надень костюм. Девушки от такого балдеют. Ты будешь выглядеть харизматично, а не как тупой мужлан.

– Ты думаешь? Ну ладно.

Я слышал, как разочарование в голосе друга сменилось зарождающейся надеждой и побыстрее попрощался, чтобы не отвлекать его.

Сдёрнул со стены пластиковую маску своего любимого Джейсона, в шкафу нашёл кожаное пальто – привет от неформальной юности. Залихватски залил свитер кетчупом прямо на себе и зажёг в ванной свет, чтобы оглядеть своё творение. Из зеркала в глаза уставился сумасшедший Джейсон с элегантно разметавшимися прядями Американского психопата в самый разгар действия. Глядя в эти блестящие глаза в прорезях маски, я весело и нервно расхохотался.

Быстро смеркалось, и с наступлением темноты проявлялось всё больше зрительных ориентиров. Слепота уже не жгла мне глаза, а надоедливый звон в ушах лопнул со стеклянным хрустом тогда, на мосту, и перестал мне докучать.

Вечер был тёплым для конца октября, и я шагал к клубу гигантскими шагами, околдованный домиком Медиуса и пьяным от свободы, не видя ненужных людей, невидимый для них из-за жуткой маски. Все, кто пробивались через ставшую уютной пелену серого мельтешения, были симпатичными зомбиками – тыквоголовыми – вампирами. Я начал насвистывать и сам себе казался высоким, мощным, широкоплечим. Мне были неважны возражения невидимок. Сегодня я выпью и сосредоточу взор на любимых мною страшилках.

Когда я почти дошёл до Плазы, среди весёлых разряженных людей вынырнуло ещё кое-что. Потное лицо, бешеные зрачки трепещут, выглядывая за моё плечо в поисках невидимой для меня цели. Он торопился, расталкивал слепоту, и я, повинуясь внутреннему порыву, заступил чудаку дорогу. Будто не заметив моего вмешательства, прохожий рвался продолжить путь. На его лице был написан маниакальный голод, а за зрачками бурлило чёрное стремление. Я, ухмыляясь, цеплял чужака за куртку, и только когда голод и охотничий гон на его лице сменила вспышка разочарования, он догадался глянуть на задержавшее его препятствие – меня. Я же испытал удовлетворение от игры чувств на его шакальей морде и двинулся дальше, махнув перед его раздосадованной рожей резиновым мачете и ещё раз пихнув его в плечо на прощанье.

Добравшись до клуба, я чувствовал себя не только весёлым парнем, но и тайным героем. Я видел, чего хотел этот прохожий. Я отлично видел его рожу, хоть он и не носил хоррорного грима – ему было не нужно, этот парень и был злом. Настоящим, не намалёванным ради веселья поверх нормального человеческого лица.

Обдумывая пережитое, я нырнул в мерцающий красно-фиолетовыми лучами стробоскопа дым и добрался до барной стойки. Услышал голос бармена, сдвинул маску на лоб и заполучил клубящийся алым стакан Кровавой Мэри. Вечеринка началась, диджей включил всем знакомую Sweet Dreams в исполнении Мэнсона, ведьмочки и вампирши восторженно завизжали кругом и принялись колыхаться под интригующие ритмы.

Я отхлебнул перчёного томатного сока с водкой и сам соскользнул с барного табурета, в левой руке держа стакан и крутя над головой оттопыренным указательным пальцем правой. Стало жарко в кожаном пальто, а торчащее из кармана резиновое мачете то и дело вываливалось на пол. Всё равно мрачная дискотека доставляла мне немалое удовольствие, я танцевал, как умел, и в этом расхристанном настроении не сразу заметил притулившуюся за стойкой знакомую фигуру. Светлый ёжик мелькнул в диссонанс с мрачным обществом, и я очнулся, в очередной раз подхватил с пола упавшее мачете и поспешил к своему другу.

– Привет, Милан!

