Соловьиная ночь. Из цикла "Хроники полтергейста и полтергейстера"...

Глава первая. Соловьиная ночь. Из цикла"Хроники полтергейста и полтергейстера"...

***********************************************************************************************

Соловьиная ночь.

Иллюстрированная обложка книги - работа художника F. X. D.

********************************************************************************************

(«Хроники полтергейста и полтергейстера», из цикла: «Хранительница».)

- Я думаю, каждый мужик оружие любит, - рассказывал мой собеседник и прихлебывал из кружки пиво, продолжал разговор, – но очень редко открыто, развешивает свои «сокровища» по коврам и стенам. Уважают мужики оружие тайно за ловкую, гладкую тяжесть «игрушек», способность решать «проблемы». Но и легко с помощью оружия новые проблемы вдруг создавать.

Я смотрел на случайного своего собеседника и думал, что:

Люди ко мне притягиваются, приходят, рассказывают истории, раньше не доверенные никому.

Выслушиваю, привык. Ведь я не знаю, какая из историй будет смешной, какая непонятной. Некоторые могут стать страшными. Они и останутся такими, пока я, не смогу их разрешить.

А мой собеседник свой рассказ продолжал:

... Мне сразу стало мучительно больно. И я кричал, кричал, кричал…

Меня тянули, толкали, волокли, потом трясли за плечо. А Голос звучал. Он вызывал меня из темноты, потом позвал сверху:

- Вставай, соня! Ишь, разоспался. – В темноте рядом другой голос басил.

- Ну, только ты у нас в деревне и можешь, за столом в саду, сидя, всю ночь проспать!

Я дернул вверх голову, с трудом отрывая щеку от стола и охнул от боли в затылке. Все тело было чужим. Меня не слушались ни руки, ни ноги.

И я ничего не понимал! Надо мной стоял мой друг или мой бывший друг, Витек, возвышаясь надо мною, всем столом и деревьями сада высоко и бессердечно. Голову вверх я тоже задрать не мог.

Молодожен был жив! Сам я не мог подняться со своей лавки, даже встать с места. А после вчерашних событий, уже и не понимал – враги мы теперь с Виктором на всю жизнь или пока ещё нет!

Молодожен наш был озабочен другими событиями. Он жил настоящим! Протягивал мне рюмку с чем - то прозрачным, которую я принял и выпил самогонку, настояннуюна травах. Не понял пока, за что пью. Но выпил, горло обожгло, тепло прошло в желудок и стало легче!

Витька стоял рядом со мной, на вид был целым, нигде не покусанным. Он жизнерадостно басил:

- Ну, ты пить, здоров, ну, ты и будешь! Мне мужики рассказали, что вчера вечером ты их всех пересидел, бутылку водки спорную один сожрал и спор выиграл. - Молодожён ухмыльнулся. - Ты хоть помнишь?

Вторую бутылку водки спорную ты вместе с пивом допил и долго еще за столом сидел, о городской жизни рассказывал. Все спать давно легли, кто в хату ушел, кто в сенцах спать лег. Наш пес, Заграй, под столом лежал и спал? Ты с ним говорил о политике?

Я ничего не понимал. И помнил только, как Витька выскочил вчера из машины. Он завизжал, скрылся под массой скользких, зубастых тел, разорванный ими мгновенно. Закрытый массой шевелящихся тел и щупалец молодожен быстро смолк. А я боролся, и должен был спасти, увезти Милку, пусть бы сам ад свалился на меня и на землю.

- Я помню всё, братан! – Стоял и басил надо мною Витька. – Понимаю, как ты сейчас с похмелья маешься. Ты рюмочку принял, теперь закуси, оно потихоньку пройдет.

Я мучился, не в силах думать или избавиться от боли в голове, но понимал, чувствовал: вокруг меня идут неправильные вещи. Мне не могла присниться полностью ночь. И те провалы, что случались в сознании, я смог бы сам себе объяснить. И не попойкой, не свадьбой и не похмельем.

Но думать не хотелось. Хотелось забыть все, уехать в Скандинавию, подальше от деревни, где рядом, в лесу прячется невиданное зверье, выходит погулять или вырывается на свободу и кушает местный народ, как завтрак, ужин или обед.

Я вдруг вспомнил все подробности, и меня скрутило в приступе жестокой рвоты. Поднялся, отдышался, вслух только лишь сказал:

- Витек, не пил я, ты же знаешь, долго. Сейчас, думаю, или перепил, или отравился. Домой мне пора возвращаться. Отгулы закончились, мне на работу надо.

Витька стал хмурым и неуверенно возразил:

- А я как же? Женюсь же я. У меня свадьба.

Я объяснил ему, осторожно и просто, как ребенку:

- Витек, твоя свадьба вчера состоялась. Я на ней был. – Я не знал сейчас, объясняю эти события ему или себе, но сказал все слова и точно вспомнил: было. Я сидел на почетном месте дружки или шафера, был рядом, лупил глаза на Людку и люто сожалел, что такая красавица – невеста не мне, а дураку, Витьку достается.

Но это было вчера, сегодня я не понимал ничего, не узнавал своего похмелья, которое обычно знал хорошо. Не так болело все тело, как будто бы разорванное и сшитое из мелких кусочков.

И какой-то внутренний, задавленный голос кричал внутри меня постоянно, тихим шепотом, надсаживаясь, до хрипоты:

- Беги отсюда, слышишь? Немедленно беги!

Я последовал этому совету, решительно встал, покачнувшись только раз, и пошел к машине. Витек бежал следом. Он что-то говорил мне, улыбался, просил. Я ничего не слышал, смотрел на машину, она стояла на прежнем месте и была не тронута, не помята, не изранена зверьем.

Я положил ладонь на капот, погладил лобовое стекло, тронул ручку двери. Она открылась, сделал два шага, открыл багажник, наполненный охотничьим снаряжением, удивился:

- И этого тоже не может быть! Я помню, до каждой мелочи помню, как стоял, укрываясь за кузовом машины, развернутой поперек дороги, готовил к бою оружие, дышал глубоко и спокойно, перекрывал собственной задницей дорогу и прикрывал родную землю. Знал точно, что пока я жив, враг не пройдет. За мной, как за последним комиссаром железной, панфиловской дивизии лежала и мирно спала столица мира, Москва.

Я вспомнил, как, загораясь яростью, я отбивался и стрелял. Помнил ясно, каким движением, сухим треском дослался в патронник последний патрон. Оставить его себе и застрелиться, мне было жалко, хотелось драться и не хотелось умирать.

Но закружилась голова, ушел азарт атаки и боя, и я нашел себя сидящим на земле, перед открытым багажником собственной машины. Стрелковое вооружение было на месте. Я привставая от удивления, заглянул в багажник, поднялся на ноги и подарил молодожену коллекционную двустволку.

Не успевая ни сообразить, ни пожалеть, ни обрадоваться, я взял ружье и ждал, что оно растает в воздухе, исчезнет в моих руках. Но легла винтовка ладно, в руках прикладисто. Она приглашала ходить полесьем, охотиться, убивать.

Молодожен мой подарок принял и очень обрадовался. Он убежал куда-то. Я не следил. Я думал вяло:

- Я уезжаю. Пора домой. – И не имел сил ни закрыть багажник, ни двинуться с места.

Витек вернулся вскоре, сказал:

- Бери, Андрей! – И протянул мне тесак. Он был очень старый, видно еще трофейный, немецкий в поношенных, кожаных ножнах.

– Деда с войны приволок, на счастье, - сказал Витек и сморщился жалобно. – Он потерял и семейную реликвию, и друга. Зато приобретал жену.

Людмила подошла незаметно и близко, выглядела хорошо. Спросила:

- О чем разговор, мужики?

- С Андрюхой плохо, - ответил за меня Законный Супруг. – Домой, видишь, собрался он, в город. Ему на работу пора. Но перепил вчера самогонки, а с непривычки плохо ему.

- Сейчас, сейчас, - посмотрела на меня и быстро согласилась с ним Людмила. – Я Альбинку позову.

Я вяло удивился, до чего ж вдруг безразличной ко мне стала Людмила, и сполз посидеть на траву. Затем отключился.

Вернулся не скоро. Прохладные пальцы ласкали мои виски, теплые слова шептали мне в уши что-то. А я не торопился, я нежился в заботе и странной ласке, похожей на женскую и материнскую заботу, одновременно. И состояние любви и покоя я получал такое, точно вернулся в дальнее детство, которого давно уже вспомнить не мог.

- Вставай, Герой! – Вдруг фыркнула моя Исцелительница. – Тебе полегчало, и ты давно уже не спишь.

Я понял, что это правда. Тело болело во всех местах, но с этими болями уже можно было жить.

- Значит так, - вертелась вокруг и суетилась Законная Жена, Милка. – Альбинку возьмешь с собой. Ей все равно в Москву надо. Она, если похмель вернется, и полечит тебя в дороге. А я собрала гостинцев наших деревенских: мед, сало, пироги, яйца, для родителей твоих: Ангелины Борисовны и Павла Тимофеевича.

- Ох, - вдруг заныло, застонало мое сердце. – А как там они, мои родители? И город Москва? – Я только подумал! Я вслух ничего не сказал:

- Все нормально с ними. – Отвечала вдруг мне Альбина. – Целы твои родители, Ангелина Борисовна и Павел Тимофеевич. И Город – Герой Москва, благодаря тебе, Герой, устоял.

Я пропустил ее слова мимо ушей, только посмотрел немного на эту малозаметную, странную девочку один раз внимательно, но боли мои утихли, странные тряски прекратились, и нервничать я тоже перестал.

Нас провожали всей попойкой, безмятежной, долгоиграющей, в которую превращается любая деревенская свадьба, уходя в загул, как минимум, на недели, на десять дней или недели на две.

И хорошо еще, что бывшие мои корешá вчера хорошо приняли на грудь и спозаранку спали. Не то наш отъезд обернулся бы новым бесконечным гулянием.

Со странным знакомым чувством узнавания, я вырулил на дорогу. И сам не знал: спешил ли вчера по этой же, только ночной дороге. Или это приснилось мне во хмелю. А в жизни такого не было?...

А ветер пел под колесами свои протяжные песни, асфальт свистел, машина, превращаясь в собственную скорость, гнала меня вперед. Я замечал, дорога лечит и убирает душевные раны, болячки, ссадины. И гнал машину вперед.

Разменяв первую сотню километров, успокоился, сбавил скорость, посмотрел на соседку.

Альбинка, домашняя исцелительница, сидела не то бледная, не то зеленая. Мои скоростные коридоры ей не пришлись по душе.

- Могу ехать и помедленнее, - щедро предложил я.

- Хорошо, - легко встряхнув головой, согласилась со мной Альбинка. – Из наших, Владимирских лесов мы хорошо ушли, почти вырвались. Сейчас опасности почти нет. Можем ехать и медленно.

- Ну что с ними делать, с бабами? Странный они народ. И чем незаметнее лицом и телом рождаются, тем становятся образованнее и непонятнее в душе. – Подумал я и прекратил всякий приватный разговор.

Мы ехали долго. Так что начали уставать от монотонности дороги. И, коротая дорожную скуку, завел с Альбиной разговор, трёп дорожный, необязательный, ни о чем.

Пассажирка оказалась занимательной собеседницей. Она слушала внимательно, не перебивала, с замечаниями и выводами в разговор не влезала. И я не понял, в который из моментов, я рассказал ей начало истории, которая недавно стала моей, начиналась неприятно, потом оказалась странной.

О сегодняшней ночи я и подумать ничего не мог, привиделась мне она с перепоя или приснилась, и начал свой рассказ с самого начала:

- Я ей рассказал на рассвете, сказал то, что думал давно: «Я думаю, каждый мужик оружие любит, но очень редко открыто, собирает коллекции или развешивает вооружение по коврам и стенам. А чаще тайно…»

Евгения докончить мысль мне не разрешила. А заметалась суматошно и вдруг, моментально собралась и взяла свои вещи. Она кричала, что выносить меня больше не может, что наши отношения зашли в тупик. И рядом со мной у нее нет, и никогда не будет никакого порядочного будущего. Она судорожно всхлипнула, мелко перебирая ногами, побежала к двери, чуть наклонилась, задела плечом о дверной косяк, всхлипнула еще раз и побежала по коридору, звонко ударяясь о пол набойками своих каблуков.

- И не смей мне больше звонить, - сдавленно рыдала она, возилась с замком входной двери, не могла открыть его, но справилась, вырвалась на свободу. Она не вызывала и не ждала лифт, побежала вниз по лестнице, ошибаясь, иногда, перескакивая через ступеньки.

Тяжелая входная дверь захлопнулась, звонко щелкнув язычком входного замка. Ее ударный звук отрезал все остальные шумы и тихие, убегающие прочь шаги.

А я остался сидеть, докуривать на кухне сигарету, прислушивался к негромкому мурлыканию холодильника и сердитому урчанию потревоженного мгновенной ссорой кота. И тишина опустевшей просторной кухни вдруг показалась мне странной и неприличной.

Но я сидел и смотрел, как растет слой пепла и курится слабым дымком, зажатая в пальцах сигарета, и представлял, как Евгения бежит через двор и путается в тонких каблучках, роется в сумочке, отыскивает ключи.

Я знал, еще не поздно. Я мог бы догнать ее, а значит, вернуть. И не двигался с места…

Сигарета обожгла пальцы, жар подобрался к руке. Я встал, подошел к окну и не увидел во дворе среди других машин ее синего просторного внедорожника. Машин было мало, и ошибиться я не мог. Уехала.

Вот только тогда, задавив в пепельнице окурок, я наклонился к вредному коту, чесал за ухом, успокоивал. Сказал ему:

- Рапс, не ворчи. Она уехала. И ты снова у меня один. Котя – яра … А хочешь, я тебе пожрать насыплю? – Спросил его и открыл банку кошачьих консервов. Кот сердито дергал ушами, но ласку принимал, покушать согласился, ворчать начал тише.

Я ушел из кухни и оставил кота восстанавливать расстроенные кошачьи нервы. Чуть позже поймал себя на том, что нажимаю кнопку выкидного ножа, удачного, отцентрованного, при случае метательного тоже, добиваясь привычного появления лезвия, становящегося мгновенным продолжением руки.

- Оружие – штука умная, - думал я. – Оно выравнивает в правах и сильного, и самого слабого, приводит на первое место УМЕНИЕ обращаться с оружием и удачу. Поэтому каждый оружие любит, ценит и уважает за ту, особую и ладную, прикладистую в руке тяжесть, темноту и тайну, спрятанную в вороненой гладкости ствола и за ту СМЕРТЕЛЬНУЮ способность легко разрешать любые проблемы с помощью маленьких, изящных и огнестрельных «игрушек».

А, иногда, еще большие проблемы создавать. Но только герой крутого боевика, артист боевика или экшена или совсем уж дурак может лезть в перестрелку с голыми руками против «УЗИ» или автоматов «Калашникова» и надеяться, что останется живым и невредимым.

Остальные и прочие огнестрельные «игрушки» уважают. Моя нынешняя работа научила меня «договариваться». Слишком часто последнее время, я оказывался в ситуации, когда угроза появления в моих руках пистолета сглаживала конфликт, а «крутые парни» соглашались на переговоры или комромисс.

Рапс пришел пообщаться, рухнул рядом со мной на спину, расстелил пушистый хвост, смотрел строго, но со значением, спрашивал:

- Поиграем?

- Остынь, Срапс! – Приказал ему тоже строго, припоминая то тяжелое время, когда подаренный Евгенией маленький пушистый комок, еще не развернулся в богатого мехом кота, грозу, угрозу или любимца всего двора.

Появляясь на улице Рапс наводит собственный порядок, метит территорию, не оставляет врагов, подруг, друзей, жить, дышать и ходить мимо него равнодушно или спокойно. – Играть с тобой я не буду. – Ответил я и заглянул в его полузакрытые от предвкушения удовольствия побегать за газетой зеленые и яркие глаза. Рапс угрожающе мяукнул, вытянул лапы, царапал рубашку, стараясь задеть меня.

- Большой балбес, а глупый! – Сказал я с осуждением. - Уеду в отпуск, а тебя снесу соседке, что живет этажом ниже. Вместе с запасом консервов и распоряжением не выгуливать без шлейки, а не то убежишь.

Соседка была женщиной, влюбленной в моего Рапса. И я подозревал, иногда и немного, что и в меня тоже. Наше знакомство состоялось в то жуткое время, когда крошечный котенок вполне оправдывал кличку Срапс. И только потом подрос и стал Рапсом.

В то время я дневал и ночевал на работе, искал свое место, порядочные заработки, пропадал в командировках, но потихоньку и понемногу вставал на ноги. Я не мог сам справляться с Рапсом, и до сих пор благодарен соседке, которая мне сильно помогла.

- Евгения не права, - вновь подумал я. – Нелегко провинциалу зацепиться за Москву и удержаться в этом странном жестоком городе, переполненном непонятными случайностями, случайной удачей и возможностями, которые не могут присниться провинциалам, остающимся жить в собственных маленьких городках.

Евгения решила все сама. Она не захотела ждать.

- А жаль, - подумал я. – Ведь именно сегодня или на днях, я хотел сказать ей, что ухожу в отпуск. И, кажется, самый первый раз, за все то время, что пахал, как проклятый. И уже неторопливо прикидывал, нужно ли мне брать обычную для многих моих знакомых туристическую путевку для двоих на Кипр или на Крит. Или мне уже стало вполне по силам небольшое, но не «карманное» сафари, где-нибудь в середине Центральной Африки. Но Евгения ушла.

А я сидел, переживал события, отдирал душу от памяти и «зачищал» воспоминания от привычки жить вместе с Женькой, необходимости привыкать к ней, просыпаться рядом с ней, дышать ее духами и другими запахами, а когда-нибудь жениться на ней.

- Включу автоответчик на запись, - подумал я, - и уеду в отпуск. А кота сдам соседке вместе с запасом кошачьих консервов.

- Будешь себя плохо вести, забуду за тобой вернуться. – Объявил я Рапсу. Кот дернул хвостом, отвернулся от меня, обиделся, ушел на кухню.

Кот шумно прыгал вокруг холодильника, взобрался со второй попытки, вскочил, стал мурлыкать громко. Он глушил остальные звуки и тихое пение мотора холодильника, и заглушенный окнами неясный шум просыпающейся Москвы.

А я подошел к окну и посмотрел на посветлевшее, сумрачное небо. Наша ссора начиналась поздно, тянулась, с перерывами, короткую летнюю ночь, закончилась слишком рано, и солнце еще не успело взойти. Высотные дома заслонили линию горизонта, но я родился и вырос в лесу, в деревне, и все мои чувства говорили, что солнце всходит сейчас. И скоро появится над крышами домов.

Я посмотрел на почту, небрежно сваленную на подоконнике. Обычно я не дозволяю себя неряшества. Холостяцкая жизнь проста, если не замусоривать помещение и всегда класть вещь точно на то место, где она и должна лежать.

Я вздохнул. Мои прежние привычки возвращались ко мне быстро, а опыт общей, почти уже семейной жизни с Женькой стремительно уходил. Теперь Евгения ушла и забрала с собой большие и мелкие общие дела: заботы, обязанности. Я стал свободным, почувствовал себя неприкаянным, поэтому не нужным никому.

И по - характеру, я однолюб! Н – ну, многоразовый, может быть. Но если встречаю женщину и ее люблю, то женюсь на ней обязательно.

Евгения мне кричала:

- Я удивляюсь, как это ты, убегая от меня, еще не поехал на другую сторону планеты спасать братский народ Австралии, ты, герой! Дон – Кихот с автоматом «Калашникова»!

- А кто из наших воюет сейчас в Австралии? – Удивился я. Вот с этого все и началось. Я выслушал весь комплект определений и эпитетов. И некоторые можно было, с натяжкой, но прилепить ко мне. Остальные мною не были заслужены. Я терпел ее слезы и крики долго, старательно дожидался конца истерики. Потом не вытерпел, взорвался тоже, наговорил Евгении много резкостей и грубостей. Так получилось. Она обиделась и ушла.

Возможно, не навсегда. Но это дела уже изменить не может.

Я долго вертел в руках конверт. Открыл его и вытряхнул фотографии, открытку, записку, прочел и понял от кого послание. Хитрец и друг Витька заманивал меня на собственную свадьбу. И звал меня в письме домой, в мою бывшую родную деревню примерно также хитро и осторожно, как раньше, в детстве, с одной старой берданкой на двоих, мы скрадывали дичь или шли охотиться на зверя.

Он две страницы крупным почерком писал мне о прелестях охоты в родных заповедных местах. Я прочитал письмо и открытку, свадебное фигурно обрезанное, с голубками и веночками приглашение, затем посмотрел на фотографии. И вдруг решил – еду.

Исчезнуть сейчас мне показалось проще, чем объясняться с десятками общих знакомых о том, почему мы с Женькой не вместе, и как дела наши дальше пойдут.

Тем более, в деревню я могу увезти

весь свой стрелковый арсенал. А в нашей местности все охотники и до оружия знатоки и ценители. И любо – дорого им будет боезапас мой показать и нос кое – кому я вытру тоже.

Собрался быстро. И взял с собой все. Ради такого случая у меня в машине славный тайничок оборудован. Скрытный такой, ни один инспектор ГАИ, надеюсь, не догадается его определить или простукать.

С такими мыслями я почти приехал. Рассвет встретил меня за городом. Заставляя щурить глаза, всходило солнце, яркое и лучистое.

Приемник в машине пел:

"Где гроздья пенные и соловьи.

И откровенные глаза твои..."

Поворачивая ручку, выключил радио.

Наступила тишина, которой никогда не бывает в городе. А шины шуршали и пели в такт привязавшейся мелодии:

"Уеду срочно я из этих мест

Где от черемухи весь белый лес"...

Такого солнца тоже давно не видел за годы жизни в пропахшем каменной пылью и разными городскими запахами городе.

А песня звучала в голове:

"С чем вчера приехал я на свадьбу другу, другу закадычному"... Встряхнул головой, отгоняя привязавшуюся старую мелодию и свернул с трассы.

В знакомых местах по обе стороны дороги стояли сосны с красной корой и буроватыми кронами, так похожими на щетки. Я узнавал их, они не изменились, а если старились, то мало. Я только не знал, узнавали ли старые деревья меня, или просто кивали небрежно в такт ветру, приветствуя, узнавая друг друга.

Меня в деревне ждали. Только поставил машину, не вспомнил ещё дом, где Витька живет, а он уже выскочил на дорогу, оказался рядом, облапил меня. Да так, что еще немного и треснули бы кости. Он мял меня, тискал, проверял на крепость, отпуская, одобрительно сказал:

- Здоров, бугай, стал. Не придавишь!

- Ты тоже неплох, - пробурчал я, сжимая его в ответ. За прошедшие годы Виктор заматерел, раздался, стал плотным мужиком, обещая в будущем сильно располнеть.

- Пойдем, пойдем, - поторопил меня Витек, - я покажу тебя Милке.

- Милке? – Старался припомнить я, повернул голову и увидел торопливо к нам идущую женщину, молодую, в нарядном и белом платье.

Я узнал ее, и перестал остальное и окружающее замечать. Она была Людмилкой в детстве, младшей сестренкой Петра, постоянного вожака в нашей дружной компании. Милку мы терпели молча, она всегда бежала вслед за нами. И выглядела тогда мальчишкой, голенастым, нескладным, тощим, со сбитыми коленками и расшибленными локтями. Она презирала девичьи «посиделки», упрямо старалась не отставать от нас.

Потом я уехал, затем ушел в армию. И не вернулся после службы в родные места.

- Вы еще помните меня? Людмила. – Сказала она и подошла поближе. Она поздоровалась и протянула мне для рукопожатия руку.

Я сжал ее прохладную твердую руку и вдруг ощутил горечь, проглотил непонятный комок и впервые засомневался в ценности собственной карьеры.

- Помнил ли я ее? Теперь я ее помнил… Но как же я упустил, что просмотрел в своей шустрой столичной жизни? Когда и где потерял Милку и только теперь понял, что она могла бы стать моей, той женщиной, с которой мне бы хотелось просыпаться по утрам рядом и прожить вместе всю жизнь.

- Хитрец Витька, - понял я. – Без хлопот и борьбы он получил такое сокровище. Но не украдёшь же невесту на свадьбе у лучшего с детства друга! Я с горя решил напиться.

- Любая невеста на собственной свадьбе красива, а потому особенно желанна, - старался успокоить сам себя. Был мрачен, с утра выполнял разные обязанности: почетного гостя и дружки в свадебном торжестве. Ине получал от этого никакого удовольствия. И легче мне не становилось.

Перед глазами всегда стояла Милка, с походкой неторопливой и ровной, с движениями и грацией молодой и сытой лесной кошки. Ее чистая кожа и запах пушистых волос, немного раскосые, приподнятые у висков глаза, сводили меня с ума.