Он не услышал мой привет через загудевший бас набирающей громкость музыки. Я сдвинул маску на лоб и положил руку другу на плечо. Он подскочил, ухватился за стойку, разлетелись кубики льда из высокого стакана. Как я и советовал, он одел деловой костюм, но вместо грима под череп на его щеках были слабые серые разводы, как будто он сначала разрисовал лицо, а потом передумал и стёр краску. Милан был пьян.

– Милан! – крикнул я ему в самое ухо.

Он отсалютовал мне пустым стаканом, поднёс его к губам. Высосал воду из-под последнего уцелевшего кубика льда. Крикнул мне что-то, я услышал только какое-то «ауух». Я схватил его за рукав и потянул наружу, но он уцепился за стойку и замотал головой, указывая в сторону бармена. Тогда я начал бешеную пантомиму, желая поделиться своими новостями и получить совет, стал изображать, как в ужасе пялюсь кругом, закрывал ладонями глаза и смотрел на него в щёлочку. Милан страдал, глядя на моё шоу, и то и дело отрицательно мотал головой.

– Что! Мне! Делать!

Милан проорал какое-то «олоуууу».

– Что?! – заорал я ему прямо в лицо.

Милан отвечал слишком тихо.

– Что?! – ещё раз крикнул я, беря его за грудки.

Милан снова провыл что-то невнятное.

– Что?! – завопил я снова, тряся его с нарастающей свирепостью.

– Просто расскажи о домике какому-нибудь придурку!

В этот момент музыка замолкла, и я услышал. Он и сам не понял, что случилось, но через секунду осознал и уставился слезящимися, пьяными глазами. В них мешался страх и свирепость, акула и пожираемый ею человек.

– Милан! – крикнул я. – Я тебя вижу!

Не знаю, что именно он разобрал из пантомимы, но главную мысль понял. Челюсть отвисла, и слёзы были готовы политься из голубых глаз, когда я развернулся и вышел из бушующей вокруг дискотеки.

Всем, что я видел, были люди в хэллоуинских костюмах и движущиеся авто, лоснящиеся отблесками фонарей. Слепота пульсировала, но больше не жгла глаз. Посреди ничего вырисовывались куклы Аннабель, Харли Квин, Патрики Бейтманы, Джефри Дамеры. И вон тот парень, который курил напротив клуба, бросая на двери выжидающие взгляды. Ещё сам не зная, чего хочу, я опустил маску и неспешно отправился в его сторону. Привалился к стене рядом с ним и стал ждать. Музыка бухала за дверями Плазы, вдоль стены группки ряженых курили и болтали. Должно быть, объект моего наблюдения почувствовал, что здоровяк в маске торчит рядом неспроста, поэтому резко втянул остатки сигаретного дыма, пнул окурок в сторону клуба, так что искры разлетелись, и стал невидимым. Я посмотрел ему вслед, чтобы убедиться, и никого не увидел.

* * *

Я не спешил рассказывать о домике Медиуса «какому-нибудь придурку». Решил сначала взять небольшой отпуск и посмотреть ещё, что глянет на меня из слепоты. По ночам выжжеными из темноты силуэтами пауки бежали изо всех щелей, фигуры без лиц тянули ко мне призрачные руки. Я закрывал глаза и засыпал. Днём я выходил на прогулку. Я видел их отовсюду, следил за ними. Люди с зеркальными глазами, люди бешено шарящие зрачками впереди себя. Люди с настолько явственной Каиновой печатью на лице, что я не понимал, как не замечал их раньше. Я шёл за ними, пока они не бросали нож в кусты или не поддёргивали воротник повыше и ныряли в слепоту. Я видел их, некоторые из них видели меня. Я не боялся. Я перестал быть зависимым от страха и сна, потому что в этой выбеленной реальности я был охотником, я был движущей силой. Вечерами я брал бледные распечатки постера Сонной Лощины и набрасывал поверх картинки их портреты.

Я шёл спасать и защищать. Ветер бил под крылья. Мне больше не хотелось колыхаться на поверхности сна, чтобы увидеть сюрреалистичные кошмары. Хотелось действовать. Меня услышали не просто так, я это знал.