Под крики: «Горько», она вставала, поворачивалась к мужу и спокойно улыбалась, позволяя ему целовать себя. Я опускал глаза, чувствуя, как захлестывает меня мутная волна раздражения. Не замечая вкуса, я пил водку и домашний, настоянный на разных травах самогон.

Заметил, что после третьей или четвертой выпитой рюмки, мне немного легче стало переносить окружающих и не жалеть ни себя, ни Людмилу.

Я опасался наделать глупостей. Заметил, что мысленно вновь и вновь представляю себе, как я увожу отсюда Людмилу. И знал же, каким-то шестым чувством я знал, она не будет возражать или сопротивляться.

Молодые пошли танцевать. Остальная молодежь и все любопытные тянулись вслед за ними. А я остался один. Сидел за длинным столом в саду, закусывал хрустящими солёными огурцами, белыми грибами в сметане и другими вкуснейшими и домашними закусками. Наверное, я увлекся. И не сразу заметил, что слева, рядом со мной кто-то посторонний сидит.

Посмотрел туда. Увидел: рядом примостилась молоденькая девушка, простенькая и обычная. Лицо, волосы, нос, глаза, руки. Она показалась мне симпатичной, но никогда не была среди тех женщин, которые обращают на себя внимание в любой, не только мужской компании.

Я посмотрел вокруг. Вечерело. Молодежь толклась на заднем дворе. Они танцевали под модные ритмы хрипатого рока или охрипшего магнитофона. Молодожены танцевали среди гостей. А мы были одни, то есть сидели вдвоем, в саду, за длинным столом с закусками.

Я предложил своей соседке, разрывая затянувшуюся паузу:

- Выпьем?

- Выпьем, - легко согласилась она. Мы выпили, помолчали.

- По второй? – Предложил я.

- Можно, - согласилась она. А я заметил, что пить она умела. Легко и без обычных для женщин отказов, уговоров, упрашиваний, а также без смешков и жеманства, она выцедила рюмку крепчайшего самогона.

Помолчала, задерживая дыхание, подождала. И только потом закусила.

- Еще будем? – С интересом спросил я.

- Подожди, - сказала она. – Я подошла, чтобы тебя предупредить. Я посмотрел на нее вопросительно, а она продолжила. – Сегодня ночь нехорошая, особая, соловьиная. И не мешало бы всем нам быть осторожнее. А тебе, Герой, особенно…

- Почему? – Поинтересовался я.

- Ты здесь чужой, не здешний. – Ответила она.

- Здешний, я вырос здесь. – Решил уточнить я.

- Сейчас не важно. Сейчас ты москвич. Приехал из далекого города. Не жил здесь долго. И корней своих не оставил.

Родителей тоже с собой увез. Я и Людмиле говорила, что свадьбу они не вовремя делают. Им бы немного подождать надо бы. Но они ведь меня не послушались.

- Ты, Милкина подруга? – Решил окончательно познакомиться и внести ясность я. Она пожала плечами, не отрицая и не утверждая ничего.

- А ночь, говоришь, надвигается на нас какая? Соловьиная? – Спросил не очень доверчиво я. – И почему я вырос здесь и никогда, ни от кого, ни о чем таком не слышал?

Собеседница устало вздохнула и постаралась объяснить:

- Тебе лет сейчас сколько?

- Тридцать четыре. Скоро будет.

- И что вы, люди, можете знать об обрядах, которые совершаются один раз в двести, триста или тысячу лет. – Очень устало она мне улыбнулась. И я вдруг понял, что девушка может быть очень симпатичной, даже миленькой.

- Ну, что ты все о тревожном, да страшном рассказываешь! – Тепло улыбнулся в ответ я, чувствуя, как спадает напряжение чувств и тоска в душе, среди которых я находился больше суток. И успокаивается мое смутное раздражение, а вслед за ним - я сам.

- Пойдем, лучше, потанцуем, старуха! – Пригласил я девушку.

Она смотрела на меня, насмешливо, медленно, внимательно. Затем усмехнулась вдруг, спросила:

- Старуха, сказал ты мне? Ну, что же, можно и так…

Я вдруг осёкся и замолчал, потому что увидел, как вдруг становится маской, прозрачной и просвечивающей, нежный овал привлекательного девичьего лица. И деформируясь, и выползая сквозь поры кожи, на меня посмотрела насмешливыми глазами, старая, нет, древняя старуха.

Мгновение длилось, и длилось долго, почти вечность или бесконечность. Потом моя собеседница встала из-за стола, повернулась спиной, ушла. А я сидел растерянный и смотрел ей вслед. Затем заметил, что держу в руке полную, налитую до краев рюмку.

Я выпил ее торопливо, потому что боялся расплескать. Налил вторую, решил: «Почудилось мне, наверное. Или тени от облаков, солнца и листвы в саду так странно легли». Но пить больше не стал.

В сад подошли мужики, мои ровесники, одна компания. И кто-то пришел с работы, а кто-то с утра на свадьбе был. Но мы в первый раз собрались вместе. И наши разговоры повернулись интересно, пошли по-другому.

Мы выпили еще немного, посидели. И стал получаться и складываться хороший мужской разговор: о политике, охоте, войне. Досталось обоим президентам. Ругали местную власть.

Свечерело. Из стада пошли коровы. Нескладная, голенастая девчонка – подросток вдруг подбежала, заметно перепуганная к Петру. Она была так похожа на Людмилку в детстве, такую же, как я помнил ее, что я отвернулся в сторону, не собираясь больше смотреть. Но разговор я услышал.

- Пап, там, у озера какие-то чудовища, страшные такие, нашу корову схватили и потащили. – Задыхалась от долгого бега и страха девчонка старалась объяснить, не расплакавшись. – Я с хворостиной к берегу подбежала, а они, вместе со всякими щупальцами, прыгнули на меня. Я чуть-чуть отпрыгнула, потом отбежала, вырвалась от них и убежала домой. И корову я не пригнала. – Девчонка не удержалась и заревела. – А теперь они нашу Зорьку, наверно, съели.

Петр напрягся и расстроился:

- И мама знает? – Спросил он дочь.

- Не, я матери не сказала. – Ответила Анютка. – Она, если узнает, то сильно расстроится и ругаться сразу начнет.

В охотничью экспедицию мы собрались мгновенно. Петр позвал. Из-под стола вылез его охотничий пес Заграй. А кто-то сбегал и принес двустволку. Она была старой и поношенной жизненными сложностями и разными поколениями охотников.

Я смотрел на сборы и думал скептически или критически:

- Что-то ведь мне не нравится. Неправильный испуг девчушки, попытка комаров, слепней или раков утащить в озеро и съесть корову. Придумать Анюта не могла, идти с нами она собиралась. А что же неправильного было в событиях?

Я не был совершенно пьян. И легкое опьянение не мешает мне, обычно, понимать события правильно. Я вдруг сказал:

- Вы, погодите мужики, я сейчас. – Потом сходил к машине и вынул из багажника двустволку и карабин. Не то, чтобы мне хотелось зарисоваться в компании «своих мужиков» красивым, хорошим ружьишком.

Я объяснял, что хвастать не люблю. Поэтому машину не меняю. Евгения ругается и обзывает моего верного железного коня: «барабан старый». Вернее называла так пока вместе жили, теперь не будет.

Я не расстроился от воспоминаний непрошенных, а роздал мужикам вооружение, Петру и его среднему брату. Приятно было видеть, как трезвели мужики, получая в руки хорошее оружие.

А я сходил к машине еще раз, взял патроны, и, не сказав никому ни слова, достал из багажника еще одну штуковину, проверил магазин, спрятал под курткой, которую тоже вынул из багажника. И понимал себя грамотно упакованным, собранным и подготовленным.

Вечерело. Вокруг становилось прохладно и сыро. Мы шли к болотам, спускались в низины, холодный воздух нас обнимал, а ветры свистели что-то невнятное в уши. Анюта боялась.

Она верила своему отцу, держалась крепко за его руку. Бледная и худая девчушка была хорошим проводником. Впереди показалось светлое и гладкое озеро. Анюта просто тряслась от ужаса. Петр это увидел, сказал дочери:

- Совсем замерзла. Живо, иди домой! И матери скажешь, что папа сам Зорьку приведет. Пусть Марья телят убирает и поросенку корма даст.

Анютка убежала. А мы спустились к озеру хорошей мужской компанией, приятно перекинувшись словечком о нашей охоте, о том и о другом. Все вместе мы шли охотиться или с обидчиком наших коров разбираться. Мужская правильная компания была нам всем по душе.

Мы шли, а сумерки сгущались. Я чувствовал себя вполне трезвым и знал о своей способности трезветь мгновенно. И это меня тревожило тоже. Что мне говорили душа и чувства, я вспомнить сейчас не могу. Не обращал я на них внимания, но держался сзади и чуть п

оодаль от основной рабочей группы. Заграй, пес радостный и свободный, бежал далеко впереди. Мы шли по следам коровы. Мы ее нашли!

Скотина лежала мертвым трупом на отмели, на берегу. И выглядела так, как никогда не смогла бы выглядеть корова живая. Озеро тоже лежало в глубокой низине, и было окружено голубым и зеленым туманом.

Мы спускались вниз, а я все смотрел на корову. Зорька лежала на спине. Она подняла и выставила четыре ноги с копытами вверх. И была сейчас не просто павшей коровой, но памятником, непонятным, замысловатым, странным.

Заграй увидел это первым, залаял и мы увидели тоже, как на теле у нашей коровы ползают мелкие, непонятные, совсем не похожие на людей гады. Они суетились, передвигались. Они хотели нашу скотину в озеро утащить!

Петр кликнул собаку. Они вместе побежали вперед, прогнали прочь и в воду неведомых, гадких чудовищ. Остальные в нашей группе тоже не медлили и не церемонились.

Младший брат Петра выстрелил, зарядил, хотел стрелять снова, но не нашел врага. Мы выиграли бой. Победа осталась нам. И боевой трофей – собственная павшая корова.

Мужики согласно матерились. Затем захотели срочно решить и что-нибудь сделать с коровой.

А я держался в стороне, я наблюдал. Шестое чувство внутри говорило: ещё ничего не закончилось. Но даже я пропустил тот момент, когда воды озера раскрылись, в щель между ними выплеснулся поток врагов или налетчиков и подавил наше сопротивление.

Два раза чихнула двустволка, горестно взвыл Заграй. Его поймали и моментально съели. Я открыл рот, собирался предупредить и закричать:

- Бегите, спасайтесь, быстро!

Моих друзей на берегу не было. Волна пришла, прошла и ушла. Она смела и смыла и людей и животных, оставила чистый песок, в липких потёках зеленого ила.

Вокруг меня было тихо. И тишина эта была или ожидающей или угрожающей.

Я шел к воде и хотел найти друзей или отомстить, потом увидел, как волны снова поднимаются надо мной, и валится из-под них мерзкая, скользкая и разная зеленая сволочь.

Автомат сам прыгнул в руки, заговорил треском коротких очередей, подрагивая в моих руках. Я стоял насмерть. Я мстил.

Наступление зеленых монстров захлебнулось. Забулькали и обливаясь зеленой слизью и кровью, чудовища уползли в воду. Я дал еще несколько неприцельных очередей в воду, затем автомат заглох.

Проверил магазин, он оказался пустым. А я почувствовал себя беззащитным и голым, потому что был один и без оружия.

Я выиграл бой, но не мог вернуть себе друзей. Они навсегда останутся на дне озера.

Я вскинул автомат на плечо и пошел вдоль берега, нашел двустволку, поднял и осмотрел ее. Залепленная и странно, и дурно пахнущей слизью, она была цела и еще годилась для охоты или боя.

Я понял тогда, что есть у меня важное дело: вернуться живым и целым в село, успеть, и предупредить людей, что на них готовится нападение.

Дослал патроны и выстрелил из обоих стволов в воду, взбаламутил озеро, поднял ил. Я не знал в этот момент, отбивался ли я сейчас, пугал ли местную гадость и обеспечивал себе спокойное отступление или мстил за друзей или, быть может, прощался с ними.

Не бросил двустволку, но побежал прочь, перескакивая с кочки на кочку. Я должен был успеть, и чувствовал, этой ночью враги придут в село обязательно.

И брел по зарослям молодой талы второй час и чувствовал себя омерзительно потерянным. Близость деревни сыграла со мной дурную шутку. Она осветила мне дорогу но, отражаясь и дробясь мелким светом в зарослях стариц и мелких стоячих болот, указала неверное направление.

И шел и шел вперед, пока чавкающие грязью болота не стали жадно обнимать ноги. Тогда остановился передохнуть и подумать. Болото обрадовалось, чмокнуло жадно и потащило ноги вниз. Я вырвался, с трудом ушел из болот, потерял ботинок, о кочку рассадил ногу и заблудился окончательно.

Машина летела вперёд, раскатывая вдоль по трассе километр за километром. И разменяла их уже не один десяток.

Альбина задремала. Потом проснулась. Мои болячки и плохое самочувствие прошли. И, чтобы не стало совсем скучно.

Я рассказал ей уже всю вводную, вступительную часть и опасался переходить к невероятной, но основной части своих ночных приключений, топтался на месте, заминался, пробуксовывал. Затем посмотрел на Альбину. Пассажирка сидела в моей машине смирно, слушала внимательно. И я решился рассказывать ей всю историю целиком.

- Тем вечером, что переходил уже в ночь, спускался с пригорка, шел к свету деревенских окон, слабеньких фонарей и понимал, что не успеваю ни собрать народ, ни рассказать об опасности и даже предупредить людей. Рядом со мной, вслед за мной и по моим следам шло непонятное, разумом необъяснимое Нападение.

Деревенские жители ложатся спать рано, они встают вместе с солнцем, собирают скотину в стадо и устают, выматываются за бесконечный, длинный день.

Я шел затихшей улицей, и все недавние события казались мне страшным сном. И должен был скоро проснуться. Но за околицей завыла собака. Ей ответили лаем. Собаке повторила воем другая собака. К хору тревожных стонущих голосов присоединились другие псы.

А я поверил своим ощущениям и понял, что времени мало, я не успею предупредить или спасти всех. Но должен постараться и вывезти отсюда хотя бы Милку.

Подбежал к дому, увидел во дворе машину, нашел в багажнике запасной магазин и понял себя защищенным. Оружие в руках успокаивает мгновенно. Я снова начал соображать.

Прошел мимо местных пьяниц, поднялся на второй этаж, нажал на ручку двери и без стука ввалился в дверь.

Витька с Милки я содрал мгновенно. Молодожен очутился на полу, не стал вставать сразу, а приходил в себя медленно и постепенно, отвлекаясь от выполнения прерванного мною супружеского долга.

- Закройся! – Приказал я Милке, защищаясь от ее гневных взглядов прикладом автомата, который держал перед собой. Она визжать раздумала, рот закрывала медленно, искала в постели сорочку или халат.

- Быстрее! – Поторопил я. Видеть свою любимую женщину навсегда принадлежащей другому мужику не легко. Но мы опаздывали. Времени на чувства, сожаления, объяснения не хватало. Его просто не было у меня, у деревни, у этих двоих.

Они бы радостно пришибли меня чем-нибудь тяжелым, сложили в углу и вернулись в спальню бы вместе с их взаимной супружеской любовью. Я читал это в их злых глазах. Но АКМ оставался аргументом серьезным. В нашей деревне каждый мужик оружие знает, ценит, любит. И некоторые бабы на охоту ходят тоже, поэтому понимают и ружья, и их возможности.

Я вывел их во двор, открыл дверь, толкнул молодожена на заднее сиденье, сказал.

- Ребята, мы сейчас уедем отсюда, в Москву, и быстро. А, если я не ошибаюсь, то здесь сейчас такая каша начнется крутая, что никто не сможет выжить. Я по дороге вам все объясню. – Объяснил я и усадил Милку на переднее сиденье, наклонялся, пристегивал ее ремнем.

Витек со мной не согласился. Он заревел дурным голосом:

- Мою бабу лапать? Не дам, сволочь!

Он кинулся на меня, забывая выйти из машины, перелетел через кресло вперед и припечатал меня своим весом к передней панели, а кулаком в лицо. Я уцепился за него и начал падать назад, а в голове поплыли медленные звезды и хороводом кинулись тоже мне в лицо.

Завыла собака, истошно взвизгнула, оборвала свой визг навсегда. И я очнулся мгновенно, успел повернуться, не попался под выдернутый Витьком из забора дрын. Молодожен мечтал со мной разобраться и восстанавливал супружеские права и собственную честь. А я не должен был его убивать.

Ударил лежа, двумя ногами, молодожена в живот. Витек согнулся и за больное место схватился. А я поднялся осторожно и сделал шаг. Голова кружилась, но я шел.

Подошел к мужу, схватил его за шиворот и поволок в машину. Я бросил его на пол, придерживаясь за кузов, молодожен улегся смирно. И так же, придерживаясь за кузов, я побрел вдоль машины, заторопился сесть за руль.

Пространство вокруг и воздух смутились, но я успел. Мотор заворчал, я сбросил обороты и стал выводить машину со двора, старательно не обращал внимания на боль в разбитой голове.

Витек пошевелился, застонал. Я услыхал начало его движения и не успел понять, потому что пришло ОНО.

В испуганно замерший мир чуждой, ужасной грозой ворвалось убивающее наш мир нападение.

Но вел машину, работал рулем, опасался разбить радиатор и застрять навсегда. А жадные когти, зубы и щупальца хлестали, скребли и царапали крышу, стекла, капот.

Законный супруг сзади вдруг завыл, закричал, схватился за дверную ручку, открыл ее почему-то и вывалился через заднюю дверь. Затем он закричал, пронзительно и тонко, затем очень быстро смолк.

С помощью дворников и стеклоочистителя я старался содрать со стекол липкую грязь, убрать ее с лобового стекла, старательно выравнивал автомобиль по центру и рулил к серой полосе асфальта, как к последнему острову спасения. Но все-таки вырулил.

Машина справилась, и кошмары отступили. Ровно на те, несколько спасительных сантиметров, километров, секунд, которые я вырвал из кошмара. Я дотянулся, выскочил на своем авто на свободную от тварей полосу, пошел по асфальту, по какой-то причудливой прихоти, пока еще свободному и пустому. Я Милке, не отрываясь от руля, кричал:

- Люда, не смотри, не надо смотреть по сторонам! – Какое-то забытое щупальце активно скреблось и лезло в заднюю полуприкрытую дверь. Я не мог на него отвлекаться, а оно вполне могло ухватить нас, вытащить, сожрать. – Рулить можешь?

– Спросил я у Милки. Она кивнула. – Тогда держи! – Я бросил ей руль, перегнулся, дотянулся до ручки, несколько раз хлопнул дверью, благодарил кузов, что он мощный и металлический, цельнолитой.

Срезанные щупальца упали на пол, я выкинул их через окно. И увидал, лишь краем глаза увидал, дикую охоту за людьми в уплывающей мимо, беззащитной и сонной деревне. Затем посмотрел на глубокие борозды и царапины, пробитый потолок кабины и понял вдруг:

- Я не хочу уезжать! Хочу остаться и драться с непонятными, пускай чудовищами. Я должен остановить их и объяснить - нельзя убивать наших людей! Но я не принадлежал себе и был должен спасти Милку, которая сидела рядом, тряслась, ревела, боялась, в халатике, доверчиво распахнутом у нее на груди!

Мы вырвались из деревни, пошли по дороге, ведущей на районный центр, мотор гудел ровно, вокруг было тихо. И очень хотелось верить, что кошмары, ужасы, убийства, происходили не с нами, были просмотрены по телевизору, сейчас закончились, а все актеры живы и пьют чай.

Но глубокие полосы когтей на дверях и обшивке были. И оставалось ясным мне – они пойдут по нашему следу. А, значит, надо ехать в Москву, собирать людей и брать оружие, защищаться.

Я нагонял скорость, и мелькали, наклоняясь, деревья и уносились прочь.

Затем мотор чихнул первый раз. Посмотрел на указатель бензина и ничего не понял. У меня был полный бак! Остановился, вышел посмотреть и не нашел пробоин в днище. Стоял и думал:

- Какие -то сволочи в нашей деревне. И на какие нужды им был нужен бензин? Зачем они мне вечером бензин почти весь слили?

– Потом вспомнил, что оставалась заначка в багажнике, одна маленькая канистра. И до Москвы на ней мы не дойдем. Я слил в бак остатки, сел за руль и объяснил Людмиле обстановку. Она сидела смирно, себя вела спокойно.

Ну, как объяснить женщине, у которой только что на ее глазах неизвестные чудовища сожрали молодого мужа, что я люблю ее, любил всегда и только ее, что слишком поздно узнал об этом. И я решил, что расшибусь в лепешку, но Людку спасу.

И мы сидели рядом, а время шло мимо и ничего за нас не решало. Я думал о разном и перебрал много мыслей, но ни одна мне не помогала.

Вдали свистнул поезд, я насторожился. Его звуки медленно приближались, я вспоминал. Горючки до железной дороги добежать нам хватит. Поезд останавливать я не буду, решил, что пересажу Людмилу в него на ходу. Я знал и хорошо помнил то место, где наш единственный ночной, не скорый поезд еще больше медлит, забираясь на горку, и тянется добрый десяток минут со скоростью черепахи, то есть, почти пешехода.

Я открыл свой бардачок и выгреб наличность, всю мелочь, достал из кармана кредитную карту и написал Людмиле адрес моих родителей. Я спросил, уточняя:

- Ночной поезд в Москву идет? – Милка кивнула.

- Через Налейку поезда ходят? – Уточнял я. – Или по Сортировочной? - Она отвечала, кивала и шмыгала носом.

- А на ходу, на пригорочке, пересесть в поезд сможешь? – Спросил я. Людмилка покачала, не соглашаясь, что сможет, головой. – Надо, Милка, - серьезно сказал я.

– Машинку я ровно пущу, за задний вагон зацепишься, я постараюсь чтобы тебя заметили и внутрь взяли.

В Москву приедешь, родителей найдешь, отцу все расскажешь. Пусть он дальше действует по обстоятельствам. Я тебя поездом отправлю, сам остаюсь.

Людка ревела тихо, я на нее внимания не обращал, не торопился и все сделал правильно. Поставил тачку перед пригорком, ждал. Услышал шум поезда, взялся за руль, спросил ее мысленно: «Выручай, родная», и перекинул коробку передач.

Я уложился точно, поймал задний вагон, сравнялся по нему и шел по колее так точно, что вагон, как будто, стоял, и одним шагом перешагнуть, войти в вагон было можно, если бы дверь была не заперта.

Я сунул Людке кредитку, адрес и деньги в нагрудный карман халатика и ощутил теплоту груди, ее мягкую упругость. Милка наклонилась ко мне, прикрывая глаза, она искала моих поцелуев. Я мог бы ответить. Я ее желал.

Но увидал, что дорога уходит в сторону, нам оставалось метров двадцать, пятнадцать, десять. И врезал бабе по морде, легонько, раскрытой рукой. Она икнула, всхлипнула, отшатнулась. Я заорал:

- Да, прыгай же, стерва, прыгай! – Людмила неумело взобралась, открыла дверь, прыгнула, повисла на руках, нашла ногами опору. Халат распахнулся, я вздохнул и сплюнул. Она не успела дома, в своей, уже несуществующей деревне одеть даже белья.

А я прицелился и высадил обойму из пистолета, привлекая внимание. Я стрелял не прицельно, стремился пробить дверь, оказался замеченным. Дверь отворялась внутрь, Людку втащили в тамбур, она исчезла в нем, сверкнув на прощание теплой бледностью обнаженных до пояса ног.

Дорога свернулась поворотом, и я тормозил, а тепловоз выползал на пригорок, фырчал, набирал ход.

Короткая летняя ночь не сумерками светлела, а общим чувством – закончилась ночь. А я был лесным человеком с детства, не мог сосчитать и вспомнить, сколько раз я встречал рассвет в лесу, и шестым чувством, чутьем охотника знал: моя охота начинается на рассвете.

И наплевать мне было: дичь я сейчас или охотник. Я ждал. А лес молчал: не шумел ветрами, не качал кронами деревьев, не привечал утро пеньем птиц. И я понял, он сохраняет нейтральность в чужой охоте. И не будет помогать или мешать не только мне, но и чужим тоже.

Я посмотрел внимательно на счетчик бензина и понял, что смогу вернуться к развилке. Туда, где по обе стороны от шоссе, начинаются глубокие овраги, навален сухой валежник и хрусткий бурелом, а ежевичник заплетает кусты колючей ягодной порослью.

Ждал, молчаливым вниманием охотника, с отвагой загнанного в ловушку зверя. Мне отступать было некуда. За спиной лежала Москва. Она спала мирным сном, раскинувшись гектарами построек и собственной неуязвимой беззащитностью.

А я единственный на земле знал об этом и был сторожем ее покоя и смирного сна.

Теперь же не знал, как эти события в таком реальном сне мне приснились.

...С Альбинкой мы ехали разными объездными дорогами, обходом и объездом, оставляли в стороне ненужные нам дорожные посты, и подбирались к самой Москве.

Столица приветствовала нас издалека, выглядывала знакомыми разъездами, указателями, дорожными развилками и съездами, казалась обычной, привычной, непростой.

Я не рассказывал, а комкал последнюю часть своей непонятной истории, которая ведь не могла состояться в действительности, а могла лишь присниться мне.

И уважал уже немного свою пассажирку и попутчицу за хорошее знание дорог, объездов, проселков, за то, что ехали мы быстро, она выслушивала историю внимательно, а головная боль моя почти прошла.

Я понял, что ни за что не расскажу девушке, как я дождался этого визжащего, зелёного и бурого, хрюкающего стада, как расстрелял в них все очереди из автомата и положил множество гадов, ярких и зеленеющих в бледном свете луны.

Как понял, что закончились патроны, и высадил, отщелкивая сухо, выстрелами из пистолета, остаток, неприкосновенный боевой запас.

И, находясь в горячке боя, я вдвинул в чью-то пасть приклад автомата, затем снова, и снова, дал рукоятью пистолета кому-то по зубам.

Но тут, все сообща, они до меня добрались. Мне стало мучительно больно, и я кричал, кричал, кричал…

Меня тянули, толкали, куда-то волокли. А боль не прекращалась и была такая, что кричать не осталось сил, и я хрипел пересохшим горлом. Не помню, мечтал ли я тогда об избавлении или кого-нибудь о нем просил…

Столица приблизилась к нам и стала вполне узнаваемой. Она оказалась на месте. Мне стало стыдно. Что это я, как старая истерическая баба, всю долгую дорогу болтал девчонке непонятно о чем. И мучаясь от неловкости я сказал, вынимая из бардачка блокнот:

- Приехали. Хочешь, оставь свой телефон мне в записную книжку. Выберу время, как-нибудь позвоню. – А сам знал уже, решил заранее, что высажу попутчицу, уеду далеко и забуду о событиях этой дурацкой истории: не то свадьбы, не то кошмара, не то охоты.

Моя попутчица блокнот и ручку взяла, телефон и имя написала, затем сказала, возвращая вещи мне:

- Я тоже устала сегодня ночью. У всех, нас, Хранителей, много работы было. И задал ее нам ты, Герой! А ведь я к тебе вечером приходила, беседовала, предупреждала, что в наше беспокойное время один храбрый воин с автоматом Калашникова может, хорошенько поработав, разнести вдребезги не только свою, но и несколько соседних реальностей.

– Она чуть улыбнулась, сказала мне. – Герой, а ведь я уговаривала тебя сидеть тихо, вести себя спокойно, не вмешиваться и не высовываться. Ночь сегодня была такая…

- Она зябко повела плечами. - …Неспокойная. А ты вмешался, еще и был с разным оружием. И вы, все вместе, устроили охоту друг на друга. Порезвились и наигрались славно. А нам осталось столько работы!

Вас всех друг от друга оттаскивать, потом из кусочков собирать, да еще и реальности вами оборванные штопать.

Я заметил, что последнее сказанное слово ни по смыслу, ни по звучанию не совпадало со значением слова «штопать». Но это роли не играло, я Альбину прекрасно понимал.

И несколько десятков, потом сотен метров я вел свою лайбу в состоянии полного стопора большего, чем простое замешательство.

Альбина же спокойно закончила:

- Много у нас Хранителей сегодня работы было. – Она передала мне блокнот и, слегка коснувшись пальцами моей руки, добавила.

– Говоришь, позвонишь, может быть. Может быть, и позвонишь, а может быть, нет.

Она открыла дверь, вышла и, сделав несколько шагов, сначала смешалась с людьми, затем потерялась в толпе.

А я оставался сидеть, как ошалелый, потому что увидел, как от ее прикосновения, вдруг изменилась моя рука. И на обычной бледной, слегка загоревшей поверхности кисти вдруг появились странные и страшные шрамы, которые превратили руку в сплошное лоскутное поле, обезображенное грубыми рубцами и страшными ранами.

Я смотрел, не понимая, на свою руку и видел, как постепенно, под взглядом истаивали шрамы, а уродливая рука превращалась в обычную мою, здоровую и крепкую мужскую ладонь.

И лишь на запястье змеился, зловредно усмехаясь, оттенком зловещим и сиренево – багровым, глубокий рваный рубец. Но постепенно под моим взглядом терялся и таял и он, оставляя взамен себя еле заметную и розовую, влажную и глянцевую гладкость новой кожи…

Мой собеседник, который назвался мне, как Андрей, вздохнул, одним махом допил в кружке пиво и закончил свой рассказ для меня, случайного знакомого. С которым он разговорился, случайно и вдруг. Не знают и не догадываются люди, что есть работа полтергейстера. И есть мы, те, кто занимаются такой работой всю жизнь.

Мой собеседник посмотрел на меня, добавил:

- И вот теперь, я всегда ищу ее в толпе, Хранительницу, что сберегла жизнь мою и тело для дальнейшего и ничтожного бренного существования. Но навсегда смутила мне душу и забрала покой.

Рассказ был закончен, пиво выпито, наша беседа подошла к концу. Да и не связывало меня с собеседником ничего, кроме случайной встречи в придорожной забегаловке - кафе с простыми закусками, его желания рассказать мне свою историю и моего желания выслушать историю до конца.

Момент истины закончился истинной неловкостью, и мы распрощались друг с другом короткими кивками.

Незнакомец уехал, я остался и чертил пальцем на мокром от пива столе задумчивые узоры. И размышлял о случившихся новостях и о том: а что же есть те силы, охраняющие мир, рядом с которыми и моя борьба со злыми посторонними вмешательствами, и работа, и оригинальная жизнь свободного художника - полтергейстера, должны бы и мне самому показаться мелкими и невзрачными. Но почему-то не кажутся.

И я не хотел бы увидеть сейчас представителей Организации или своих возможных собратьев по профессии на ином, мировом или более высшим, надмирном, уровне.

И продолжаю жить своей маленькой, но собственной человеческой жизнью и понимаю, что становлюсь или остаюсь ближе многим обыкновенным людям, защищая их жизнь и судьбу от разного вмешательства, пусть мелких, но вредоносных сил.

И никогда не хотел бы изменяться ради ненужных мне вещей или выслушивать различные советы, как должен жить или чем заниматься и как работать в собственном деле или зарабатывать свои же деньги за борьбу с межмировым злом!

Глава вторая. Тайны творчества... Из цикла "Хроники полтергейста и полтергейстера".

========== Часть вторая. Тайны творчества. ( Из цикла" Хроники полтергейста и полтергейстера"). ==========

...И грянул бой …

Вчера здесь лежали голые женщины. Охапками сброшенные, совсем безголовые, только фигуристые, они выглядели тушами, подготовленными к разделке...

И свиньи, обнаженные и нежные, льнули к рукам. Распахнутые настежь, от горла до паха, они лежали на руках у грузчиков, прижимались к ним мягким боком и разносились по торговым местам. Попадали или падали на разрубочный стол?

Там становились тушами, затем кусками и ломтями мяса, парного, готового к покупке и вызывающего покупательский интерес. Но ведь жили же они, жили той странной жизнью наполовину готового продукта! И грузчики несли их, как женщин, готовых к любви, и прижимали к себе и бережно, и нежно. И сообщали им ценность, и создавали временную жизнь.

Они уверенными были, эти женщины! Не манекенщицы, а манекены. С фигурами красивыми то тонкой талией, то стройным бедром, таким крутым и плавным, каких не бывает у простых покупательниц. Любая ткань, заколотая булавкой, на них выглядела прекрасно, становилась шикарным вечерним платьем. На мне никакое, самое красивое платье так выглядеть уже не будет. Никогда...

Но я жалела их, кинутых на пол, вокруг киосков, возле бутиков. И только лишь наполовину оттого, что тушами, еще не готовыми к разделке, они лежали возле киосков и стендов, в торговых рядах. Пластмасса жалости моей не понимала, смотрела в небо крупными глазами. Не знала ведь она, что глазки их - нарисованные!

По-утреннему заспанные продавщицы и их помощники тащили тенты, расправляли их, натягивали. Затем пили кофе и утренний чай. Потом обнимались с женщинами. Не манекенщицами или продавщицами, а манекенами: хватали их за талии, ставили рядом и наряжали, и украшали их.

И оживал постепенно рынок. А женщины, как продавщицы, так и манекены, приобретали нужный вид и верные очертания. Жизнь наступала правильная. Или торговая, обычная...

- Селедка соленая свежая вкусная – сегодня посолишь, завтра есть будешь, - кричала мне и подзывала к себе продавщица.

- Горбуша у Вас почем? – Интересовалась у нее пожилая женщина, первая ранняя покупательница.

- Горбуша разная, - Ей отвечала продавщица. – Есть подешевле, есть получше. Вам какую надо? - А подороже, которая, та повкуснее будет? – Интересовалась Покупательница.

- Конечно! – Обижалась продавщица.

Дальнейший их разговор, немногословный, но убедительный, весь состоял из обнюхиваний и вздохов вожделения, глотания невзначай набегающей слюны. Он развивался по законам рынка и приближался к общему экстазу покупки, утренней, удачной, первой...

Я шла мимо.

- К нам заходите, идите к нам! – Продолжались ряды мясные, продавцы ненавязчивые. Они сидели, скучали и ждали покупателей. И отвлекались упитанные мясом женщины, полные языческие богини, посреди приношений: заботливо разделанных и целых туш. Они перебирали полными пальчиками, так похожими на розовые сарделечки, кусочки мяса, рубленные мелко, сложенные в отдельный пакет.

Меня увидели, взглядами оживают, кричат:

- Сало свиное свежее, сладкое. Задешево возьмете, нипочем отдаю.

- Так прямо и сладкое? – Удивляюсь я.

- Ох, сладкое, само во рту тает.

Иду мимо. Вслед мне несется:

- Берите по двадцать рублей, сто двадцать, сто …

Стоят рядами абрикосы, тают груши, печется на солнце изюм и урюк, от жара млеют продавцы. А продавщицы, склоняясь покорно перед киосками и стендами невольницами гарема или рабынями с галер, сидят целый день, прикованные к прилавкам собственной зарплатой или прибылью их владельцев. И пропекаются до цвета оранжево - коричневой и закаленной терракоты. К концу лета женщины становятся кровной родней племенам индейских вождей, немногословных и гордых, настолько, что если спросишься у них купить немного меньше килограмма – они не заметят, посмотрят мимо. С них требовать покупки нельзя – они не отвечают либо посылают сразу в далекие невиданные страны.

…Было вчера. И рынок был благополучен.

Сегодня я бежала дистанцию, сдавала зачет, и старалась обогнать «Проверку из Москвы». Бежала то вдогонку, то наперегонки. И слухи рядом бежали разные.

- Закрывают наш рынок. – Шептались громко в толпе.

– Вчера двух женщин нашли с больной печенкой в шишках и с вредными личинками. – Их печень была? – Да нет, говяжья!

- Неправда все! – Проверка будет для грибов. Они в Дальних лесах все сплошь мутанты! – А потому что радиация! – Да, где же? – А везде!

- Не работаем! - Меня отрезали от покупки в молочном киоске, захлопнулась железная дверь. Растерянно смотрела на Нашего Президента из «Плана Путина», приклеенного косо, рядами, вдоль стены.

Шлеп, шлеп, отщёлкали и упали заслонки. Закрылись рядом ларьки. Другой «План Путина», листок бумажный, слетел с прилавка. Он падал в грязь, по воздуху летел неловко. Я подхватила брошюру, успела, выпрямилась, почувствовала...

Наступала полная тишина... Стихал обычный шум и гомон переполненного людьми рынка...

Вокруг и рядом, все бежали и торопились. Рынок терял продавцов и товары. Приобретал белизну больницы: с рядами коридоров, закрытых дверей. И превращался в квадратные километры расстояний, загроможденных разными остатками. Потом в Пустыню…

Немногие свободные части Рынка отбивались. Удерживала прилавок пожилая женщина, держалась за ящик, укрепляясь коробками, щетинилась связками и пучками лука, тяжелой артиллерией моркови. И не боялась:

- Ну, скаженные, каждый день проверки! – Она возмущалась и гневалась, обращаясь к высокому осеннему бледному небу, толпам равнодушных покупателей, рядом лежащему «Плану Путина», который ей не помогал.

Мне не нужны были сегодня морковка или редиска. Поэтому не отвлекалась. Бежала мимо.

Следом спешили тревожные покупатели и были в толпах, разными скоплениями: не муравьев и тараканов, не мышей, других непонятных, неназванных видов. Они для меня непонятыми конкурентами были, для будущих покупок моих, оставались тоже ненужными. Мешали покупать.

Бежали дальше. Спешили мимо. Собаки в загоне сидели под "Правилами Пользования Рынка" и «Планом Путина». Собаки скулили и лаяли громко, и пахли скучно, тоской о воле и грязной шерстью. Просили есть. Лизали руки. Просили пить.

Их пожалела тоже, воды не нашла, заторопилась дальше.

И больше никого никто не замечал...

Ангар с продуктами - «Последняя Надежда». Сжимая трепетно в руке «План Путина», вступаю на его порог.

- Нет молока, - качает головой продавщица, мне чуточку знакомая. – С утра не успели еще, к нам в киоск не завезли.

Расстроилась, топталась на месте, не знала, что делать. Другая продавщица показалась из киоска рядом, начала приглашать: - У меня дорогое молоко в продаже есть.

- Не покупаю его для ребенка. Говорят, дорогое молоко в коробках с добавками выпускают и с консервантами.

- Кто говорит?

- Да, все на рынке, покупатели.

- А у меня пакет молока для Вас остался, дешевого, правда, вчерашнего. – Продолжала продавщица и вытаскивала из холодильника молоко в пакете.

Вдруг закружилась голова. Я нежно «План» к груди прижала.

Неужели получится? И я хоть молока пакет домой сегодня куплю?

- А не кислит? Не свернется при кипячении? - Продавщицу спрашивала.

- Нет! – Убеждала меня продавщица. Была чистой, честной, искренней. С лицом участливым и человеческим. Я не знала тогда еще, как врать умеют продавщицы.

Теперь знаю, но горькое это знание не может ничего изменить.

Прижимая пакет с молоком, держалась «Плана Путина». Металась, потом моталась среди прилавков рынка в поисках мяса, сыра, лука, сарделек, других продуктов.

От страха перед проверкой Рынок закрывался стремительно. Он сложился мозаикой закрытых окон и дверей, за небольшое время перестал существовать.

Я зря теряла собственное время, надеясь невозможное изменить. Затем потерялась сама посреди бесконечных вневременных внерыночных коридоров.

Дальнейшее помню смутно. Шагала мимо, бежала дальше и видела странные вещи: наступление торговых рядов, продолжение батальных сцен, почти боев внутри них.

Метлами выметали не тротуары, а местных товаропроизводителей. Они спасали яблоки, сливы, груши. Они выбегали на дорогу. Иногда, налетали на железные цепи, провешенные на уровне шеи, для некоторых местных продавцов, на уровне груди...

Лежали корзины с яблоками, перед колесами неторопливых легковых и грузовых автомашин.

-«Бегущие по волнам», из остатков разрушенных дорог? Через «Золотые или ржавые цепи?» Не мог же писать об этом свою фантастику Александр Грин! Своя у него была «Дорога в Никуда»!

Августовские сезонные войны Администрации разных уровней с продавцами местных фруктов и овощей всегда заканчиваются победой властных структур.

Садоводы сменили диспозицию, переместились через дорогу, укрепились картонными коробками и заграждениями из пенопластовых структур... Собирались отстаивать позиции. И дальше яблоки с грушами из своих садов и дач продавать.

- В соответствии с «Планом Путина»? – Успела подумать я, стукнулась лбом об угол, не поняла, откуда взялась такая болезненная острота и перестала быть сама собою. Но счастлива ведь была, не оттого же, что земля вдруг повернулась колесом и бросилась мне в ноги? Зачем ударила по голове? Куда летела? Лицом в грязь? Подробностей не помню!

Очнулась в больнице. На меня посмотрели добрые глаза, которые глядели с большого и толстого, абсолютно свинячьего лица …

…Свет замигал, почти погас, затем постепенно восстановился.

- Опять веерные отключения электроэнергии пошли, - подумал хозяин кабинета с непонятной табличкой на входной двери офиса: «СЕРГЕЙ ФИЛОНОВ». «Экзорцизм. Полтергейст». «Боремся с теми, кто Вам мешает жить».

Он смотрел на письмо из почты в адрес офиса, полтергейстер был на дежурстве, ждал звонка от клиента и не понимал, откуда мог появиться этот толстый пакет необычного письма.

Не просто письмо, скорее, беспорядочные записи или дневник, откуда - то вдруг возникший на его рабочем столе. И думал о том, что:

- В отсутствие Екатерины беспорядок среди бумаг случается страшный. И небольшую зарплату, которую он всегда выплачивает своему секретарю, платить надо, чтобы не утонуть среди неизбежных бумаг и дел, а сберегать свои силы для новых подвигов, открытий, свершений...

…Заведующая канцелярией возвращалась с лечения, была Екатериной непротиворечивой и мягкой, тихой, почти пушистой. Наверное, готовилась собраться в отпуск. Для поправления ее здоровья понадобится путевка в благословенные и теплые края. Значит, ему, Сергею, как хозяину предприятия и офиса, необходимо работать дальше, упорно и долго. Одному...

Продолжал чтение письма. Увидел очередной смятый лист.

- Наверное, Вы удивлены, почему я Вам обо всем этом пишу, но я возмутилась. Зашла в Администрацию Рынка. Там меня не поняли. Но, почему-то сразу закричали. Обычный русский язык они знали мало. А вот русское матерное слово ценили и уважали. Пока упражнялись не на мне.

А применяли русский мат по назначению, попутно его усложняли и совершенствовали. А перед ними стояла, тоже ругалась и плакала простая русская женщина, которую с рынка гнали, не разрешая продавать молоко своей коровы. Из-за отсутствия в документах на право торговли, (не у коровы, у женщины, то есть ее хозяйки, то есть простой русской женщины) необходимой цветной фотографии.

А паспорт России с фотографиями (опять же не коровы, а хозяйки ее, то есть, бедной женщины) переставал быть документом для новых хозяев рынка.

- Я Собственник, - кричали нам гордо. – Я! Рынок! Купил! И дорого заплатил! Теперь он мой! И я делаю, что хочу! Милицию сейчас позову!

Он вызвал, и милиция пришла.

- Но я ведь тоже могу звать милицию, - довольно робко сказала хозяину рынка его смущенная оппонентка, опять же не корова, а простая женщина и хозяйка той самой сельской и русской коровы, чье молоко вдруг оказалось ненужным городу, потому что не понравилось Хозяину Рынка. - Ваша милиция нэ приэдэт. – Отвечал Гневный Господин. - Сейчас придет моя милиция.

Сотрудники Милиции, очевидно, состоявшие на жаловании у рынка, пришли мгновенно и взяли под козырек. Спросили: «Пройдемте?»

- Нам некогда! – Объяснялись мы с нечаянной подругой - женщиной дружным хором и ускользали, счастливые милицейским воздержанием, пока еще не задержанные...

Обычные женские дела нас торопили, потом спасали, затем вели за собой.

Опасность, пережитая вместе, и сплачивает, и сближает. Делились самым сокровенным:

- Поеду на Другой Рынок, сюда больше не приду. – Сказала Женщина и Хозяйка той самой коровы, для молока которой не нашлось места на Этом Рынке. Корова не переживала, а пахла сеном, навозом, парным молоком. И так же пахла телогрейка ее хозяйки, обычной деревенской женщины. Хозяйка переживала, ведь у нее пропадало и могло скиснуть молоко.

- Схожу за покупками в «Универсам». Там люди вежливые, продавцы снисходительные. – Надеялась в ответ я. И делала ошибку, потому что оглядывалась.

«ПЛАН ПУТИНА». – Он повторялся, он присутствовал везде...

Был заткнут за сапог конного милиционера. Он брал под козырек. Из сапога торчал. Урюк заворачивал в него персик ...

Все завертелось и закружилось. Вокруг или вдруг? Не успевая ни понять, ни разрешить, я падала лицом вниз в благословенный «План Путина», а могла бы упасть лицом в лужу, в самую грязь.

Очнулась в больнице. На меня смотрели добрые глаза, которые выглядывали с большого и толстого, абсолютно свинячьего лица.

- Кушать милая барышня, иногда, надо. – Произнес Добрый Доктор. – Тогда и в обморок падать не придется. Мы в чувство Вас приводили. И привели. А вот ручку разжать Вам так и не смогли.

– Она или я смотрели искоса на сжатый крепко собственный кулак? Кто же из нас обеих это был? Прозрачным звоном гудела голова. Пространство вокруг двоилось, троилось и четверилось...

Я осторожно освобождала руку. Увидела мятый листок знакомого «Плана Путина».

- Благодарите Его, - произнес Добрый Доктор. И невзначай погладил под простыней коленку, мою, ее, или свою собственную? – Из-за Проверки весь рынок закрылся. Никто в торговых рядах уже не ходил. И только расклейщики объявлений увидели, как Вы лежите на "Плане Путина". Они и «Скорую помощь» вызвали. И вот, вас сюда привезли.

От возмущения в ответ на прикосновение его большой сальной руки она или я вновь потеряли сознание?!

Добрый Доктор не растерялся. Он деловито тискал оказавшуюся рядышком медицинскую сестру, сопел возмущенно и доходчиво:

- Марина, мы, кажется, ее теряем. – Сестра отзывалась воркующим бормотанием...

Новый приступ возмущения вдруг вырвался из небытия. Вслед за ним и вместе очнулась Больная, не совсем понимая: кто же я, а также зачем и где…

- Ну, вот и хорошо, голубушка, - отозвался Добрый Доктор. – Пожалуйте, жить...

Теперь я рассказала Вам почти все. Хочу только спросить. Молоко, единственная покупка того несчастливого дня на Рынке, оказалось даже не вчерашним, а позавчерашним. Оно не было только лишь кислым, молоко оказалось совсем несъедобным. И стало особенной, несчастливой покупкой. Для всей семьи. Не только для меня. Попробую объяснить...

Я только вернулась из больницы, была слаба, но старательна. Готовила обед.

Дочь подошла, спросила: «Мама, сегодня какой день? Она собиралась в Театр, на концерт. Не отрываясь от варки обеда, я изучила дату выпуска молока с того самого злополучного пакета, пересчитала дни, ответила.

И дочь не смогла попасть на концерт, пропал ее дорогой билет. Она не успела на концерт оттого, что мы перепутали числа и даты. Позднее оказалось, что концерт состоялся вчера.

И стало ясно, КАК ВРАТЬ УМЕЮТ продавщицы, улыбаясь, стараясь, негодный товар покупателям вручить.

Не знаю только, какая теперь злая магия заставит меня вновь поверить им, их непригодный товар купить...

… Филонов вздрогнул и посмотрел на дату отправления пухлого письма, затем сложил пальцы в Знак, Отвращения от Демонов. Письмо было датировано годом две тысячи седьмым. А на дворе стояла осень года две тысячи тридцать четвертого. Откуда же взялось письмо? Подделка? Фальшивка? Происки конкурентов?

Но почему письмо на его столе, почему оно появилось сейчас в разгар политической борьбы за власть и выборы?

Сергей собрался, оделся, вышел на улицу, огляделся.

Ветра ворошили листву, гнали вдоль улиц листы объявлений. Филонов оступился, попал ботинком в грязь, увидел мятый лист с подписью «Очередной План», наступил на него случайно, вздрогнул.

Затем отодвинул ногу.

- Дурак, я дурак, конечно же, не «План Путина». - Перед ним лежал вновь отпечатанный «План Еропкина». Полтергейстер вытер с лица неясно откуда взявшийся холодный пот. – Я уж подумал, что время возвращается. В то время, как в борениях, трудностях, работе ушла четверть века, закончилась молодость, прошла целая жизнь...

Хотя, а что же изменилось за это время? И те же рынки и нравы на рынках. И так же актуален вопрос моей странной корреспондентки: «Есть ли у рынка особенный демон?»

Сейчас я знаю ответ:

- Демон есть. Большие Деньги – Имя Его, Большие Вложенные в Торговлю Деньги.Они не идут для пользы Города или для счастья жителей города, всех людей.

Все так же старинный дребезжит трамвай. И та же повседневная борьба за власть и место у кормушки, которая совсем не задевает нашу погрязшую в повседневности провинцию...

Глава третья. Введение в демонологию...

========== Часть третья. ==========

ВВЕДЕНИЕ В ДЕМОНОЛОГИЮ.

(Хроники полтергейста и полтергейстера ).

Мне отмщение и аз воздам …

Из «Руководства к размышлению для Высшего Демона». Вместо эпиграфа...

...Оранжевым и закатным, льдистым заревом зимний вечер просачивался в город. Вечернее небо горело ярко, его краски смущали и не радовали.

Душа наполнялась тревогой или тоской.

Сухим шаркающим треском раздавались в коридоре и проходили рядом чужие разные шаги. Всегда мимо моих дверей. Они мешались с шорохами здания и становились общим звуком, который говорил со мной осторожно и бережно: «Ты неудачник. Ты опоздал»...

Все эти годы судьба благоволила другим людям. Они успевали, стремились и заводили собственные дела. И только у немногих, некоторых и удачливых бизнес становился стабильным или успешным.

И я не осторожничал, не старался завести собственное дело, а просто ждал. Вмешался друг Ал.

В обыкновенном мире он был редактором и писателем. Совсем не означало, что был он фантазером....

Затем перешёл преподавать на курсы. И обучать начал студентов – будущих книгоиздателей и редакторов.

Я вспомнил, как объяснял мне Ал:

- На тебя всегда будет спрос. Наверняка найдется, и не один, постоянный собственный клиент.

Предчувствую, что несколько будущих лет будут оживлены разными событиями. Всколыхнется деловая жизнь и выровняется экономика, начнется строительство.

А деловым людям, Серега, нужна удача. И ты ее будешь к ним привлекать. Попутно и охранять их от недоброго, постороннего вмешательства.

Я понял, и в этом деле застрял. Сейчас увязал намертво и не имел сил, умений, денег, на то, чтобы наладить работу. Даже концы с концами свести не мог. Клиент в мою полезность не поверил, моего появления на рынке новых услуг не заметил, ко мне не обратился и не пришел...

Итак, я от безденежья изнемогал. Уже появились мысли о банкротстве.

И собственной полной ненужности...

Багровый закат горел и не догорал. Он обещал холода, морозную и ветреную погоду, выглядывал из переулка между домами. Одинокая ель, разным бумажным хламом изукрашенная: фонариками и разноцветными измятыми цепями, смотрелась темным тощим скелетом на рыжем фоне, в разрывах между домов.

Была случайным товарищем и свидетелем моего несчастья. Без спроса и надобности вывезли её из леса, поставили перед зданием техникума, в котором до конца декабря еще мог находиться мой офис. И перед праздниками о нас забыли.

Метался потешник – ветер понизу ствола, кидался снегом, ворошил гирлянды и трепал цепи. Грустила утомленная ель. Не знала еще, что через две – три недели свезут ее, как ненужную на свалку.

Я успокоить бы ель не смог. Меня выкидывали раньше. Заканчивался срок аренды. Оплачивать следующий месяц мне было нечем.

Сидел сейчас в кресле и за столом на первом этаже собственного офиса, которому оставалось оставаться моим не более, чем на 10 – 15 дней, смотрел в окно на постепенно темнеющий силуэт праздничного дерева от ярко - зеленого к тускло – черному и ощущал похожие состояния в душе...

Её, как и меня, непонятно для чего к этому зданию привезли. На общее обозрение зачем – то выставили…

Придумать свою судьбу окончательно, оформить её в печальные мысли мне не дали. Ворвалась секретарша Екатерина. Велела, чтобы взял трубку и выслушал свой телефон.

Я брал телефон за трубку и размышлял о своих делах. Затем выслушивал предложение, старательно отказываясь выполнять его. Затем отпустил домой секретаря.

Девушка мне верила мало. Она собралась домой быстро, посматривала на меня искоса, выглядывала из - под осветленных прядей волос и, кажется, вздыхала.

Не грустно или печально, а так, безразлично...

И была права. В нашем мире банкротов не любят. И бизнес мой выглядел для меня пустой игрушкой, глупой затеей, не делом – баловством.

В одинокой, тишине пустого здания печально было мне и думалось легко.Телефон стоял на столе, последним багрянцем освещенный ярко, тем случайным, закатным светом, который уже соскальзывал с подоконника, затем исчезал.

Я смотрел в сторону заката и думал, что, может быть, мне пора уже позвонить другу Алу. Ведь он – мой создатель, создатель и советчик в моем оригинальном деле. Он первый назвал меня полтергейстером. Его идея устраивала мои дела, объединяла случайную удачу в систему.

Решил пока не звонить Алу. Закрыл дверь, оставил записку и объявил все остальные дни праздничными для своего секретаря.

Затем пошел домой, раздумывая, решая для себя предварительно, что тот заказ, что вызывал меня по телефону, я брать ни за что не буду. Не верю я в демонологию, и с демонами связываться не люблю...

… За три недели до Нового Года и примерно еще месяц после зимних праздников, наш мирный, ни с кем не воюющий город, вдруг приобрел характер города из прифронтовой полосы.

Взлетела с треском ракета. Зеленая, потом тревожно - красная. В ее неверном свете сухим треском пулеметных очередей трещат петарды. Гулко ухает фугас в просторных колодцах дворов, обыкновенных, панельных многоэтажек, запертых внутри собственных высот и перегибов двора прихотью или необходимостью серийного архитектора.

Звук взрыва разносится далеко. Дробится, отражается, ломается. И превращается из хлопка пиротехнического, обыкновенного в нечто сюрреалистическое, ужасное.

...И вздрагивает случайный ночной прохожий, втягивает голову в воротник пальто, короткими перебежками старается добраться домой, облегченно вздыхает около двери своего подъезда: «Добрался. Цел».

Или оказывается в очередном колодце из высотных домов, но радуется хорошему знакомому – двору собственному, торопится к нужному подъезду, больше не замечает трассирующих ракет, шмелей, пчел, летящих мимо. Подпрыгивает от гулкого залпа неожиданных близких взрывов, торопливой и шаткой побежкой продолжает опасный путь.

Затем скрывается из виду, захлопывая бронированную дверь за собой гулко. И лишь поземка хохочет ему вслед.

- Так много разных магазинов, киосков, лавочек, торгуют нынче пиротехникой, получают прибыль, имеют предпразничный успех, - думал я и шел через вечерний город, разбомбленный огневой прилипчивой заразой.

Пиротехническая продукция продавалась на каждом шагу. Купил по пути сигареты. Сдачу мне в киоске давали петардами или спичками. Отказывался от мелких «взрывалок», уходил.

В гулкой проходной арке высотного дома я отскочил от плюющейся разными сортами огней «римской свечи», ожидающей позднего прохожего, нечаянно замаскированной под мину. И понял вдруг, как надоел мне этот город с его пустяшно – зряшными войнами, развлекающий молодежь карманными играми –стрелялками, догонялками.

И понял также, что отклонился от прямого маршрута, ведущего домой. И, значит, иду работать...

...В коридоре здания, перед дверью Приемной Руководителя плакал мужчина. Случается в жизни всякое. Нельзя никому теперь отрекаться или отказываться от потерь или бедствий, различные трудности жизни отбрасывать или отодвигать.

Поэтому в коридорах Социальной Защиты плачут, порой, и взрослые, сильные мужчины. Старушки рядом и вокруг, тоже просительницы, смотрели внимательно и перешептывались:

- Не просто так мужчина рыдает. Больной он, раковый. – Предполагали или знали старушки, что он свою собственную пенсию получить пораньше хочет, её он, пенсию свою, ждет. А в коридоре сидит второй день и ждет разрешения на получение денег от Начальника Департамента...

Чего хотел этот раковый больной, в последней стадии развития болезни, зачем он плакал, чего просил от Соцзащиты, и куда он подевался в один прекрасный момент, осталось неизвестным. И никому из просителей и посетителей неинтересным.

Он, вроде бы, в больницу лечь хотел или лекарства купить пытался. Но спасся ли он на этот, очередной ежемесячный раз вместе с пенсией, или погиб, ожидая её, никто никогда не узнал.

Осталось событие обрывочным и окружающим неизвестным. И просто неинтересным.

Старушка старенькая, что за мужа просить ходила, - рассказывала среди группы женщин другую историю одна пожилая женщина, - за стаж его, бедная, все хлопотала. Однажды она с сердечным приступом после разговора с консультантом – специалистом в коридор из кабинета выбралась.

А потом и вовсе не пришла. Не то померла, не то рукой на все махнула. На стаж мужа и на его прибавку к пенсии.

И много таких в соцзащите есть. Все ходят, все просят, на что-то надеются...

- Да, если Соцзащита, всем правильно помощь распределять начнет, на что же сами работники социальной защиты жить будут? – Вновь спрашивала себя, меня или окружающих рассказчица, пожилая женщина, не обращаясь к кому - либо конкретному.

С ней соглашались пенсионеры и окружающие. - Пусть инвалиды, малоимущие, другие пенсионеры, на свои пенсии сами грамотно живут или хотя бы жить учатся. И если так же считают основные штатные специалисты, то что можем поделать мы, когда пенсионеры и так существа подневольные и навсегда от соцзащиты и пенсии зависимые...

И сами соцработники должны на что - то жить, учить своих детей, пусть даже и в Англии.

А также лечить и воспитывать...

С большими надеждами на карьеру и удачу приехал я на вызов в Областной комитет Социальной Защиты. Был горд телефонным звонком и первым заказом по работе с клиентами. Теперь застревал в общей очереди.

И вспоминал, как подошел к зданию, к его двери, взялся за ручку, втянулся вслед за дверью в здание, внутрь, проклиная свои неожиданные магические способности.

Хотел бы развернуться, немедленно уйти. Мне сделать этого не дали.

Социальные работники ждали в просторном вестибюле Приемного Холла, встречали и провожали вперед и внутрь, вели переговоры, настаивали на гарантиях и конфиденциальности.

Я им ничего не давал, кроме своей неопределенной и неуверенной надежды. И гарантировал лишь, что только мое частное агентство сумеет отработать материал в обстановке полной и строгой секретности.

Скорее всего, я взволновался. Прошел в приемную Руководителя, оформил и взял заказ.

Теперь ожидал в общей толпе старушек окончания работы Департамента, его полного трудового дня. Затем оставался поздно вечером в приемной один и ждал.

Ночная жизнь любого Здания есть вещь таинственная, немного странная, всегда непредсказуемая, наполненная страхами для случайных посетителей и других случайных лиц.

Я, полтергейстер, случайным не был, оставался уверенным в себе, читал роман нового местного писателя Хр - ова, таинственных сущностей ожидал.

И знал, что мое удачное присутствие в успешном и громком деле «Демоны против комитета соцзащиты» заложит основу успеха моей фирмы и создаст мне нужную известность. Мои дела наладятся, я стану приобретать клиентов.

Вспоминая потом себя в этот вечер, начну считать его поворотной точкой успеха в своей судьбе. Я знал, что справлюсь. В тот вечер, вооруженный лишь малостью знаний поэтому очень уверенный в себе, я ждал появления сильных демонов, их собирался остановить и победить.

Вот только вспоминались почему - то наполовину позабытые и успокоенные ощущения дрожи в пальцах и ладони правой руки. Но я не позволял себе сомневаться!

Часы тихонько тикали. Ночь наступала на собственные права и заворачивала уединенно стоящее здание тишиной и покоем законных часов отдыха от просителей, посетителей и людей...

… В подвале здания сжигались бумаги. Со стоном сгорали пенсионные дела. Плакали и горели подложные документы на детские пособия, неполученные детишками и их родителями деньги.

А двое в ватниках ворошили и пошевеливали пепел, подплескивали бензинчику, швыряли новые подложно - оформленные дела, торопились и спрашивали друг у друга: «Успеем?»

На многие миллиарды рублей трещали и корчились в огне печи́ «липовые» пенсионные и детские дела. И многим разным людям могли бы они принести в дома покой, облегчение, счастье.

Не зря в коридорах соцзащиты посетители выслушивали и пересказывали страшилками особый «собесовский фольклор». В нем говорилось об огромных суммах незаконно присвоенных работниками государственных денег, украденных ими от детей, или из семей.

И вот горели они, трещали сухими листьями, уносились в ночное небо, потому что работники прокуратуры заинтересовались, наконец, делами собеса, устраивали комплексную проверку.

И тот, что был в ватнике и помоложе, вдруг прислушался и сказал напарнику: «Нет, не успеем. Давай поторапливаться. Скоро за нами придут».

- Они ничего не найдут. В подвале дверь незаметная. Найдут не скоро. И мы успеем. - Ответил ему второй, который был постарше...

… Мне что-то странное приснилось. Я вздрогнул и проснулся. От подступающего ужаса внезапно похолодел. Заставил себя успокоиться. Часы утикали за двенадцать часов ночи. И рядом со мною что - то собралось осуществиться.

Почти невозможно найти обыкновенные слова для тех восхитительных и страшных чувств, с которыми ожидаешь появления НЕСУЩЕСТВУЮЩЕГО. И собираешьсч победить его …

… Всего только надо было мне провести в здании одну бессонную ночь, подменяя запуганных сторожей, своею собственной Магией Неверия, освобождая «нечистое место» от возможных злобных духов.

В которых, впрочем, я ни на минуту и не поверил, поэтому посчитал телефонный звонок совместным розыгрышем моей секретарши Екатерины или ее подружек – ровесниц.

Так же, как никогда не верил в духов и демонов я и сейчас не верил им, но, следуя наставлениям друга Ала, единственного в этом, негостеприимном для приезжих городе, друга, согласился на предложение Руководителя Работников Соцзащиты и признавался себе самому и радовался созданию ими, моими первыми клиентами, для меня - Первоначальной Магической Репутации...

- Как Брут. – Подумал зачем - то я. – Стоять вокруг гроба не три ночи, атолько одну. Надеялся на лучшее и на удачу и бедный Хома Брут в гоголевском «Вие».

Пробило Полночь. Упоминание об ужасах Гоголя представилось мне настолько зловещим, что даже и не доверяя ему внутри собственной души, я передернул зябко плечами, придвинул настольную лампу, постарался отвлечься книгой.

- Я не бывал в том подвале, где сжигались много и часто пенсионные дела - сообщал Алексей Х - ов. – Я только слышал от надежных людей, что предупрежденные заранее, в ночь перед прокурорской проверкой, доверенные работники собеса сожгли в нем большой объем фальшивых пенсионных дел.

Заинтересованного моим изданием читателя я попрошу прочитать мою статью:«Мадам Чичиковы в У - овске» или «Почему к нам не едет ревизор?»

Остальные могут мне поверить, что мошенничество соцзащиты в особенно крупных размерах, проверкой прокуратуры не подтвердилось. Расхитительницы натерпелись большого страху, да страхом - то, только и отделались.

Затем это время прошло. И никого больше не стали интересовать неполученные детские деньги или неполучаемые пенсии по потере кормильцев. И выросли обкраденные социальной защитой дети.

И плакали они. И курился, клубился над свежим пеплом в подвале кружевной, горький дымок. И взывал он к справедливости...

Есть вещи, - продолжал Алексей, - наполненные такой обычной, обыкновенной жестокостью, в провинциальной нашей жизни, среди которой мы постоянно живем, что описать их обычным литературным письмом невозможно.

Теряются в пространствах плоского листа ужасы. Их не выдерживает обычный эпистолярный стиль.

...Вокруг меня что – то изменилось. И я не понимал: похолодало или потемнело. Я посмотрел на обложку. Не узнал в собственных руках книгу, выкупленную на дешевой распродаже. Вместо обыкновенного детектива я видел книгу – расследование, не доверять которой не мог.

Внутри темноты и ночи мне показалось, что каждое слово здесь не вымысел, а правда. Здесь я вздохнул. От чтения оторвался. Но чтение, как сам процесс, не торопилось отпускать меня.

Внутри огромного темного здания, наполненного непонятной ночной жизнью, не страшно было мне, но чересчур уж волнительно. И полз вдоль по спине, пробирался от живота вверх томительный знобкий холод, предвестник всех неприятностей и событий, которые могли бы случиться со мной.

И с небольшим опозданием я понял, что не выставлял сегодня вечером чашечку с молоком для домового, привлекая небольшого домашнего Духа себе в помощники для постепенного выделения Домашним Духом из чашечки приятных запахов постепенного молочно – кислого сбраживания, которые возвращали атмосферу Дома к домашнему уюту. И успокаивали её.

- Я никогда – никогда больше … - поклялся сам себе я, - не буду ошибаться… - И отложил в сторону занимательное чтение. Я оценил автора, как неплохого беллетриста. Его позиция, свалившая в кучу самые разные, абсолютно между собой несвязанные вещи и дела переставала вдруг меня интересовать.

… Я еду в деревню, в гости, на охоту. – Старательно мечтал я. - И утренний автобус, в моих мечтах, уже вез меня к Егорычу.

И пусть я убегал от себя, от судьбы, от разных несложившихся дел, но был счастлив.

И доволен был уже Егорыч, который всю зиму скучал в одиночестве, был рад мне и другим гостям, и угощал их местными историями, домашним квасом, похожим на брагу и прелестями рассказов о зимней охоте и рыбалке.

И пусть я небольшой знаток охоты, я любил бывать «у Егорыча». И жаль, что в последнее время я старика забыл.

С такими мыслями я мысленно уже поднялся домой на лифте поднялся, вошел в квартиру, услышал звонок...

Меня звали и ждали, была для меня приготовлена новая, интересная работа.

… Не таял снег, закрывая впадины глаз, ложился пухом, удлинял ресницы. И замораживал постепенно тело, превращал его в холодный мрамор скульптуры. –Посередине моей собственной мечты, такой успокоительной в чужой, враждебной тишине ночного здания наполнили вдруг меня ЧУЖИЕ мысли и ощущения.

...И редкостного умения и опыта знаток ходил, разминая свежий снег вокруг, искал удачные ракурсы съемки. Он был умелым фотографом с художественной жилкой, этот специалист, так хорошо понимающий красоту не живого, а мёртвого тела...

Лежала неизвестная мне партизанка, выворачивая неловко голову: замороженная, юная, мертвая.

И клубился клубился в сторонке дымок, легкий, незаметный, синий...

...Каратели подожгли сарай. Большой и просторный он был сейчас забит брусьями и плотно набит людьми. Пламя занялось сухим деревом сразу, горело на солнце незаметным, бездымным, пламенем.

Лизало пересохшие бревна, поднималось наверх, игралось. И лучше бы никому не услышать тех стонов, криков, воплей, которые слились в протяжный многоголосый вой из многих человечьих, пересыхающих в невыносимом жару глоток...

Никто людей не услышал, не спас, не помог. Каратели и полицаи, они ведь не́люди.

Мирно гудело пламя, догорал старый амбар.

Курился, курился над пеплом сгоревшего, вместе с людьми, амбара дымок: легкий, незаметный, синий...

Большими, длинными прыжками бежал от погони, старался прорваться к лесу. Не стрелял, в пистолете оставался последний патрон.

За ним гнались каратели. И тоже не стреляла. Все знали: партизана необходимо взять живым.

И все-таки, загнанным охотой оленем, он убегал, находил новые силы. И мог бы спастись, наверное, но кто –то из полицаев оказался нетерпеливым.

Он выстрелил, попал удачно, и загнанный погоней беглец упал. Лежал неподвижно. Уже не страдал и не дышал. И только туман, голубой и легкий. Или синий?...

Все клубился вокруг тела, так точно чего - то ожидал...

Преследователи подошли, но не близко, мертвое тело рассматривали издали, меткого стрелка не хвалили.

- Никуда бы этот п… от нас не делся. Лес редкий, он бы от нас не ушел. А взяли бы живым, еще бы пригодился. И допросить его смогли бы. Или повесить для науки или острастки другим...

Сумерки сгущались. Снег падал на мертвеца, не таял, оставался смёрзшимися снежными грудками на кистях рук и лице.

Он был один в этом редком, молодом лесу. Лежал у самой опушки. И тот туман, что голубым дымом клубился вокруг мертвеца, темнел и густел на глазах.

Мертвый партизан был никому не нужен. Части полицаев и каратели ушли.

Мертвое тело лежало и застывало на холодном, выдувающем душу, ветру.

Никто не увидел, как в обступающей вокруг, мучительной, берущей за душу и рвущей грудь тишине и морозной темноте, вдруг начинало что - то непонятное происходить...

Туман густел, застывал каплями, осаживался на голову, грудь, руки и плечи покойника, темнел густой изморосью на лице. Никто не увидел, откуда и как появились судороги и стали рвать тело покойника. Они раз за разом выворачивали беспомощное тело, били его, швыряли на снег. Творилась тяжкая работа.

И встал на четвереньки, потом на ноги, ожил бывший мертвец. Он не почувствовал боли и холода, но почему - то наклонился и подобрал свою шапку. Он отряхнул ее и натянул на голову. А потом, также бездумно и без понимания, он отыскал свой, далеко в сторону, отлетевший пистолет.

И пошел в глубину леса, походкой неуклюжей и валкой. Не знало создание зачем и куда идет, кого разыскивает, чего хочет.

...Но знала за него земля русская и создавала его, как оружие возмездия и отмщения с одной правильной целью: найти соратников и других партизан, найти врагов, сражаться, мстить ...

… Я вновь ехал на вызов в Департамент, не понимал уже нахожусь ли я в реальности или внутри чужой иллюзии, но читал свежий альманах «Сибирский Дом Оружия», и думал о том, что местный писатель Алексей Хра - ов талантлив и хорош.

Я рад был читать его авторские вещи. И, иногда, он меня удивлял. Совсем недавно его мировоззрению пришлось бы тяжко. И он бы не смог напечатать мистико – демонический триллер «Черный партизан».

Но читать его мне было интересно. В своих вещах Алексей бывал часто прав. Земля, на которой построен наш город, только в последнее столетие испытала столько потрясений и войн, что не понятно, как по ней легко и не задумываясь теперь ходить...

На каждом метре улиц, парков, скверов, городских площадей в какое - то время обязательно страдало, пусть незаметное или даже нечеловеческое, но живое существо.

И мы не задумываемся, просто, но если бы все страдания возможно было объединить в общей независимой памяти и боли, то какой бы мощный вызов о справедливости вдруг получили бы мы все. И испугались бы.

Или не знали, бы что с ним делать. Не понимал я, почему так тяжело становится вдруг дышать, откуда сгущаются черные тени, что за неведомая тяжелая сила хватает меня и рвет на части. Я ничего не мог поделать и не умел защититься. Только смотрел, как …

… Екатерина летела на меня большой растопыренной лягушкой. Я видел, как она вываливалась следом за мной в то самое полукруглое окно этажа соцзащиты...

И лишь немного не задевая головой за витраж. В моем первоначальном через тоже стекло полете, окно, разбитое предварительно мной. Она выпадала из окна второго этажа, непроизвольно и суматошно дрыгая всеми своими лапками.

Захватывало дыхание. И лишь потом приходила боль. Девушка: мягкой грудью, бедром, животом, легла на меня точно и припечатала силой инерции, окончательно выбивая из меня дух.

...Шло время … Оно ничего не изменяло в моем общем болезненном состоянии. Потому что болели руки, грудь, все тело, кружилась и пухла от боли бедная моя голова...

И в тот же момент я понимал, что жив. Не мог еще взвесить: пока еще жив, уже жив. Или спасся и выжил окончательно.

Пытался приподнять голову и застонал, не умея дышать. С тяжелым телом девушки, моей секретарши на моей собственной груди, возвратиться к жизни оказалось невозможным.

И некоторые мгновения рассматривал я темное небо, звезды над головой. Потом Екатерина пошевелилась.

Мои частные записки, на тот момент начинающего и очень неопытного полтергейстера не претендуют на охват событий и полную опись эмоций, которые владели мною в решающие моменты, которые случались со мной в периоды осознания и выбора мною своего нелегкого пути...

Екатерина приходила в сознание и постепенно сползала с меня. Я начинал шевелиться. Изгнавшее нас здание с наполовину распахнутым, наполовину выбитым переплётом французского полукруглого окна, стояло рядом, независимое и недоступное.

Я до сих пор горжусь, что нашел в себе смелости подниматься вновь на второй этаж. Невидимые прочные узы связали вдруг меня с Екатериной, которая в моём подвиге - поиске полтергейста меня не покинула...

Мы поднимались, поддерживая друг друга, явились в приемную. И обнаруживали ее пустой, обыкновенной, темной. Обследовал Помещение и ждал Продолжения Постороннего Демонического Вмешательства.

И помнил, каждой клеткой своего тела помнил, как появился неукротимый и злобный Демон, потребовал Отмщения и Справедливости. Насколько же он был силён!

Как много и часто его питали своими мыслями об обязательном отмщении все незаконно обижаемые в зданиях Областной Социальной Защиты пенсионеры, просители и другие убогие.

Моя защита оказалась сломленной. Я сам задыхался под властью злобного Демона и видел печальный свой конец. Последние мысли были неясными и спутанными.

Они и привели сюда Екатерину. Девушка следила за мной весь вечер, никогда не признаваясь в своих истинных чувствах.

Уютная, плотная и мягкая, похожая на ухоженного плюшевого медвежонка, она бесстрашно вступила под своды Департамента и в бой, в ответ на мой Последний Призыв!

В наших мыслях и совместных чувствах наших душ не было незаконно обиженных пенсионеров. И к социальным благам, которыми произвольно одаряют, а чаще лишают тех, неудобных и малоимущих пенсионеров, работники социальной защиты населения, мы тоже не имели никакого отношения.

Лишь только поэтому чудовище от нас отступилось.

...Я шел провожать домой Екатерину пустыми улицами ночного города, в который медленно и неохотно собирался подойти рассвет. Не чувствовал ни ветра, ни холода, думал, что мужская гордость прямо запрещает, и я никогда не расскажу этой милой девушке о том месте, которое заняла она теперь в моей жизни и судьбе.

Единственное окно горело посередине сплошной квадратной стены огромного современного здания. Екатерину ждал ее влиятельный отец...

И прижимаясь ко мне, вздрагивая от треска шальной и запоздавшей пиротехнически – пулеметной очереди, девушка тихо прошептала:

- Я папе скажу, что я сегодня на дискотеке была. Другим объяснениям он всё равно не поверит. – Она побежала, прихрамывая, к своему подъезду. И выстрелила, гулко захлопываясь, тяжелая металлическая дверь.

Хромал и я, приближаясь к собственному дому. Добрался до подъезда, затем попал в квартиру, отмылся и съел бутерброд, лег спать.

Был на рассвете разбужен телефонным звонком с Благодарностью от Имени Главного Руководителя и Председателя Департамента За Своевременные и Грамотные Действия. И обещанием солидного гонорара.

Съел еще один бутерброд с чаем и снова лег спать.

Часа через два был разбужен телефонным тревожным звонком, который сообщал мне, что Демон, называющий себя Демоном Справедливости, благополучно изгнанный мною из Департамента Ул - Овского Областного Подчинения, сейчас появился, обосновался и вновь шалит в За - яжском Комитете Социальной защиты…

Глава четвёртая. Я - Легенд Созидатель...

========== Часть четвёртая. Я - Легенд Созидатель... (Хроники полтергейста и полтергейстера). ==========

Комментарий и очень короткое предисловие к Части четвёртой: "Я - Легенд Созидатель"... (Хроники полтергейста и полтергейстера).

1. ...Нелегко и непросто выковать Демона Справедивости...

2. ...Этапы Большого Пути.

Я - ЛЕГЕНД СОЗИДАТЕЛЬ …

... Жизнь даётся один раз. И прожить её нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы...

Вместо эпиграфа... По Н. Островскому, Писателю, Герою и Рыцарю Революции...

...Одинокий Герой стоял на краю Мироздания...

Это был Достойный Герой и вполне завершенное Мироздание...

Не совершенное, конечно же, нет, но кто неразумный в наши беспокойные дни мечтает о совершенстве, спокойном и окончательно состоявшемся...

- Покой нам только снился, - сказал однажды задумчивый поэт. Его в те моменты мало, кто оценил и понял...

...Покойное существование Мирозданию снилось часто, собственное, а также для обитателей, что жили внутри него. Но снилось только лишь...

В реальности дела обстояли сложно. Настолько, насколько всегда и при любом порядке Мироустройства находятся недовольные.

И протестанты, которые бузят, не соглашаясь ни с чем.

Вполне Завершенное Мироздание было, конечно же, и образованным. И знало про те обязательные десять процентов авантюристов, оформленных или скрытых, которые существуют в любом обществе, присутствуют постоянно. И мутят воду. И бузят!

Они возмущаются от любых перемен, не просто отвергают наиболее неудачные реформы или те, которые только кажутся им такими, но и, подчиняясь собственному неугомонному характеру, поднимают свои голоса до критики, в любом случае любым переменам противодействуя.

А Мироздание так бы любило покой...

...Лежала на видном месте «Книга жалоб и предложений». Не где - то в простом магазине лежала. В самой Главной и Общественной Приемной областной Администрации, которая нынче все больше тяготеет к названию Правительства Области.

Становится им. И правит, доводя Законы, Циркуляры, Указания из Центра на места: районные, периферические, отдаленные.

Приемная называлась общественной. И общество, по избранным дням, здесь собиралось разное, большею частью несогласное...

7 - го декабря стояла в прихожей Общественной Приемной женщина средних лет и восстанавливала справедливость.

Была зима. И женщина была одета прилично и тепло. В рыночный ширпотреб, который не приспособлен к холодным нашим русским зимам, а также к нуждам и внешнему виду женщин определенного зрелого, почти бальзаковского, возраста.

Женщина добивалась возвращения Памяти...

В виде надгробия для своего старшего брата, который воевал и был Ветераном Войны. Но почему – то порядочного погребения так и не получил.

Женщина увлекалась, рассказывала свои мысли. И чувствовала, что получается, получался из ее рассказа интересный репортаж.

«Без вести прожившие» был должен называться очерк о Ветеране и Памяти о нем...

Есть память о людях, пропавших безвестно на войне. И общим памятником «Неизвестному Солдату» называется и почитается государством и обществом их Великая трагедия.

Женщина горячилась, рассказывая о том, как долго и без пользы она ходила в Администрацию области, просила помощи, доказывала права́.

И необыкновенно хорошела, поэтому. И если бы сегодня легкая промышленность хотела бы или умела бы подчеркивать привлекательную женственность женщин в возрасте за ..., то была бы посетительница Общественной Приемной потрясающе и необыкновенно привлекательна.

Но в женщин бальзаковского возраста не верит нынче никто. И в первую очередь они сами, если не занимают начальственных мест или не существуют внутри индустрии красоты, или не бывают пристроены при власти...

Тогда они остаются ухоженными женщинами, или ими остаться стараются...

А брат нынешней Просительницы из Приемной вернулся с войны, прожил и умер. Из - за отсутствия нужной справки лишился прав на положенное погребение с памятником то ли из мраморной крошки, то ли из базальтового порошка, но чересчур дорогим для обыкновеной покупки при общих доходах, нуждах и затратах обычной семьи.

Моя собеседница ВОССТАНАВЛИВАЛА СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Или добивалась ее, или просила о ней, что, в общем - то было одной и той же просьбой – не забывать...

...Одинокий Путник и Рыцарь стоял на Краю Мироздания. Это был истраченный событиями собственной жизни Путник и мало совершенное Мироздание. Но ведь и Рыцарем тоже оставался он, этот Неизвестный Путник...

Не то, чтобы Здание этого Мира получалось неуютным или плохим, скорее, не до конца обустроенным. От Сотворения Мира прошло достаточное количество событий и лет. Но есть в любом совместном и общем проживании, есть чердаки, и подвалы, и много разных других углов, где скапливается общий мусор различных прожитых лет и пережитых поступков...

...Итак, они повстречались. В «походах и боях», умудренный жизнью Рыцарь пришел на Край Мироздания, назвать совершенным которое никак не поднимается язык. Но и совсем никудышным никогда не бывало оно, это забытое всеми богами Мироздание...

Стояли в сторонке на краю, стремились оставаться незамеченными, активно присматривались друг к другу, имея определенный опыт, событий не ускоряли, в проблемы и сложности не влезали, присматривались. И что - то важное друг о друге старательно понимали они, Путник и Мироздание...

...Сидел в Общественной Приемной посетитель возрастом далеко за тридцать лет. И волновался незаметно для окружающих, и для себя. Поэтому незаметно заговорил, разговорился о своих действиях тоже...

Он переписывался с Президентом. Ему отправлял послания по Интернету. И получал ответы!

Его борения происходили удачно, на самом высоком общественном уровне.

Он контролировал ситуацию, знал законы, уличал в недостатках. Сейчас ожидал приема и решения Общественной Комиссии...

И получал Жилищную Субсидию в размере достаточном, чтобы оставаясь безработным, иметь возможность оплачивать двухкомнатную квартиру, а не вылетать из неё по решению суда из - за долгов по ЖКУ. Он не накапливал ненужных долгов по жилищно - коммунальным услугам.

...Жизнь, отданная борьбе, сохраняла за борцом право на проживание в двухкомнатной квартире без выселения или переселения в наиболее худшее по качеству жилье и хозяину и его семье.

...А лишь недавно мы всем нашим народом и вместе боролись за высокие цели! И повторяли вслед за Павлом Корчагиным и Николаем Островским, как правильно надо отдавать жизнь свободе и борьбе!

Одинокий Рыцарь, он стоял у края Мироздания. Не делал первого собственного шага, не потому, что опасался. А только лишь потому, что многое знал...

И напряженно лежало, раскидываясь перед ним, Мироздание. И знало многое о повадках Одиноких, тем более Героев...

...Как те декабристы Герцена, Посетители Правительственной Приемной, в основе своей, далеки от народа. Народ наш живет собственную жизнь. Пытается «договориться», если его обижают. И мало, когда залезает в конфликт.

Лежит журнал с надписью «Для жалоб и предложений». Не в магазине или в аптеке где - то, на ящике фанерном для заявлений и обращений с прорезанным щелявым верхом лежит. В самой Приемной Администрации лежит!

И говорит со мною языком жалобных просьб людей обиженных или отчаявшихся.Тех, кого, как Христа, не обошла в их судьбе горькая чаша обид и невозможностей...

Не хочется принимать, а надо пить...

...Просят жалобщики вернуть кадетов и их училище, сохранить музыкальную школу, не закрывать...

Собираются всей группой обиженных вместе и просят не выселять из гостиницы. А также не выбрасывать из жилища на улицу среди зимы.

Под гнетом тяжелым, но развивается или собирается из одиночества по группам вместе, или востанавливается, начинаясь, как от печки, из провинции, погибшая было в глобальных поворотах, общественная жизнь страны...

Ищу единомышленников, соратников, мне говорили страницы «Книги Жалоб и Предложений», разговаривали Языком Обращений, так как всегда говорят они, становясь в зависимости от воли и желания Обратившегося посетителя и человека, то просьбой о помощи, то воплем о помиловании, отчаянным, последней надеждой...

Записи в книге для посетителей при Областной Администрации в Общественной Приемной закончились неожиданным выговором:

- А почему это Администрация Правительства области не отвечает, что незаконно в принципе, на обращения и жалобы обыкновенных людей?

Я вспоминала. Это верно. Случилось и мне обратиться в Общественную Приемную. Ответа на письмо долго ждала. Потом подошла, сидела в Приемной, в очереди. Посреди приема объяснили что, что ждать ответа или отказа бесполезно. Мое письмо рассмотрено...

И всё...

Опять на словах приветы передаем!

...Как много Путников появляется, проходит мимо, рассматривая посторонними

взглядами мироустройство, - изучало Мироздание, присматривалось к одинокому Рыцарю, застывшему на краю – И пусть они проходят мимо, оставаясь такими же посторонними, не вмешиваясь в мои обычные дела. - Решало вконец уставшее Мироздание...

И Рыцарь стоял неподвижно, оставаясь Прохожим опытным, он знал как легко в новом месте складываются Списки Приоритетов и появляются обиженные, которых необходимо оберегать, спасать и защищать. И восстанавливать Справедливость, привнося ее в мир на острие копья, меча, кинжала.

И восстанавливать законы, порушенные одним действием Мироздания, следить, чтобы не получилось перевеса и одна группа чуть раньше обиженных не начала с его помощью вдруг притеснять другую группу...

А Рыцарь был не стар. Он только устал. И, проходя науку Построения Сюжета Фэнтези, примерно так же, как изучал он в юности «науки страсти нежной», он понимал к середине собственного возраста, что справедливые его поступки случайны, мимолетны, зависят от нечаянных симпатий и случайных антипатий.

К всеобщим Торжествам Справедивости и Равенства не приведут.

- Алло, я говорю с Вами по «Справедливому телефону?» - Звучал голос в

телефонной трубке. – Вы можете мне помочь?

- Мы постараемся, - ответил голос «оттуда», то есть, из телефона. – Поймем ситуацию и перезвоним Вам.

Что Справедливость бывает выборочной, я понимала позже, недели на две. А телефон молчал. Но в прессе и местном телевидении продолжалась реклама «Справедливого телефона».

- Это не просто рекламная акция, необходимая для продвижения наших кандидатов к Вам в депутаты. Это еще и реальная помощь Вам. - Звучал девиз в рекламе "Справедливого телефона". А в жизни всё получалось наоборот...

Для некоторых местных организаций глобальное слово «Справедливость» есть понятие локальное и хорошо приспособленное к условиям местным. Из двух вопросов взыскующих о помощи, не решен был даже маленький, доступный, ни один...

Поэтому молчит основная масса обывателя, устраивается, как получается, решает свои собственные дела. И не превращается в общественно – полезный народ с общественно – хорошими поступками и их право – положительными традициями.

Живет, как есть...

... Одинокий Герой все так же стоял, размышляя, на краю отдаленного Мироздания. Это был храбрый герой. И достаточно цивилизованное Мироздание.

И третья сила затаилась в кустах у обочины. Униженные, обиженые и оскорбленные, в овраге давно поджидали его. Не обязательно этого Героя. Любого проходящего Путника с желаниями разумно переустроить Мир.

Собравшись тесной группой или, залегая по кустам в одиночестве, они надеялись на Великий инстинкт Запечатления (то есть импритинга, когда новорожденный гусёнок, что видит впервые после вылупления из яйца, то и принимает за мать, хоть подушку, хоть грелку. И следует за нею всегда...), который не позволит Герою, первыми осторожными шагами вступающему в новое для него Мироздание, пройти мимо пострадавших и не поднять их с земли и пола, не защитить.

А, значит, ожидается заваривание новой каши. И есть возможность перевариться в ней, с возможным превращением жизни к лучшему, которая нынче уж очень невыносима, беспросветна и тяжела.

Отважные Борцы за Права и Достоинства выковываются постепенно из обыкновенных людей. Через несчастья, просительство и осторожные уклончивые обещания Администраторов облеченных и властных, поэтому облегченых от простого человеческого участия к потерпевшим, администраторов, которые уволены от желания помочь простым, попавшим в беду людям и любую ситуацию, не решая, мгновенно затормозят...

...И это – основной закон существования в провинции. Нет, переписка с потерпевшим будет, фиктивные акты создадутся и помощь во спасение будет пообещана тоже.

Уклончивая, она никого не поддержит и не спасет. И пусть минует чаша с горем любого из городских и областных обывателей, обыкновенных и порядочных людей: от пожара и выселения, крупного кредита или поручительства за него, голода и наводнения, так же, как и любых высказываний «против» стороны местных администраций и разного уровня властей...

Тяжел «крестный путь ходоков за правдой» по коридорам прошений у разных видов Власти. И бесконечность может продолжаться он.

Напряженное ожидание густело на краю Мироздания. И знал наперед, предчувствовал Главный Герой, что с первым его шагом с края в глубину Мироздания, набросится на него толпа просителей, навяжет собственные воли, привяжет клубком обязательств и чужих страстей.

Таков основной закон существования Главного Героя в фэнтези. Он должен быть неустроенным в своем основном существовании и может провалиться, однажды, в ДРУГОЙ МИР, найти там немедленно себе попутчиков или обиженных спутников.

И, разрешая их личные, порой и дикие проблемы, обязан вернуть молодого оборотня его волчице, то есть мамаше, и научить летать еще неокрыленного испытаниями жизни дракончика.

...И далее, любую книгу фэнтези, пожалуйста, открывайте и посмотрите...

А Рыцарь устал...

...Устала от постоянных и неприятных событий в своей жизни женщина средних лет. Ее бытие в последние несколько лет спокойными событиями не назовешь.

Она бы никогда не занималась политикой собственного выживания. Но прав был великий Ульянов - Ленин, когда говорил и писал, что если Вы не занимаетесь политикой, то однажды политика придет и займётся Вами...

Создалась особая политика выживания против нее, проявилась, вплотную занялась ею...

Пока бедная женщина никакой политикой не занялась, просто жила...

...Седьмой этаж обычного блочного дома – место чрезвычайно высокое, если вылететь из него и падать головою вниз.

Соседи затеяли что - то. Они появились внутри обыкновенной трехкомнатной квартиры недавно. Давно район «Авиастроителей», который называется обитателями его - Новый Город оказался состоящим из койко – мест общежития и семейных общежитий – малосемеек.

- Квартирный вопрос, - сообщил нам М. Булгаков, - испортил сильно людей. Но только в том случае, если жилья у них не имеется и шансов получить его тоже никаких.

Поэтому соседи пили сначала чай на кухне, потом то, что крепче чая, потом собрались вместе, пошли соседку убивать.

Семьей из шести человек, в составе которой, были крепкие мужчины и пьяные женщины.

...Как гулкое эхо отзывалось в колодце из высоких многоквартирных домов, как отсвечивали посеребренные луной слепые стекла и скаты крыши, а будущая жертва кричала:

- На помощь! Спасите! – а эхо металось внутри девятиэтажек, абсолютно

равнодушное ко всему, кроме собственного ответа на звуки протяжных криков...

- Кого изнасиловали? – Спросили двое. В бронежилетах, из наряда ПДД. Смотрели на место происшествия деловито, такая у них была работа. Успели они, жертву спасли...

- Мы все равно убьем тебя, - ей обещали соседи. – Старались дальше. Из дальней деревни родственницу, психически расторможенную и больную, как важное подкрепление привезли.

Вышибли дверь. И в комнату, где женщина пыталась укрыться, и входную. И били, потому что вся квартира трехкомнатная была новым соседям нужна.

И перечень травм головы и сотрясений мозга оказался обширным. Лечащий врач качал головою. Правоохранительные органы не вмешивались.

- За одного битого в России всегда двух небитых дают. - Моя Героиня рассказывает:

Знакомлюсь с мужчиной если. И нравится мне он. Переходит ко мне жить.

То долго мужчина не выдерживает. Угнетают его психику мысли о том, что спит он в постели со мной рядом, беззащитный, а дверь входная открыта настежь. И в комнату мою дверь не запирается тоже. Ветер гуляет свободно, ни одного замка нигде нет.

А нас, влюблённых и спящих, охраняют от злобных поступков других людей не стены и двери, замки или крыша, а то невидимое, но четкое исполнение законов, которе охраняет от вторжений и побоев любую человеческую личность и собственность, согласно уголовному и гражданскому законодательству. И Конституции РФ.

И не выдерживает мужчина ночей «свободной любви», скрывается под защиту других замков и собственной двери.

Женская психика, оказывается, крепче.

- Как только меня еще раз избили, - продолжает рассказ моя собеседница, - и врач предложил в больницу лечь, я на последние деньги замок в дверь вставила, ключи собрала и отвезла в Приемную Губернатора Области.

Расписку за них, за ключи, взяла.Теперь живу, охраняемая Знанием Губернатора о моей печальной ситуации и обо мне тоже...

Обидчики мои растерялись. Не знаю, притихли они или смирились, что им меня непросто убить. - Моя собеседница улыбается. – За время побоев она потеряла все иллюзии и что - то новое приобрела.

Теперь может сделать рукописное замечание в Общественную Приемную Губернатора. И записать в «Книге жалоб и предложений», что Правительство области нарушает наши обыкновенные, но гражданские права, отказываясь ежедневно регистрировать обращения граждан – посетителей.

И остается, наше, областное правительство, единственной организацией в области, которая открыто и неконституционно пренебрегает этим.

Так получаются Народные Героини. Из той необходимости, которая случайно упадает, вываливается на них, как Жанна Д Арк, так и Алевтина Витальевна собрала вокруг себя основные непокоренные законы и старательно восстанавливает Справедливость, спасая от этой тяжкой участи всех нас, остальных.

Права Человека защищать ежедневная и кропотливая работа. Особенно, в условиях провинциально –усредненного, от жизни общественной удаленного, поэтому в жизни каждого жителя, постоянного и беспредельного умаления прав гражданина...

Одинокий Герой еще немного постоял на краю Мироздания. Потом повернулся и пошел прочь.

Никто, так и не понял почему. И недовольные управлением, а так же и обиженные свидетели не знали почему, хоть и давно на проходящих, заезжих странников надеялись.

Обязанность у Рыцарей путешествующих есть такая: в повседневную жизнь чуждого мира вступая, затем врастая, отлавливают они первого встречного, допрашивают его с пристрастием, дальнейшую жизнь свою и поступки выстраивают согласно допроса и отчета свидетеля.

И горе остальным окружающим, если свидетелем Главному Герою заезжему попадётся особо обиженный или неадекватный местный Герой.

Восстановлением Культурной Жизни руками Культурного Героя назовут аналитики, они же литературные критики: пожары, наводнения, побои, горы развалин, окияны слез...

Особо удачной находкой Автора, новым словом писателя в жанре «Фэнтези» станет рассказ о последствиях Вторжения...

А мы - то, простые обыватели в каждом из таких миров своей маленькой жизнью не совершенно, а обычно, очень непросто и тяжело живем...

Глава пятая. Кто выдержит?...

=====Часть пятая. Кто выдержит?...======

КТО ВЫДЕРЖИТ… Из цикла "Хроники полтергейста и полтергейстера". «Жизнь – штука вредная, никто не выдерживает, все умирают». Настольная книга мудрых мыслей и афоризмов пси - феномена. Вместо эпиграфа... Журналистка сидела в моем офисе, в кресле для гостей и посетителей свободно. Напрягался и нервничал я. Не оттого, что меня волновали ее колени, безукоризненные и гладкие, затянутые туго в дорогие колготки, в лайкру и эластан. И не смущала меня ее мини - юбка, точнее макси - пояс, если так называется, деталь женского туалета, открывающая взглядам длину бесконечно - совершенных ног... Моя секретарша Екатерина системно и настойчиво приучала меня к новому, современному и молодежному стилю одежды, постоянно экспериментировала, демонстрировала многия изыскания моды на себе. Я вздыхал, иногда, считал себя старомодным, а часто, устаревшим, абстрагировался, дифференцировался, привыкал и терпел... А сейчас чувствовал себя подготовленным, и не особенно отвлекался на посторонние незначительные мелочи. Больше раздражал диктофон, настырно засунутый корреспонденткою мне под нос. Общаться не хотелось, хотелось работать. А посетительницу хотелось спихнуть Екатерине. Моя секретарша истории рассказывать умеет и любит. Ее и слушают охотно. То, что история к делу не относится, не отвлекает от рассказа почти никого... Я жду. Как только Екатерина получит свой диплом, я сделаю ее помощницей по связям с общественностью и полностью свалю с себя эти нудные обязанности. Но Катерины пока в офисе не было. Подозреваю, что девушка серьезно путает слова «сэйл» и «сэйшн», оживает во время распродаж и праздничных скидок и проводит все мыслимое время, свободное и рабочее, в магазинах. Перед праздниками Екатерина появляется на работе, иногда, балует меня бутербродом или чашкою кофе из новой, невообразимой, дорогой модной кофемолки, совмещённой, в случае нашего бренда, и с кофеваркой тоже... И исчезает вновь... Я не умел красиво рассказывать, особенно о себе самом, сидел и собой был недоволен. Работа полтергейстера необходима нашим гражданам. Она защищает их от мира духов и нереалов. Не все подробности моей работы гражданам знать обязательно. В любой профессии есть сложности, хитрости и профессиональные секреты. Отказываться от интервью у меня тоже повода не было. Не совсем потому, что журналистка была молодая. И даже хорошенькая. Ее статья собиралась быть проблемной и ознакомительной, именно по тематике моей работы, а, значит, нужной тем немногим людям, кто от вмешательства злых сил, в свою жизнь пострадал, и тем, остальным жителям города, которые живут спокойно... Пока спокойно, но могут быть злобными духами, потревожены и испуганы. Связные мысли в голову не приходили. Я злился и опаздывал на заказ и на срочный выезд, поэтому пригласил корреспондентку прокатиться со мной, посмотреть на события моей работы полтергейстера собственными глазами. Девушка немедленно согласилась, но не убрала, не спрятала диктофон, а предложила ехать вместе и на редакционной машине, которая ожидала ее рядом. К машине был добавлен еще и водитель... Их «Соболек» был хорош. Не взвешивая «за» или «против», я предложил рвануть по бездорожью. И молодежь меня поддержала. Она не обратила внимания на мои вводные и устные инструкции. Но стала переглядываться и ежиться, как только исчез свет и белый день, появились тени, сгустились, начали клубиться, эвоковать (вариация призыва при прохождении срочным путём между тенями и под пространством. Фантастика. В реальной жизни не бывает. Термин парапсихологии) и призывать. Мы мчали коротким путем, через пси - нереальные подпространства, и я напомнил еще раз основные правила и технику безопасности: Не опускать стекла, не открывать двери, не открываться психологически самим и не высовываться, думать о хорошем и обязательно надеяться на лучшее... Инферно не забирает уравновешенных людей. Девиз ада: «Оставь надежду…» Я отвлекался на повторные инструкции, перестал управлять процессами и должен был быть наказан. Машина свалилась с туманной горы, ушла в пике, зависла, потом завертелась штопором. - Держи руль крепко! – Заорал я водителю бешено... - Потеряешь управление - не выберемся, сгинем здесь! Я лихорадочно искал путеводную звезду. Не успевал испугаться, что перед праздниками все звезды разобрали по домам родители для украшения елок и счастья своих малышей. Затем нашел, перевел в кольцо на пальце свет и путеводный маршрут, затем удивился мерцанию знакомой, знаковой фигуры рядом с крупной звездой и объяснил дорогу встревоженному водителю. ...Затем мы приехали. Детский приют «Лесные зори» был расположен в глубине соснового бора. Мы вынырнули в лес, тишину сосновых лап, мирный шелест скользящего на землю снега. И я удивился, как же хороша бывает земля наша. И почувствовал, что мое восхищение разделяют и мои спутники тоже. В приюте пропал ребенок. Мальчик десяти неполных лет по имени Геннадий. Вокруг лесов шли топкие болота, воспитательницы беспокоились, и потому, вместе с обычным обращением о розыске пропавшего ребенка, они вызвали и меня. Я прошелся вокруг немного, не желая мучить «свою корреспондентку», утопающую в вязких сугробах и в снегу леса в своих сапожках на высоких каблуках. Картина происшествия была мне ясна, я зашел к директрисе и попросил позвать работников на общее собрание. Собрание началось, и я сказал коротко: - Я не спрашиваю, кто из вас сумел так возненавидеть мальчика, пусть нестандартного, по вашим понятиям глупого, наверняка педагогически запущенного, настолько, что в этом возрасте он не умел читать, считать, писать. Мальчик оказался талантлив в другой области, сумел за деревьями увидеть не только лес, но и лешего, вызвал его, ушел. И постарается не вернуться к вам больше. Он не понимает, зачем ему жить рядом с вами. Сначала я подозревал проклятие. Но не сошлась общая картина. И до проклятия, пожалуй, дело не дошло. Заклятие действует, если существует тесная связь - родственная, дружеская, любовная. Вы воспитывали мальчика системой запретов, оплеухами и нудным пренебрежением. И потеряли его, задолго до того, как он ушел от вас в лес и стал жить там, в лесу, у лешего. Я жалел их, неумных и неумелых воспитателей, понимал их беспокойство. Если мальчик исчезнет совсем, будет вестись расследование, появятся работники прокуратуры, милиция. Нарушится налаженная и спокойная жизнь всего приюта. Меня слушали внимательно, рекомендации запоминали и записывали, постепенно начинали надеяться мальчика вернуть и спасти. Я провел инструктаж, добавил вводные в их поступки, вместе с ЦУ (ценными указаниями) и другими инструкциями, обещал заехать через пару дней, проверить выполнение, встретиться лично с Хозяином, Лесным Дедушкой. Затем освободился и вышел к машине. - Едем? - Спросил у своей команды. Добавил, - возвращаться обходной дорогой по "шоссейке" будем или через Пси - пространства напрямик пойдем? - Обрадовался согласному желанию на возвращение обычной дорогой, сидел в свободном кресле оператора местного телевидения, рассматривал поля, луга, лесные полосы. Меня не радовали красоты природы, голова болела, устал я очень... Вдали показались пригороды. Приближались окраины города, затем показался и сам город. Туманный от рассеянной снежной пыли, голубой от выхлопов и газов машин, яркий от реклам и праздничных украшений, нарядный и украшенный ёлками, живыми и привезенными издалека, город приближался постепенно, успокаивал, будил воображение, впечатлял. Обратная дорога заняла у нас час и сорок минут времени. Окна офиса светили приветливо. Екатерина оказалась на месте, сидела, смотрела слайды. Девушка увидела меня, затем эскорт - сопровождение из "моей" журналистки. Две женщины изучили друг друга мгновенно и внимательно, и перешли к блиц - войне. Добавление мужчины - участника, нашего водителя, замученного событиями и усталого, обстановку разрядило. Екатерина переключилась на заботу и помощь. Я скрылся в кабинете, сидел в кресле. Журналистка просочилась следом за мной. Неприступная девушка стала растрепанной, уютной, милой. Смотрела с восхищением и обожанием. Я получил прилив вдохновения, решил поговорить. Я рассказал о работе, те тонкости, что не старался открывать никому. Корреспондентка слушала, торопливо записывала, удивлялась событиям и хорошела на глазах. Екатерина принесла чаю и бутербродов. Жизнь налаживалась. - Но если события развиваются так серьезно, - спрашивала «моя журналистка», то кто же обеспечивает политику сохранения и сдерживания различных "злых энергий"?... - Я скромно ответил: «Мы! Полтергейстеры!...» Полез за шкаф, достал большую карту города, развернул ее, закрепил на столе. - Я долгое время, - начинал свой рассказ я, - ошибочно думал о том, что события и проникновения полтергейста в город зависят от временных коридоров, пытался их выявить, подавить или хотя бы от дел людей максимально изолировать. Но невозможно разделить пространство и время. Мы существуем внутри этой связи. Теперь я составил, сейчас уточняю карту прорывов духов в наш мир. Добавляю подробности, могу делать прогнозы. - Гениально, - шептала мне журналистка и смотрела счастливыми, влажными отслез глазами. – Я назову свою статью «Ночной Дозор», начну с эпиграфа: «Нас ждут черные кони, что торопят нас, бьют нетерпеливыми копытами, зовут от родного крыльца. Мы ожидаем только командиров, их последних подтверждений и указаний. Разобраны маршруты, и черные соколы уже на руке, и гончие бьются в своре, выпрашивая охоту. Мы готовы, идем ночным дозором... - Дорогая моя, - отвечал я. - Я где - то уже читал про это. Реальность проще и прозаичнее. Ад прорывается там, где создают ему условия люди. И если на крыльце областной Администрации обычных просителей или посетителей хватают, им крутят руки и рвут одежду, держат на морозе часами или отправляют в отделение милиции, содержат там сутками и настаивают на обвинениях в убийствах и поедании собственных детей, то инферно остается довольным и рвется в наш мир очередным всплеском хаоса. Я расследовал события, говорил с посетителями, они клянутся, что невиновны и хотели только уйти по окончании бесполезного разговора. Я говорил с работниками Приемной Областной Администрации. Они - то и утверждают, что событий и вовсе не было. А время от времени обвиняют самих посетителей! В том, что они сами себя задержали. И сами же на собственное задержание вызвали для собственного ареста милицию. И все это произошло в попытке оклеветать невинную областную администрацию! А я выделяю штриховкой район вблизи здания Администрации, как район возможного и будущего прорыва вредоносных, злых сил. Моя карта рассказывает и предсказывает события, возможность их возникновения по районам города. И кризисными, и опасными становятся район размещения Областной социальной защиты, районные комитеты социальных защит тоже... В расположениях пенсионных фондов и их работе также много злостной виртуальности. Обычная детская больница становится опасна, если её главный врач не лечит своих маленьких пациентов, а увлеченно ремонтирует здание, сохраняет «евроремонт» лучше, чем здоровье детей, требует с родителей деньги за любую поломку и выписывает больных, детей, если родители вдруг несостоятельны. Событие реальное, больница районная, Ново - овская. Я всегда знаю больше, чем могу рассказать. Для одних историй пока еще не пришло их время. Другие надолго спрятаны под штемпелем строгой секретности. И Вы не сможете написать всего, кроме предупреждения обычным людям и необходимости им быть всегда человечными, собранными и бдительными. Мы распрощались с журналисткой, и я остался недоволен собой. Екатерина стучала по клавишам ноутбука. И бедный компьютер трещал и выл, не соглашаясь с ней. Девушка не понимала его проблем и моего недовольства. Она сердилась на меня... Я подошел к ней сзади, положил руки на плечи, погладил по спине, сказал: - Катюшка, ты заработалась сегодня, нужно больше отдыхать. Сегодня пятница и короткий день. У меня был тяжелый вызов, я отдохну в субботу. Быть может, мы наметим на воскресенье генеральное знакомство с твоими, нет, нашими будущими родителями. - Бег пальцев по клавишам и стон компьютера оборвался на половине звука. Девушка воспринимала и обдумывала. Я застонал мысленно. Моя головная боль не выдерживала яркого света, вдруг полыхнувшего в счастливых девичьих глазах. Екатерина всхлипнула, прижалась ко мне, закрыла глаза. Я целовал ее долго, тщательно, сосредоточенно и думал: - За шторами и жалюзи закрытого плотно окна злобно усмехается непокорное мне ИНФЕРНО...

Глава шестая. Каникулы с демоном...

Часть первая.

Каникулы с демоном...

(Хроники полтергейста и полтергейстера)...

Он страшно бледен был и худ…

М. Ю. Лермонтов. «Мцыри». Вместо эпиграфа...

Вот и пришли, вот и наступили жаркие летние дни, а у всех школьников обычные летние каникулы...

Мой племянник попросился у меня искупаться. Он ныл и плакал, он бассейн просил...

Задумался я и вспомнил!

Рядом с нами, в центре города располагался небольшой бассейн. Весь вымощенный разноцветный плиткой, с дельфинчиками и морскими разноцветными звёздами на дне, глубиной каждому невысокому ребёнку по пояс, бассейн вспоминался мне, как тёплый и уютный, прогретый июньским жарким солнцем и очень милый!

На весь сезон летних отпусков, почти на все лето, я получал племянника, и был скорее рад ему, чем возмущен или расстроен. Его родители получали свои каникулы, права и полную свободу. Родители мальчика могли ехать в отпуск или круиз.

Я летом не выезжаю из города и очень редко выхожу из дома. Считаю глупостью топтаться в трамваях собственного города, стоять вместе с трамваями на всех остановках, часами добираясь до пляжа.

И там вариться на солнце, иногда прополаскивая себя в теплой или мутной речной воде.

Мой племянник держался другого, собственного, мнения.

Купаться он любил. И накупал себя в небольшом городском бассейне, расположенном на центральной площади города. Мой племянник моментально подхватил простуду, которую я не сразу увидел, и заболевание, о котором я ничего не понял, непривычный к постоянному уходу за «мелкими» детьми.

Итак, совсем недавно, я получал от родителей здорового мальчишку. Я получил его летом и от родителей, получил временно, на весь сезон их родительских каникул, первых и единственных после рождения ребёнка, на весь сезон выпрошенных на работе летних отпусков.

А приобретал я вдруг, получается, больного ребёнка, который заболел, непонятно и стремительно. Вчера ещё мальчик бегал по улице около дома, носился по двору и по дому, а внутри дома, по комнатам, перемещался так стремительно, что немного мешал мне работать.

Но я смирялся и терпел. Летом у меня в работе наступает облегчение, те самые долгожданные каникулы, такой необходимый мне или вынужденный перерыв - застой.

Мои клиенты, которым так часто во все остальные сезоны года бывает нужен специалист по изгнанию духов и экзорцизму ( тоже изгнание духов! ), убегают в отпуск, улетают на Кипр, Крит, в Египет или на юг. Мои клиенты отдыхают от проблем и заставляют отдыхать меня тоже.

Мне летом в городе прекрасно отдыхается. Старый дом, оставшийся мне наследством от отца, а ему, моему отцу, доставшийся от деда, прекрасно отфильтровывает лишнее солнечное тепло и допускает внутрь комнат только приятные всему организму и телу, тепло и свежий воздух...

Рассказывать я должен, вести рассказ я могу, придерживаясь за последовательность и очередность событий.

Итак, почти на всё лето этого года я получил на воспитание племянника.

На время длинных летних каникул. Его родители уезжали отдыхать. Я оставался, потому что всегда работал без отпуска.

Могу сказать, что считаю глупостью, дальнюю дорогу и отдых в других странах тоже. Уходит в отпуск, отдыхает, мой постоянный секретарь и помощница - Екатерина.

Сижу в кресле, без кондиционера, в прохладе старинного дома, чей постоянный уют становится мне яснее ( или нужнее), как только дела перестают донимать.

Клиентов летом приходит мало. Не то, чтобы вдруг переставали случаться неестественные события, нет. Их происходит столько же, сколько во все другие сезоны.

Но люди летом перестают неприятные события замечать. Или стараются не обращать на них внимания.

Город пустеет, наполняются пляжи. Считаю медленное поджаривание собственного тела не глупостью, но эгоизмом. Не понимаю или не одобряю такой отдых, быть может, просто ленюсь…

Племянник мне не мешал. Потом заболел. Я так и не понял, отчего началась эта внезапная летняя болячка, и вызвал врача на дом.

И все пошло потом правильно или хорошо. Врач приходила в удобное для посещения время, меняла лекарства, выписывала таблетки новые, племянника одобряла и гладила, меня ободряла и успокаивала...

Дни шли за днями. Я узнавал некоторые, необязательные вещи о том, как трудно бывает родителю. Мой мальчик не жаловался, не капризничал.

Он сильно ослаб, не просыпался ночами и больше не плакал ночью, а к утру покрывался влажной испариной. И весь день потом понемногу и легонько потел.

Я начинал задумываться о непонятном мне и странном воспалении, что завелось внутри, у ребёнка в теле...

Подозревать такие события меня заставляла сама сущность моей работы. Найти неизвестное людям и вредоносное образование - полтергейста, заподозрить его, из жизни людей убрать!

Поэтому я пошёл с племянником на приём к Заведующей Детской Поликлиники.

Заведующая Участком приятной беседой меня уговорила и успокоила.

В пятницу вечером я вышел из ее кабинета спокойный и убаюканный доверчивой начальственной простотой, шел к выходу, свернул случайно и, очутившись нечаянно, в кабинете детского доврачебного осмотра, спросил, вспоминая эпизоды собственного болезненного детства, бланк направления для исследования крови.

И получил бланк направления на исследование Общего Анализа Крови!

Ощущая себя вампиром - неудачником или вампиром - начинающим, вписал в бланк исследования магическое слово "cito! ", что означало повеле́ние врача сделать анализ крови без очереди и очень быстро!

И, подделавши, таким образом, врачебное направление, придерживая племянника под мышкой, зашел в рядом случившуюся лабораторию, нужные анализы крови из пальчика там у племянника сдал.

Несчастье началось субботним утром. Я должен был бы поблагодарить ту пожилую медсестру, которая выписывала мне постоянные направления на анализы по моей инициативе или личной просьбе, а так же, как прояснялось сейчас, в отсутствие правильного или же вообще какого - нибудь лечения от нашего общего заслуженного и очень дружелюбного врача. И сдача крови оставалась единственным нашим лечением...

Итак я ворчал, но шел, в пятницу вечером, послушно отдавал маленький детский пальчик для болезненного укола. Мальчик вздрагивал и не плакал.

В последнее время в нашей с ним общей жизни появилось так много общих невозможностей или ненужностей, объединивших нас под общим «не»…

С ребёнком, с ним вместе мы не переживали, только лишь потеряли свой аппетит.

Все объяснялось врачами просто, обычной летней жарой, не болезнью. Мы пили воду, мы еду больше не кушали, мы верили НАШЕМУ ВРАЧУ, поэтому не переживали. И никогда не нервничали.

В День Города, в субботу утром, примерно, в девять утра к нам в дверь стучала резко и грубо, до этого времени незнакомая мне, но плотно сколоченная всем телом, если уж не фигуристая, то средних лет медсестра. Она сообщила:

- По результатам последнего исследования крови, случайно выданного ей на руки само́й заведующей участком, анализа крови, малыш, оказывается, сильно болел, нуждался в немедленной госпитализации, чтобы исключить запущенный случай детского рака, воспаления лёгких или же сильнейшего и очень запущенного гайморита в носовых пазухах у малыша...

Я получал направление на госпитализацию в Детскую Областную Больницу, надолго отвлечься не мог. Сегодня с утра мной проводилось обширное Извлечение. И если когда - нибудь, Вами предпринималась попытка исследования, Вы знаете, как осторожен и внимателен должен быть Изучающий Параллельный Мир, которого, по определению, для мира нашего просто не существует...

Поэтому я проводил рассеянным взглядом ту пожилую медсестру, которая с утра стучалась в нашу дверь, показывала направление на госпитализацию в больницу Нашего Города. Под взглядом моим не смущаясь, медицинская работница ушла со двора и села в медицинскую машину «Скорой Помощи».

Уехала медработница и переставала меня занимать. Малыш пока спал, меня ожидала работа. Сорок минут спустя, заканчивая Ответственное Исследование, не отвлекаясь ни зрением, ни слухом, только лишь непонятным мне чувством, следующим за интуицией, чувством мне раньше незнакомым и следующим за чувством человеческим - шестым или седьмым, я ощутил, мой племянник проснулся, и ему очень плохо.

Состояние здоровья мальчика ухудшалось, малыш был очень болен. Я тоже должен был спешить, если могу или хочу помогать ему выздоравливать.

И оторваться от Эксперимента я тоже не мог. Эксперимент, моё исследование, происходило и понемногу сегодня удачно складывалось.

Поэтому я постучался к соседке, вызвал её сочувствие своим подробным рассказом и, за умеренную плату, попросил съездить с племянником в больницу, выясняя необходимость или возможность немедленной госпитализации по направлению на лечение. Пожилая женщина посмотрела на меня странно, но согласилась.

Двери закрылись неплотно, как будто бы приглашая меня поехать в больницу тоже, не как обычно на два, три и более положенных дверям замков и поворотов в замках ключа...

А я заторопился, возвращаясь к работе.

Я никому не говорил. И Вам промолчу тоже. Я много, но всегда недостаточно знаю сам, о той разрушительной силе, с которой стремятся пробиться в наш мир отдельные стихийно - неорганизованные демоны, духи, призраки.

Моя случайная неудача в эксперименте есть верная гибель для меня и не только. Отдачей может снести половину города.

И я был рад, что племянник вместе с соседкой, единственной уцелевшей жительницей нашего дома посреди сезона общих(обвальных) каникул и отпусков, окажутся на время подальше. Так далеко, как только я мог их обоих отослать.

Итак, я проводил нужные исследования. Не очень отрываясь от мыслей о своих исследованиях, кивнул приветливо соседке, встречая их с моим племянником взглядом и провожая их к уже подъехавшему такси. Вновь погрузился в работу.

Затем и очень для меня неожиданно, работа вдруг закончилась. Я записал полученные данные и спрятал их в шкаф. При всей своей нынешней неоценённости, считаю я, моя работа настолько важна, что может и должна быть сделана. Затем, своего признания всеми людьми и всем миром, моя работа могла подождать.

Я помню с тех времён, когда ещё много читал книг писателя Михаила Булгакова, его знаменитую фразу: «Рукописи не горят». Я верю в Предсказание Великого Мастера и прячу свои записи, сохраняя надежно, в специальный сейф, непроницаемый для огня и воды металлический шкаф.

Итак я освободил себя от мыслей о работе, задумался, время вычислил - прошло сорок - пятьдесят минут. Я должен был бы уже знать о здоровье моего племянника, поэтому собирался их, вместе с моей соседкой, местонахождения вычислить, затем позвонить.

И в это время прожужжал мой сотовый телефон.

Мой телефон звонил мне, он вызывал меня надеждой на немедленное спасение.

Еще не отделившийся от Власти и переполненный нерациональными возможностями и только частью своих огромных сил, я создал собственного виртуального двойника с желанием узнавать, понимать, слышать. И отправлял его в эфирное путешествие, телетранспортационный маршрут, мгновенное проникновение сквозь пространство и время...

...Две женщины стояли друг против друга, готовые к бою, решительному. А мальчик лежал рядом с ними, мягкое кожаное кресло не прогибалось под истощённым, малым весом моего племянника, не могло обхватить, только похрустыванием приветствовало его.

Через восприятие своего эфирного двойника я бессильно наблюдал, как старалась соседка, сама воспитавшая нескольких детей, устроить моего племянника на лечение по врачебному направлению в лучшую, областную больницу города. А медсестра в Приёмном Покое больницы до этого лечения в их больнице никого не допускала. А врач, прибывшая на подмогу, настаивала и требовала, чтобы покинул мой племянник стены их драгоценной больницы и уезжал лечиться в обычную инфекционную больницу, совсем недавно переименованную Указом губернатора в Инфекционный Госпиталь...

И в этот момент, понимал я, что должен проклясть ВСЕ ЗДРАВООХРАНЕНИЕ. Так,чтобы оно испепелилось, рассыпалось. И никогда больше не отравляло и не отнимало жизни никаких пациентов, набором случайностей, ошибок, действиями, халатностью или бездействием.

В моих руках было так много силы, а в знаниях - заклинаний. Но я молчал. Наблюдал. И не давал команды действовать своему эфирно - виртуальному двойнику...

Ведь только лишь звеном общей административно - управленческой и немедицинской цепи оставалась медсестра областной больницы и не была только лишь она во всём виноватой.

И я сдержался. И выслушал рекомендации. И проводил медсестру. И возвратился к племяннику, который мог в мое отсутствие умереть. Мы ехали в больницу, племянник сидел (или висел?) на моих руках...

И я не знал уже, будет ли жить мой малыш или он сейчас уже потихонечку умирает...

...Иногда я забываюсь. Смотрю в зеркало долго и пристально. И вижу, как расступается зеркальная гладь, стекло пропускает меня внутрь. Сквозь череду стеклянных коридоров - калейдоскопов. Не страх потеряться посреди стеклянной пустоты мучит меня. Смотрю, проверяю, насколько я пока ещё человек, а не функция полтергейста или произво́дная от полтергейстера, не штатный изгонятель вредных духов...

Доказываю собственной душе, отсутствие внутри меня посторонней сущности.

И вновь убеждаюсь: Да, я - человек. Знаю - это моя единственная уверенность и верная истина. Частицей сомневающейся души решить только не могу, огорчает меня это или радует...

Около нашего дома я отпускал, высаживал из такси свою пожилую, измученную посещением заадминистрированной, областной больницы соседку. Сам ехал дальше, с ребёнком на руках, в инфекционный госпиталь, бывшую инфекционную больницу, как бывшую больницу общего сва́ла всех, ненужных никому более, больных и пациентов.

Изменили только название больницы. Смысл "инфекционки" и сущность её оставались прежними...

И должен рассказать Вам, мой читатель, по - порядку и всё, потому что думаю - это важно и нужно. Люди могут знать всю правду о здравоохранении, оберегая себя или близких.

Использовать ту странную ситуацию, что сложилась в холле Приёмного отделения Инфекционной Больницы я не умел. Смотрел на женщину, что снова не принимала меня с моим ребёнком и в эту больницу тоже. И не видел ее, сквозь скрытность ее и замкнутость. Вдруг понял, она выше меня не ростом своим, а важностью и положением.

Врачам тоже было не до меня. Они изучали за стеклянной перегородкой совсем другого ребёнка.

Маленький человечек возрастом около года, предварительно и не раз, зале́ченный врачами этой инфекционной больницы не двигался в умелых руках врачей, как живой ребёнок и даже не переваливался так, как делает это неживая кукла.

Ещё живой ребёнок переливался в руках врачей так, точно он был пузырём, доверху наполненным жидкостью.

Есть страшные моменты прикосновения к Живому, которое вот - вот, на глазах, уже становится неживы́м.

И мозг, увидевши эту ситуацию через глаза, выносит свой приговор:

- Не жилец...

И страшно бывает смотреть и видеть умирающего ребёнка, эту непередаваемую по своему ужасу картинку!

- Давайте отправим его теперь в областную детскую больницу, - врачи инфекционной больницы не стеснялись больше матери и совещались о судьбе ребёнка прямо при ней. - Он настолько зале́чен, что мы ничего не можем сделать. Пусть перевозка по "Скорой" увозит его в областную больницу...

А я смотрел и не верил, прижимая своего, пока ещё живого племянника к себе.

Это случается редко. Обычно, люди бывают мельче меня. И я никогда не задеваю ничью высокую духовную сущность. Она не часто совпадает у любого другого человека с его ростом и весом.

Я растерялся, как только она, санитарка в приёмном покое инфекционной больницы, кинулась ко мне, схватила за руку, собралась отнять у меня мой мобильный телефон. Очевидно, санитарка опасалась, что я заснял сцену не умирания, но переливания из жизни в смерть, чужого больного ребёнка...

В моей жизни не бывало ещё такого случая. Женщины не стремятся нападать на мужика, используя свой рост или вес, как массу!

- Не мне она крутила сейчас руку, - ошалело не верил я происходящему со мной в больнице, - не у меня стремилась отобрать мой собственный сотовый телефон. Не я повторял растерянно:

- Мой телефон…

Что Вы делаете?...

Но это же мой сотовый!...

- Санитарка выворачивала мою руку, без шуток, совсем не любовно. Когда же, в последний раз нападала на меня женщина?...

А, впрочем, - понимал я, - всё это происходило, как будто бы, не со мной! И растерялся я в тот момент, только лишь оттого, что уловил ЧУЖОЕ, подсматривающее и подслушивающее меня, постороннее ПРИСУТСТВИЕ...

Я вспоминаю сейчас, а мой, с таким трудом, выздоровевший племянник играет возле меня, а, значит, события меня уберегли, всё самое плохое прошло стороной, прошло мимо. И, выбирая главное для своего рассказа, я понимаю сейчас, что должен Вам рассказать, что ценю любую жизнь, быть может, потому, что в работе своей сталкиваюсь часто со смертью.

Обычным людям этого не понять. Они - простые, обыкновенные люди.

Я вижу, как гаснет яркий, живой огонек. И знаю, куда и как жизнь уходит.

Поэтому берегу всегда, если умею, любую постороннюю мне жизнь, даже и от своего вмешательства тоже. Но люди прирастают к частям изначально мертвых не государственных, но административных систем. И ценят их и берегут больше,чем живое. А живых людей не замечают или выкидывают, как ненужных...

Не понимаю. Поэтому рассказываю о здравоохранении. В Городе несколько больниц. Негласная табель о рангах их делит на плохие, худшие и самые худшие из возможных. Большинство людей желают болеть нынче дома. И умирают они, частенько, тоже дома, настолько страшными становятся для них больницы.

Я обошел бы стороной усилия Администрации города и области "оптимизировать здравоохранение". Администрация старательно вмешивается, но от всех попыток "оптимизации" становится только еще хуже.

Поверьте, я рассказываю не об этом.

Я помню сейчас, и очень хорошо, как вдруг увидел, и так же случайно среди пространств бесконечности человеческих душ, таинственную сущность - Демона.

И понимал, что мне нужно было проклинать, как нового и неизвестного ранее демона всё сложившееся вокруг меня и моего погибающего, в тот момент, племянника, большое и чуждое мне ЗДРАВООХРАНЕНИЕ!...

Глава седьмая. Суицид.

Часть девятая. СУИЦИД.

(Хроники полтергейста и полтергейстера).

Аверченко Ольга Анатольевна убила мою клиентку. Убила так же верно, как если бы Ольга Анатольевна воспользовалась огнестрельным оружием или ножом.

Александра Васильевна из магазина вернулась, к дому пришла, с помощью лифта в квартиру поднялась, без особенных мыслей и чувств покупки оставила, на кухонный мини - диван свои сумки поставила, затем прилегла на диван и отказалась дальше жить...

Внук Саша в семье Захарченковых назывался Александром третьим и в шутку и всерьез. Носил имя деда, Захарченкова Александра Владимировича. Когда внук пришел из школы, увидел бабушку, которая лежала на диване неподвижно.

Александра Васильевна не заметила Сашу. Внук испугался, немедленно позвонил на работу отцу.

Я - полтергейстер, Сергей Филонов, нисколько не борец с миром привидений и духов. Тот самый "потусторонний мир" существовал рядом с обычной человеческой жизнью всегда, последние тридцать лет, "потусторонность" или доступность различных параллельных миров существует, преимущественно только в человеческом воображении.

И совсем не для тех людей, которые считают необходимым, замирая от удовольствия и ужаса одновременно, находить различные страшные истории, их читать, смотреть в кинотеатрах, по телевизору или в интернете, потом пересказывать, а также фильмы ужасов смотреть. И не защитник я ни для одного из двух этих миров, практически не соприкасающихся в обычной жизни - житейского мира обыкновенных людей и, в принципе, людьми непознаваемого, непостижимого мира духов.

Но страшные или необъяснимые истории, иногда, в обществе, случаются. В качестве переводчика, транслейтора, между миром духов и миром людей, вызывают, тогда, полтергейстера, меня.

Отец Захарченков приехал домой немедленно. Нашел растерянного сына и мать, которая отказывалась замечать существование своих близких родственников, сына и внука. А также есть и или пить.

Александра Васильевна ещё дышала, но уже отбросила всякое желание жить.

А полтергейстер Филонов, получивши обычный встревоженный вызов, от родственников, вначале не заторопился.

Не потому, что важности происходящих событий не понимал. Звонивший полтергейстеру был хорошим знакомым. И человеком он был солидным и обеспеченным, поэтому к словам Николая Захарченкова можно и нужно было относиться с доверием.

И обеспеченным человеком был Николай Александрович Захарченков, и в бизнесе своем успешном предпринимателем вполне состоявшимся.

Я поспешал не торопясь и знал много бо́льшее: Очень многие из нас постоянно и длительно сгорают в огне собственного самолюбия, тщеславия или других чувств. И события эти внутри каждого опалённого этими чувствами человека, продолжаются годами, десятилетиями, и не влекут за собой опасности или большого пожара в организме, кроме случайностей, что происходят с молодыми и очень молодыми людьми в их наивной и яркой молодости.

Затем я получил немедленное подтверждение серьезного вызова: Адрес и номер счёта. А также описание уточняющих событий и мой будущий гонорар. Я заторопился: Будущая клиентка оказалась моей знакомой, почти соседкой.

А вызывал меня к своей матери её собственный сын.

В нынешней структуре общества я тихо нахожу собственную нишу, являюсь чем - то средним и нахожусь посередине между лекарем, психологом, юристом и духовником.

Случается постоянно так, в раздробленном нашем и узкоспециализированном мире, где наплевавши на целостность одного желудочно - кишечного тракта, один врач - гастроэнтеролог лечит больной желудок, а совсем другой врач - проктолог, изучает боли в кишечнике...

А люди, очень часто скучают и даже тоскуют по комплексному вмешательству в их дела, здоровье, чувства или личную жизнь...

Случается порою, что мы с моим клиентом просто сидим, беседуем, ведём неспешный и очень откровенный разговор. А страшные тайны прекращают нас пугать, разделенные на двоих, разбавленные профессионализмом опытного специалиста, полтергейстера, меня.

Но прекращаются эти тайны только лишь оттого, что мой клиент успокаивается и прекращает сам воздействовать своим ментально - психическим полем, всем полем своей души на ментальное поле объекта или события...

Люблю наблюдать, как всплывает решение, никогда не навязанное, но, случается ведь и так, что даже и не подсказанное, это решение, бывает, мною.

Неожиданное решение, оно поднимается из глубин памяти, приносит волну добрых чувств. Ради таких случаев я вожу с собой аспирин, анальгин, валерьянку, аптечку. Переживая благодетельный кризис осмысления, как обновления, люди, случается, полностью изменяют собственную жизнь.

Но есть случаи, рядом с которыми я бессилен. И старость - одно из них.

Я думаю, иногда, что долгожители в горах Кавказа живут долго потому, что их поступки и сама их длинная жизнь остаются востребованными детьми, знакомыми, соседями, внуками, и никогда не осуждаются окружающими горцев людьми.

Мы на равнинах и в городах сильно изменили нашу жизнь, наверное, в лучшую сторону.

И сейчас просто обязаны поступать оригинально, одновременно и правильно, а выглядеть достойно и молодо всегда. Но в нашем стремительном обществе нет больше места для недостойных, больных и стариков.

Бывает намного легче вдруг выйти в мир и всему миру понравиться среди собственной, ранней молодости. Хотя, и молодежи этот талант достается не всегда, в молодости тоже бывает нелегко...

Я замечал, что с некоторого времени становится трудным, даже мне, с первого жеста или слова, очаровывать окружающих. И это бывает вызвано самим возрастом и здоровьем, только иногда связано с обеспеченностью, и иникогда не зависит от таланта, как состояния человеческой души.

Моя клиентка попала в разряд «лишних людей» случайно, ее возраст позволял ей жить еще десять - пятнадцать - двадцать и более лет, но неизбежное, неисправленное событие с ней случилось.

Она угасала сейчас, тихо лежала на диване, не обращая внимания на хлопоты преданного ей сына.

Я применил все возможные или доступные мне методы.

Оживления пострадавшей не наблюдалось. Пожилая женщина лежала, смотрела в потолок. В его протечках кляксах или разводах на потолке от недавнего пролива холодной водой от соседей сверху, сейчас состояла её, Александры Васильевны, собственная жизнь, жизнь бесполезная и никчемная, такая же, как и не дождавшийся капитального ремонта в большом кондоминимуме жильцов потолок.

Но пульс моей клиентки продолжал сбоить, пульс замирал, потом тахикардил, но всё же бился. И я решил не останавливаться.

Внук Саша посмотрел на мои старания, вздохнул горестно и пошёл на кухню готовить обед или варить чай. Шумел на кухне внук громко и неуверенно, привыкнувши к тому, что обед готов всегда, а еда вкусная потому, что рядом с ним, в доме всегда присутствует дорогая и любимая бабушка.

Наконец, упала и загремела на весь дом уроненная внуком сковородка. И этот взрывной шум вдруг, как взрыв, подбросил Александру Васильевну к жизни, выкинул из безразличия и с дивана. И наполнил желанием жить.

Через десяток минут приготовился горячий чай. Обложенная подушками Александра Васильевна Захарченкова сидела на диване, пила сладкий чай и порывалась вскочитьс дивана, чтобы бежать на кухню, разогревать обед и кормить своих близких.

Александра Васильевна не хотела вспоминать или рассказывать. Она хмурилась, она молчала, не отвечала на вопросы о том, кто же её так сильно в магазине обидел.

И не давала, тем самым, своим родственникам, спускаться в продуктовый магазин, разбираться и мстить...

И всё - таки, понимал я:

Администратор магазина Аверченко Ольга Анатольевна убила мою клиентку. Убила так же верно, как если бы Ольга Анатольевна воспользовалась огнестрельным оружием или ножом.

Убила словом, просто и непонятно почему нагрубивши покупательницев своём магазине. Захарченкова Александра Васильевна пришла из магазина,

легла на диван и стала умирать. Она отказалась есть, пить, еще дышала, но уже отбросила всякое желание жить оттого, что почувствовала себя ненужной более никому, бесполезной и вредной старухой...

Моего профессионального вмешательства не случилось, но гонорар я взял. Неуверенно или небрежно, не пересчитывая, засунул деньги в карман.

Потому, что знал: Мною было отработано. Мною будет отработано.

А я живу и работаю ради того, чтобы с людьми происходили или случались разные неприятности или другая посторонняя и ненужная людям беда!...

Глава восьмая. Перезагрузка самооценки.

Часть восьмая. ПЕРЕЗАГРУЗКА САМООЦЕНКИ.

(Хроники полтергейста и полтергейстера.)

…И прячущего под атласным камзолом свое печальное и жестокое сердце.

- Он ненавидел меня до …до любви. Бедный Филипп.

«Анжелика». А. и С. Голон.

...Телефон молчал все утро, и я начинал надеяться. До обеда оставалось меньше часа. Я замечал: Неприятные происшествия, которые составляют суть моей работы, происходят, обычно, вечером, поздним вечером и ночью.

Я наблюдал, человек - существо дневное. Он переносит легко неприятности связанные со светом, полуденным или утренним, теряется в вечерних сумерках, пугается близко к ночи, а непереносимые ужасы всегда начинаются в полночь...

Отсюда, из этого времени, на меня и сваливается лавина ночных вызово́в. Я выезжаю экстренно. Но успеваю не всегда и не везде.

С утра разбираю записки автоответчика, думаю, решаю, сортирую, планирую вечерние выезды. Мои клиенты и объекты работы уважают РИТУАЛ.

Его соблюдение повышает результат. А я сориентирован на успех, как и каждый в моем бизнесе.

Нельзя сказать, что мое дело начиналось легко. Я был в моём бизнесе одним из первых, работал с клиентами двадцать часов в сутки, имел процент успехов, удач и неудач. Но постепенно переходил от случайностей к планированию, то есть, ставил дело на ноги и переводил его на поток.

Сейчас я работаю успешно. Не нужно метаться по городу, искать клиентуру. У меня определенная стойкая репутация, постоянные клиенты. Я ценю свою свободу и свой досуг, даже если они встречаются посреди рабочего дня.

Недавно я понял: Моя работа не столько бизнес, не всегда удача, не совсем приключение. И связана с возможностью смерти или кровавой жертвы, собственной или чужой.

Существуют закономерности, о которых не знает никто, я знаю тоже далеко не всё. Я стал разыскивать и читать литературу, разную, любую, которую мог купить или разыскать. Иногда, книга оказывалась редкой, чаще неприятной для прочтения.

О моих затруднениях молчали и редкости, и раритеты.

И я пришел к выводу, что необходимо собственное расследование, стал составлять график предчувствий и проникновений, а также вести календарь счастливых или тяжелых дней для города, отдельно по районам базирования и возникновения их, по области, как информацию с выездов или проверенные сообщения очевидцев с разных мест.

Со временем, надеялся я, мой улучшенный полный календарь с выверенными расчётами и диаграммами, уточненный данными связей с официальным календарём и календарём церковным, представит полную картину событий и позволит предвидеть тяжелые дни, предсказывать их и уменьшать число жертв и происшествий.

Для этого я работаю. Мой доработанный календарь скоро пойдет в продажу и любой сможет купить его. И уберечься от беды.

Размышления перебил резкий звонок.

- Телефон, - подумал я. - Мой телефон сглазил я сам. Слишком уверенно я думал о благополучном дне в нашем городе, слишком надеялся...

Моя работа лишних или пустых надежд не любит. И мстит романтикам бессмысленно, жестоко и беспощадно.

Романтиков и смельчаков находят, иногда, в виде отделенных от туловища голов. Иногда не остается совсем ничего.

Телефон трезвонил снова и снова. Нашёл, потянулся и стёр ластиком выделенный пунктиром текущий день, как день полностью безопасный, затем снял телефонную трубку, сказал:

- Я слушаю Вас. Взволнованный женский голос сказал мне:

-Алло!

Время сразу заторопилось и понеслось вскачь. Я заторопился тоже.

Обругал отсутствующую на своём рабочем месте молодую секретаршу Екатерину. Магия моей работы занятно действует на всех моих секретарей.

Девушки быстро выходят замуж, затем уходят в декрет. Екатерина у меня - третья.

Я знаю это и выбираю девушек на себя работать с пониманием этого и расчетом того, как скоро она от меня уйдет. Процесс сложный.

Иногда угадываю точно, иногда нет. Екатерина уже неве́стилась. Жених пока ещё не определялся.

Но с этими темпами, девушка скоро от меня уйдет.

Сейчас Екатерина угадала раньше меня будущий спокойный день и отпросилась с работы, побегать по магазинам.

И вот теперь я вздохнул и оставил для секретаря сообщение с разрешением уйти с работы пораньше на полчаса. Мог отпустить сразу, совсем, но боялся избаловать неленивую, старательную, девушку.

Личная преданность Катерины иногда умиляет меня, иногда раздражает. Громкое и успешное дело Демонов против Комитета Соцзащиты перепугало меня всерьез.

Впрочем, я не представился - Сергей Фило́нов, полтергейстер. Работаю с духами, оборотнями, демонами. То есть, против них.

Восстанавливаю справедливость, если могу. Возвращаю духов их собственным реальностям. Если этого желают мои клиенты.

Часто приходит в мою фирму состоятельный клиент и желает иметь в особняке собственного духа. Согласовываем, переселяем. Клиент становится постоянным, привидение модным и забавным для гостей и разных посетителей.

Не люблю модное слово полтергейстер, но пользуюсь им, мысленно заменяю похожим словом транслейтер. И считаю себя, скорее, переводчиком между языком людей и духов из разных миров.

Работа бывает всякой.

Женщина, что звонила и заказала вызов, была перепугана и взволнованна всерьёз. Я торопился.

Сидел и ехал в трамвае. Маршрутные такси бежали быстрее. Обгоняли наш вагон, останавливались рядом, хлопали дверями, приглашали в салон.

Неясные, неустановленные или неучтённые статдинамикой вызовы, могут быть опасными. Пятьдесят человек в вагоне «моего трамвая» страховали меня от случайностей и привязывали к плотной и твердой земле, единственной нужной мне реальности.

Посередине перегона двери около меня вдруг

открылись и пригласили меня в свободный прыжок, полёт и падение на несущуюся внизу, около колёс трамвая, стремительную землю.

Приглашение для меня, я постарался не заметить. Полный вагон пассажиров меня незаметно и молча поддержал.

Реальность сохранилась, объединенная волей и желаниями всех пассажиров. Мы приехали.

Трехэтажное здание, особняк Пенсионного Фонда. Охранник меня задержал у входа. Он объяснял:

- Срочно удаляем всех посетителей. Я предъявил ему Разрешение на Присутствие и Специальный Допуск, объяснил про вызов.

Охранник хмурился, вздрагивал, заявлял, что болен, и мне всем своим поведением не понравился. Рядом со мной, что - то в здании прямо заявляло мне об опасности.

Где же она, эта опасность, я пока не понимал.

...Женщина вышла из кабинета и подошла ко мне. Среднего роста, светлые волосы, смотрела ласково.

Она не выглядела испуганной. Она объясняла - вызов был. Да, с мобильного телефона. Их сотрудница. Поднялась в архив и исчезла в нём.

Местными силами образовали спасательную экспедицию. И не смогли пройти через пси - барьер.

Сотрудница звонила несколько раз. Затем сел аккумулятор её телефона.

- Архив расположен в подвале здания? - Уточнил я.

- На третьем этаже. - Ответила собеседница.

Я нахмурился. Ду́хи прорываются в мир беспорядочно. Но легче им выбраться в определенных местах, на чердаках или в подвалах. Сильный дух выберется везде и создаст беспорядки.

- Мы организовали эвакуацию пенсионеров, - продолжала свой рассказ женщина, - ради их безопасности.

Я посмотрел на нее внимательно. Собеседница мне понравилась. Есть нечто притчгательное в спокойных, умных и сложных женщинах, что будит мое воображение.

Всегда к ним стремился. Жить рядом, вместе я не могу. И мой развод, и моя свобода...

Я вздохнул и начал думать только о работе.

- Событие давно произошло? - Уточнял обстановку я.

- Больше часа назад. - Отвечала моя собеседница.

- Двадцать минут назад отключился сотовый телефон у нашей сотрудницы. Мы больше ничего не знаем. - Помолчала, добавила,- меня зовут Марина Васильевна.

Я понял, что злюсь. Не только на женщину рядом, не столько на беспорядок законов, не замечающих проблемы духов, которые всегда были рядом, которые вредят сейчас! Я злюсь, скорее, на задержку и потерю времени.

Я - «Скорая помощь», если успеваю, переводчик, если понимаю или могу. Но меньше всего я воин. И отбиваюсь от пси - явлений в случаях совсем уже крайних необходимостей.

Здание Пенсионного Фонда и его пенсионеры - посетители, иногда, больные, иногда, старые, но всегда собранные в огромные очереди и проводящие в коридорах здания часы и дни, явились приманкой для злобного духа. А чувства постоянных посетителей, накопленные за годы: Усталость, отчаяние, страх - питали духа. И делали тяжелой мою будущую работу.

- Вы проводите меня наверх? - Спросил я. Собеседница, мне в ответ, кивнула.

Мы проходили слой за слоем. Искали потерпевшую среди следов пси - органики и неорганики.

Марина Васильевна ассистировала мне с выдержанным терпением опытной медсестры. Было очень тяжело. Я понял, что проигрываю схватку. И не могу ни проникнуть в архив, ни вынуть сотрудницу из покрывала злобной энергии, что завернулась вокруг нее.

Я потерял силы, начал падать, опрокинулся на Марину. Она поддержала.

Поток чистой энергетики наполнил меня. И я накрыл всех духов российским матерным словом!

Сокровищница русского мата огромна и разнообразна. Я продолжал перечисление незлых, но заковыристых матерных оборотов и слов. Духи уходили.

Итак мы прорвались в архив, выручили девушку и передали спасенную на руки подоспевшим врачам. Она ничего не помнила и не понимала, но дышала и была жива.

Врачи осмотрели потерпевшую и заявили, что жить она будет. Я сомневался и переживал за

пострадавшую сотрудницу, но больше за её сознание, потому что знал: Быть долго рядом с духами опасно для тонкой, информационно -энергетической оболочки любого человека.

Но моего мнения не спросили, и я промолчал.

Изгнал духов, изолировал помещение, оставил счет для перечисления гонорара, уехал смущённый, опасался поднять глаза и посмотреть на Марину Васильевну.

Героем называли меня работники Пенсионного Фонда, я себя им не чувствовал.

Возвращение в офис прошло спокойно. Доехал на маршрутке. Реальность восстановилась и вела себя мирно. Относительно...

Екатерины на работе не было. Я вскипятил чайник, выпил чаю, съел засохший в сухарь бутерброд с сыром и отметил пунктиром в моем календаре день сегодняшний, как умеренный, но опасный до сильного...

А через час отдохнул, привел мысли в порядок и стал поспешно собираться в Пенсионный Фонд. Слишком сильное противодействие создавали слабые, в общем - то, духи, а значит, должны были быть поддержаны кем - то. И направлены.

Я взял такси и успел к концу рабочего дня. Марина Васильевна была на месте, сидела в кабинете, смотрела на меня.

Я шёл вперёд и смотрел на неё, видел светлые волосы, спокойный взгляд, и думал - почти любовь сейчас соединяет нас.

Или это чувство было больше, чем любовь, или могло бы стать ею. Если бы наша встреча состоялась бы по -другому. И сожалел…

- Это ВЫ. Вы отправили духов в нападение. - Сказал я. Я знал теперь её тайну. И считал себя оскорбленным и обманутым. И ожидал нападения в ответ.И был готов защищаться.

Марина улыбнулась:

- Скоро. Совсем скоро ты умрешь. - Услышал я. Понял, она обладает Предвидением. Из мира духов, не из мира людей. Не испугался, но ощутил себя усталым, ненужным, старым. Ни один полтергейстер, охранник, защитник людей, но любой из нас рискует каждую секунду, переходя улицу, даже на зеленый сигнал светофора.

Время, я не стал объяснять этого Марине, течет разное, в мире среди духов и на Земле. Событие, подсмотренное в щель между миров, не переведённое и не объясненное, происходит в интервале бесконечности... И что для Огромной Бесконечности моя обыкновенная и маленькая, очень короткая человеческая жизнь!

- Зачем Вы воюете с людьми, - спросил я. - Зачем вы это делаете?

- А методы моих сослуживцев, - улыбнулась Марина Васильевна, - разными способами, укорачивающие жизнь беспомощных или старых и зависимых от пенсий пенсионеров, разве хороши́?

Она не была одержимой бесами, и выглядела, скорее, строгой, похожей на учительницу.

- Организации, - ответил я, - такие, как Соцзащита или Пенсионный Фонд, конкуренцию или борьбу среди своих работников и против пенсионеров, обычно поощряют или поддерживают.

- И с посетителями? - Ответила Марина Васильевна вопросом на вопрос. Я промолчал. Не хотелось подтверждать очевидное.

- Быть может, Вам лучше уйти в библиотеку? Работать? Спокойнее в библиотеке работать среди книг, библиотекарем? - Спросил я.

- Закрыли мою библиотеку. Я там работала пятнадцать лет. Библиотеки сейчас закрывают и увольняют по сокращению штатов библиотекарей.

Я понял, что говорить об этом нельзя, но Марина Васильевна ревнует! Она ревнует сама себя к той, недоступной ей больше жизни, где могла быть она обычным, приличным и доброжелательным библиотекарем! Любить книги и помогать выбирать хорошие книги своим читателям!

Я помолчал немного и негромко сказал:

- Если Вы будете помогать пенсионерам или, хотя бы, сможете наказывать своих сослуживцев без помощи злобных духов. А меня перестанут приглашать на разборки в Пенсионный Фонд, я буду считать, что наш конфликт закончился.

- А наказание? - Слабо удивилась женщина. - Наверное, я нарушила…

Есть мгновения, которые сто́ят всей жизни, и чувства, бо́льшие, чем любовь. Я не мог бы теперь любить её, пусть даже и очень симпатичную Марину Васильевну, но мог сожалеть ей и сочувствовать.

- Я владею собственной частной конторой, не принадлежу к государственной организации, не обязан никому сообщать о приватных разговорах и мнениях.

Закон о борьбе с духами, привидениями, оборотнями ГосДума пока не приняла. Будьте осторожны и сча́стливы. Прощайте Марина Васильевна. - Сказал я и вышел в темноту и в ночь.

Возвращался на работу и чувствовал себя скверно. Открыл дверь, включил свет, увидел Екатерину.

Девушка сидела в кресле, подобрала ноги, свернулась клубочком, спала.

От яркого света проснулась, бросилась ко мне, разрыдалась.

Силы сердиться и нервничать во мне уже не оставалось. Я обнял ее и прижал к себе.

Катерина рыдала:

- Весь день ждала, устала бояться, плакать, переживать и нервничать. - Я посадил её в кресло, вытер слезы, погладил по голове, рассеянно подумал:

- Неужели вся моя фирма, ответственность, работа полтергейстера и я сам есть только повод подходящим природным процессам представить меня Екатерине в роли Единственного и Возлюбленного, подходящего жениха. А закономерность скоропостижного схода замуж всех моих девушек - секретарш считать частным случаем, на мне и Екатерине закрытым, и законченным?...

И не ощутил внутреннего сопротивления!...

Глава девятая. О бедной "Бабайке"

О БЕДНОЙ БАБАЙКЕ (замолвите слово)…

Его Величество, Жизнь, Здоровье, Сила…

Официальное Обращение к правителям и фараонам Древнего Египта. Вместо эпиграфа...

Ребенок подрастал незаметно, менял привычки и игры, дополнял удовольствия. В обычную жизнь он входил незаметным господином, и стал в ней хозяином...

Обыкновенный Жестокий Сюр... Головы Юдифи, отломленные вместе с блюдом, игрушечные, встречались, разбросанные по комнатам, на каждом шагу.

Ба–ба–ка, бабайка, - кричал громко, восторгаясь, двухлетний малыш. Он быстро бежал вперед, смешно переваливался на неуклюжих ножках, призывал, ворковал, эвоковал( вызов духа в практике специальной, магической. Примечание рассказчика Истории).

Добрые духи дома слушали, слышали и стремились защитить и помочь.

Прошли годы. Мальчик вырос, уехал в Большой Город и не собрался вернуться назад.

Дом часто сменял хозяев, переходил через третьи и пятые, в очередные и случайные руки, и многое при этом потерял.

Духи дома растерялись тоже, исчезли, рассыпались, погрузились в тот глубокий сон, из которого стало почти невозможно их пробудить. Дом постарел, стал коситься на прохожих проваленными глубоко внутрь окнами, как глазами, сторониться соседей и перестал участвовать в жизни города и страны.

Ба-ба-ка! Бабайка! – Кричал, одновременно радуясь, пугаясь и восторгаясь, новый крохотный малыш. Дом молчал и не отвечал ребенку, и некому больше было поддержать, предостеречь, помочь.

...Благословенным владетелем Древнего Царства, царевичем Нефертари, детеныш гулял и осматривал собственные владения.

Его корона была лишь похожа на тиару, знак власти и достоинства Древних Царей, но создавалась мгновенно, минутной детской прихотью, из горшка собственного, голубого, сти́льного, перевернутого кверху днищем, водруженного на голову, оставленного так.

Пребывая царевичем, ребенок ласкал и миловал подданных, также говорил на многих языках, непонятных и разных, почти что, птичьих и щебечущих, а также бибикал, сисикал и пипикал.

И не обращал царственного внимания на неуклюжие попытки неудобных родительниц и других непонятных взрослых отвлечь его от важнейших обязанностей и дел, неприятным заигрыванием либо искательным сюсюканием.

Был терпелив. На внешних и торжественных приемах застывал в трудных позах и не показывал собственное лицо, скрываясь и выворачиваясь внутри себя самого. И прятал лицо между собственных коленок...

Царевич оставался храбрецом всегда, и был отва́жен. Сражался за право взрослых напоить его ПРАВИЛЬНЫМ кефиром.

Боролся долго и плевался кефиром невкусным, а, значит, ненужным, несладким или неправильным.

Потом вдруг исчез...

И полтергейстер, Сергей Филонов, смотрел задумчиво и мимо своей заплаканной клиентки – посетительницы и думал, что посетительница ему не нравится. Первое впечатление, неясное ощущение, пятое или шестое невыраженное чувство, подсказывали ему: «Держись подальше». Настаивали, предостерегали, требовали.

Женщина сидела в приемной офиса спокойно, перешла в кабинет легко, уселась в кресло для посетителей и оплатила получасовую консультацию полтергейстера.

С этого момента чувствам пришлось замолчать. Но справиться с ними совершенно полтергейстер не мог, вел встречный допрос с непонятным пристрастием так, точно хотел разгадать тайну века. Речь шла о потере ребенка.

Клиентка хозяина рассматривала, вопросы обдумывала, о чем она думала, сказать никто бы не смог, поэтому полтергейстер был резок, иногда грубил. Женщина не замечала или не обращала на резкости внимания, не возмущалась.

- Мои слезы выплакались сами, - думала в этот момент клиентка полтергейстера, - в тот страшный вечер, когда я вернулась из магазина и не нашла внутри дома свое дитя...

Искала испуганно, заглядывала в шкаф, в ящики буфета и за комод. Затем вновь искала, тщательно и долго. Два дня поисков, звонков, неприятное, так и не принятое дежурным заявление в милицию. Моя последняя надежда – вот этот хмурый человек. Полтергейстер – его фамилия или профессия?...

И я уже ходила к гадалкам и колдунам. Переставая им верить, я не могу довериться больше никому. Но делаю что-то, боюсь подумать, что никогда не увижу своего малыша. – Она продолжала сидеть тихо в кресле для посетителей, в удобно обставленном рабочем кабинете. – Хозяин мне не нравится и, кажется, я ему тоже. Но очень хорошо, что он обдумывает или решает так медленно, потому что если он мне сейчас откажет, то я перенесу его отказ легко. И безразлично. Или погибну немедлено, потому что тогда не стоит мне больше переносить всей этой никчёмной жизни вообще...

Полтергейстер подумал - пора работать. Все заданные им вопросы информации принесли не много и не нашли ответ на проблему исчезновения. Он спросил:

- Скажите, а Вы ругали или, быть может, проклинали мальчика непосредственно перед его пропажей или исчезновением? Или, быть может, пожелали для него чего - то очень нехорошего, пусть в некоторой горячке, посреди смятения чувств или внутри того приступа нечаянной родительской злости на ребёнка, когда, не совсем отдавая себе отчета в собственных мыслях, желаниях или поступках, нельзя, невозможно, остановиться и не сердиться на озорного малыша? А приступ нечаянной злобы продолжается и повторяется вновь, и вновь?...

Женщина ему не ответила, она не заплакала. Шмыгнула носом растерянно и выключилась из разговора и событий так, точно погас оживляющий ее или освещающий глаза изнутри свет:

- Бюджет послепраздничный моей маленькой семьи всегда характеризуется одним словом – безденежье.Праздники закончились быстро. Они прошумели ярким пожаром, калейдоскопом развлечений, оставили будни, наполненные печальными открытиями и объявлением непосредственного начальства: «Зарплату можете не ждать, ее не будет до конца месяца».

Январь только начинался. - Вспоминала и рассказывала женщина. - И все мои знакомые – бюджетники, то есть люди, чрезвычайно зависимые, оказались в таком же положении, как я сама. Изобрести способ выживания или какой –то иной выход я тоже должна была сама.

И я придумала! Проект был хорошим и творчески сбалансированным, а при удачной подаче мог принести мне «Грант». И мы забыли бы о наших трудностях. Я все решала, должна была решить сегодня. Оказывается, у меня имелась хорошая и умная голова!

Мешали обычные события. Они шли неправильно сегодня, с утра. Сын собирался хворать, он капризничал, просился «на ручки», выбрасывал игрушки, отказывался с ними играть. Потом уселся верхом на кошку. Наполовину раздавленная кошка измученно и жалобно мяукала. Я начинала закипать.

И разве вспомню я сейчас, как скверно я в тот момент выругалась, собственного малыша отшлепала, затем выставила его в угол. А он не заплакал, только гневно сопел. Потом сказал мне: «Плохая, я от тебя уйду». И я оставила ребенка стоять в углу.

И не обращала больше на него внимания, не ладилась у меня работа. И он стоял в углу, и я о нем забыла. Но я работала недолго, и все у меня с моим новым проектом получилось.

Голодные дни нашей семье больше не грозили. Я созвонилась. Проект обещали принять. Я вышла в магазин, вернулась, принесла продуктов. Тогда же подумала о ребенке, спешила с ним помириться, искала и звала его. А он не ответил мне, дом стоял пустой, сумрачный, тихий.

Ну, как мне объяснить мне сейчас, этому холодному, пустому человеку, что я старалась ради семьи, не отвлекалась на шалости ребенка, сейчас не понимаю, что же случилось, но жить так больше не могу.

Полтергейстер сидел и ждал. Его клиентка думала. Минуты стремительно тикали, стремясь добежать до получаса.

Я заплачу́, - вдруг сказала клиентка. - И Вы должны мне помочь.

Она смотрела на меня глазами сухими и темными. Слезы там были тоже, но спрятанные, надолго и глубоко.

Не стоит говорить мне, полтергейстеру, о том чего я сделать не смогу или не должен. Я согласился и принял решение сам. Быть может только потому, что вдруг увидел, мы так похожи, скитальцы по разным временным приютам и съемным домам. Или потому, что знал, как не могу выносить женских безнадежных и нудных слез.

...Снег шел увесистыми хлопьями, лепился в лицо, бежал ручейками, истаивал на одежде. Погода, серая и хмурая погода, унылому снежному дню соответствовала.

Вместе с Моей Клиенткой мы подошли к дому, событию и месту происшествия, осматривали это место, планировали события. Я увидал, что дом был старый, своеобразной постройки и непонятный мне. Мы распрощались до вечера, и я посоветовал клиентке выспаться или отдохнуть.

Вечером, близким к ночи, я шел на свидание с домом и будущей своей работой, готовый как к переговорам, так и схватке. Я не планирую стратегию будущего вмешательства. С моими мизерными возможностями и невеликими знаниями по общению с духами и непривычными людям сущностями, чудесно, что я добиваюсь успеха с минимальными затратами и не стремлюсь никого изгонять или убивать.

...А дом мне нравился. Он жил давно самостоятельной, собственной жизнью и не старался никого собой обременять.

Моя клиентка создавала поздний ужин. У меня не хватало сил ее выругать, я смог только вымыть руки, сел за стол и понял, как голоден сегодня, много работал, устал...

Итак, мы сидели напротив друг друга. Был ли это романтический ужин при свечах?...

Но я – Полтергейстер Сергей Филонов и не беру нервную энергию клиентов в виде платы за будущий успех. Я, также, не перевожу эмоции в близость или секс. Позиция у меня такая...

Мы дожидались полуночи и одинаково чувствовали неотвратимость изнанки судьбы, тянувшей нас друг к другу, но ничто не нарушило нашей зависимости от События, почти любовной.

Я рисовал пентаграмму, считал ее излишеством, но предохранялся. И оказался прав: Как только вызвал Память дома, предметы и события на меня свалились, а мир зашатался и пошел вприсядку, переменяясь непонятно и быстро...

Я вызывал духов и должен был вести опрос дома, но моя клиентка не устояла. Она темной птицей метнулась к разделительной черте, она на нее летела. Я успел раньше, перехватил, отбросил ее назад, беспомощную, безвольную, как куклу. Она отлетела прочь, она ударилась. А я за ней не следил, я только надеялся, что она жива, не мог отвлекаться, успокаивал Возмущение, налаживал контакты, спрашивал.

И вновь упустил тот момент, когда моя клиентка, обманывая меня и незаметно, ползла к яркой делительной черте, выпрямилась, встала вплотную, но не старалась прикоснуться или закоротить Мир Духов Дома на себя одну.

Она вела себя правильно, я не вмещался в Линейный Переход и видел, как два сходных духа горели ярким пламенем по обе стороны линейной пентаграммы, неощутимой, но ясно видимой разделительной черты.

...Две матери спорили о ребенке, его настоящая мать и Призрачная Защитница. И я не должен был пока вмешиваться, моей клиентке я нужен пока не был, ничем другим не смог бы ей помочь.

Они ссорились долго, я был не нужен, и не вмешался, думал, что только женщины умеют так склочно себя вести. Моя клиентка спрашивала, умоляла, требовала. Дух Дома развоплотился, стремительно очеловечился. Он приобрел память и отказался ей помочь...

Для этих мгновений бывает нужен Полтергейстер. Вмешался на правах хозяина схватки, сказал скрипучим голосом: «Повелеваю! Говори!»

Дух Дома встряхнулся так, что дрожь прошлась между бревнами, вздохнул тяжко, но согласился: «Мальчика я вам верну, люди, но он погибнет. Мать мучила его долго, она разбудила болезнь ту, что вы называете «Спящей Красавицей», люди, аллергию...

...Виновна Мать. Она просмотрела болезнь».

Клиентка сползала на пол. Она горевала и плакала, она на полу сидела.

- Мамаша ушла от дитя надолго. – Ворчала Память Дома, - и бросила ребенка одного в углу. Он скушал немного известки, потом решил умереть, потом начинал задыхаться. Я дожидалась возвращения матери, и жизнь ребенка я сберегала тоже, открыла форточки в доме, проветрила, сменила воздух. Мать опоздала. Ребенок бы умер. Детеныша я ей без Приказа не верну.

Ответчица - мать взмахнула руками гневно. Она защищалась. Измятый комок бумаги выпал у нее из кармана или из скомканных болью рук. И покатился ко мне по полу. И я поднял его, расправил и посмотрел, прежде чем понял, что письмо адресовано не мне.

Председателю Партии Женщин Страны

Извицкой Изольде Тимофеевне.

Глубокоуважаемая Изольда Тимофеевна, я как и Вы страдаю от того, что, оказывается, только дети, рожденные в 2007 году оказались нужными для Страны. И только они есть полноценные дети, все остальные - ненужный мусор...

Мне страшно жаль, что я поспешила родить ребёнка так рано и родила его вообще. А также родилась в этой стране обыкновенной женщиной...

Не нужно здесь ничего, кроме ...

А уж растить ребенка, воспитывать его, не имея оплаты за этот невозможный и нелегкий труд – прямое преступление и издевательство над матерью и ее ребенком. И, может быть, лучшее, что могло бы сделать государство, которое недавно я считала своим, оно оказалось чужим, настолько, что нет у меня больше сил, ни жаловаться, ни умолять ...

... Не замечать вообще и дальше проблему снижения рождаемости или увеличения смертности среди Россиян. И пусть ненужный народ умирает незаметно и тихо, никого собой не обременяя, сам по себе. И пусть распадаются семьи, не имеющие сил или средств для выживания. Тогда не нужно замечать и вообще всех детей с рождения и до их совершеннолетия. Примерно так, как делало государство на протяжении последних тяжелых пятнадцати лет.

Но наш замечательный президент назвал детей «Будущим России». Так почему же в это будущее нам с малышом заказан вход? Лишь только потому, что я опять и неразумно поспешила, и сын родился в 2005 году? Все это время я растила его, не обращая особенного внимания на полное отсутствие поддержки в нашем провинциальном городе от любых государственных или частных структур. И я писала Вам, когда еще надеялась, что Ваше вмешательство изменит что-нибудь в еще не принятом Законе о детях. Сейчас я не надеюсь и не жду.

Я знаю, мы лишние люди. Я только не понимаю, что сделал сын и почему он должен платить и платит по счету, еще не успевая даже начать жить.

А я постоянно стою перед выбором, могу ли я купить лекарство, которое стоит слишком дорого или могу обойтись обычным набором продуктов. А сын пусть болеет хронически и дальше, только лишь потому, что Закон об обеспечении детей до трех лет бесплатными лекарствами и в нашей стране, и области не отменен был даже, но благополучно забыт, поэтому и бюджетом не предусмотрен.

Я не могла купить дитю лекарства целых три месяца, но я ждала, я обратилась за помощью в Администрацию города и в его Социальную Защиту и мне пообещали помощь. Сейчас я знаю, что над нами поставили эксперимент на выживание. И никого не заинтересовал конечный результат. Как много в этой жизни для своего малыша может сделать мать – одиночка, находящаяся в декретном, но неоформленном отпуске, ограниченная случайными заработками, не имеющая постоянного дохода, связанная ребенком, находящимся постоянно лишь на одних ее слабых руках.

Я столько времени ждала любую помощь, получала упреки от разных государственных деятелей и чиновниц, что не смогу правильно вырастить и воспитать сына, была готова продать душу, тело, скелет и любой орган в обмен на жизнь ребенка. И много раз сдавала собственную кровь …

Письмо обрывалось на середине предложения. Оно оставалось недописанным.

Я прочитал случайно и отказался смотреть на письмо, совсем для меня не предназначенное. Но понимал теперь достаточно и знал, моя непонятная клиентка меня опять обманула. Не было творческих поисков, прилива вдохновения, внезапного озарения, как не было и обычной семьи.

Была одна молодая одинокая женщина, которая выбилась из сил, стараясь вырастить собственного детеныша, и постоянно ухаживая в одиночестве за ним, искала убежища от несчастий и нищеты. Нигде не находила его...

Я понимал сейчас, что неотправленное письмо, было ее последней попыткой спасти ребенка среди болезней, голода и грозной беды. Но мать опоздала.

Никто в нашей, глубоко затерянной внутри страны провинции не лечит болезнь века, грозную спутницу прогресса, «Спящую Красавицу» - аллергию.

А весь «Грант» моей клиентки и мой оплаченный гонорар объяснялся небольшой социальной помощью из городского комитета соцзащиты, которая была недостойной и недостаточной с самого начала. И также бесконечно опоздала...

И если бы деньги находились у меня в руках, то они немедленно обожгли бы мне руки, но гонорар хранился в кармане, был более чем наполовину потрачен на подготовку и проведение «Поиска и Магического Эксперимента». Материи брюк было все равно. Она легко и равнодушно сберегала остатки гонорара, частично истраченные на подготовку и вмешательство в Домашнюю Жизнь.

Цвет голубой пентаграммы потух до серого пепла. Дух дома удалился в подвал. А клиентка, укрывшись волосами, падала в обморок, но избегала попадать, даже случайно в окружение сломаных линий магической пентаграммы.

...Я поспешил, подхватил, помог. Я мог бы вмешаться сейчас и повлиять на события. Но мать малыша вдруг пришла в сознание, схватилась крепко за меня и запретила проводить «Отобрание ребёнка у Духов Дома», не разрешила мне делать этого.

Она сделала собственный выбор сама, шептала и плакала, что так будет лучше, что Дух и Хранительница Дома не причинят ребенку зла, а сберегут его и воспитают до совершеннолетия. А та болезнь, которую не берутся лечить местные врачи, убьет малыша моментально, в любой попытке его перевоплощения.

...Слезы перешли в объятия, слова в горькие поцелуи. А я вдруг почувствовал себя разрядником, через который струится жаркий ток чужих эмоций. Эмоции и эманации( тоже эмоции. Примечание. рассказчика) должны быть из любого организма выведены, изолированы, надежно заземлены. Я был необходимым проводником, но подключался к любви неохотно.

...Как будто бы два или больше нежеланных зрителя всегда наблюдали за мной нынешнюю ночь. Я был и скромен, и скован.

Обычная комната дробилась, изменялась, превращалась вдруг и уносила меня за собой по разным временам и событиям. Дух Дома возвратился к жизни и стал законным покровителем для нас двоих, случайных спутников, временных попутчиков, различных и несчастливых людей...

...У меня никогда в жизни не было такого странного секса. Потом наваждение закончилось, и я уснул, счастливый и усталый.

А утром она разбудила меня рано, провела тихими коридорами, минуя комнаты спящих соседей и темные сени, отворила дверь. Она развязала все нечаянные узелки наших несложившихся отношений и, разрывая их окончательно, сказала:

- Я уеду сегодня, далеко, в Москву или в столицу, навсегда. И не вернусь. Меня здесь больше никто не удержит.

Я наклонил голову, смиряясь перед выбором Женщины, не посмотрел на нее еще раз, не обернулся, просто ушел.

А город спал, пустынный, тихий. Он просыпаться не торопился. Я шел по улицам Города к себе домой, и был единственным Хранителем. И знал, что последним своим Любовным Даром, моя незнакомка, моя клиентка и женщина, вручила мне заботу о своем сыне.

Теперь я должен заботиться о сохранности одушевленного дома, не допускать разрушений, сноса, перестроек и капитальных ремонтов. Я взялся за это дело и честно отработаю свои деньги, прослежу за существованием мальчишки – духа в доме до самого его совершеннолетия.

А взрослый, он решит все сам, поймет, а нужно ли ему возвращаться в человеческий мир. Или он останется навсегда сосуществовать рядом с Миром Духов.

Я – полтергейстер, и я привык решать тяжелые задачи. Однажды, обстоятельствами судьбы и событиями собственной жизни, был призван и стал Защитником. И сейчас могу и должен: защищать, сохранять, оберегать...

Я решил это, зевнул широко, усталый от бессонной ночи, затем поспешил домой. И шел через город усталыми неторопливыми шагами.

А Город сопровождал меня и оставался единственным другом, привычным, постоянным, никуда не исчезающим...

Глава десятая. Наследник.

НАСЛЕДНИК.

( Хроники полтергейста и полтергейстера).

С утра стал спускаться под мост. Все спали.

Спал город, исчезающий постепенно нарядными кварталами от центральных и главных городских улиц к неухоженной, грязной, набережной и к местам городских свалок, отстойников, замусоренной грязной реке. Спали вокруг длинного моста городские предместья, постройками, сараями, пристройками, дощатыми будками.

Населяющий эти хиба́ры народ с утра никуда не торопился. Свою постоянную работу он с возрастом, или, к моменту, в эти бараки переселения, обычно, давно уже потерял.

Я шел по плоскости Набережной. Около Моста, неровной тропочкой я проходил, перешагивая через проплешины, заросли бурьянов, лужицы с непонятной пенной жидкостью, кажется, даже не водой. Потом, вдруг, выбрался из запутанных переулков и улочек и очутился около моста.

Он был единственным моим ребенком. Не мост, а мальчик.

Так получилось. Я встретился с его матерью случайно в то время, когда мальчишка мне (и ей тоже) уже не принадлежал. И смог бы жить рядом с этой женщиной, если бы она захотела, если бы смогла мне это разрешить.

Она не могла или не захотела. Женщина вдруг решила уехать, поручая мне своего малыша под опеку.

Потом я получил обыкновенное письмо, внутри него находилось грамотно составленное завещание. А через некоторое время меня не сразу, но отыскало второе письмо. И вынул я тогда из конверта извещение и свидетельство.

Два документа разом говорили мне о смерти матери моего малыша.

Я - полтергейстер. К различным вещам среди своей жизни я постепенно привык.

И женщины любили меня разные. Им нравилась необычная работа, моя профессия. И, иногда, я сам тоже мог понравиться им...

Спасенных, также, немало случалось у меня. И падали на грудь, попадая в мои объятия, различные, взволнованные дамочки. Я в моде бывал.

Но вместе с возрастом мода на меня сменилась и постепенно совсем прошла.

Детей вот так и не случилось. Не появлялись дети у меня...

Пси - излучения ли помешали или короткие заклинания моим влюбленным дамам помогли.

Всё пережил и не расстраиваюсь, и ни о чём не сожалею. Мальчишку своего - люблю.

Я выручал его недавно. И нервничал теперь, и мучился, и размышлял. Что сможет он, что станет делать в человеческом и самому мне не вполне понятном мире воспитанник духов из старого, под снос давно уже годного и готового к этому сносу старого дома. Тем более, что и земля нынче вдруг сильно подскочила в цене.

Оттягивать больше снос старика - дома я не мог. Профессия моя модной быть переставала, и весь непонятный и таинственный полтергейст постепенно из моды у людей выходил. Не в мире материальном или физическом, а в сознании людей сменялось отношение к нему. И падал спрос на меня, как на специалиста - полтергейстера...

Так, что при сносе дома мои рекомендации полтергейстера мало бы чем помогли.

Тогда я решился. И поздно ночью проник, прошел по скрипучим половицам, в заветную часть дома, давно уже от людей отделённого отселениями, выездами и получениями жильцами нового жилья.

А дом еще жил. Вздыхал и вздрагивал в такт моим шагам или своим собственным мыслям. Я рисовал пентаграммы и вызывал Духов Дома. Потом ожидал, затаивая дыхание. Они, Духи Дома, были так стары́, что могли уже не появиться, не ответить и не прийти.

Но появились все. Без слов выслушали мой суровый приговор. Молчали, безмолвно советовались, потом вытолкнули мальчишку - подростка навстречу мне, в обыкновенный и материальный наш обычный мир.

Не стал я говорить Духам благодарностей, в мою работу они не входят. И духи их не ожидали тоже, а растворились в воздухе, ушли на вечный покой. Исчезали усталые, колченогие за темными и стесанными временем углами Дома, пропадали насовсем.

Я постарался мальчишку в чувства привести. Он рвался к своим бессменным многолетним нянькам, грозился уйти за ними вслед. Ребёнок мой пытался проходить сквозь стены. И долго еще не смирился с тем, что перестал он быть призраком, тем нематериальным и бесплотным существом, встречи с которым так сильно пугаетесь неподготовленные обычные люди – вы, остальные, все вы!

И не пошел мой подросток - мальчишка, как думал я, затевая Ритуал Вызова, со мной по ночному городу в мою собственую обыкновенную городскую квартиру. Чтобы уберечь пацана от чужого вмешательства я посадил его в пентаграмму.

Мальчишка, бывший дух, свя́то верил в защитные силы обыкновенной геометрической фигуры. Еще не понимал он, что пентаграмма не заклинает, не защищает физическое тело ни от чего , то есть, защитить его не сможет.

Я приходил часто, приносил еду, старался приручить мальчика и приучить его к себе. И разрешить те задачи, которых за время отсутствия моего подопечного в мире людей вокруг него накопилось великое множество.

Случились две неприятные вещи сразу. Госдума приняла новые поправки в закон отмены опе́ки для несовершеннолетних и неизвестный мне солидный и влиятельный гражданин решил построить себе загородный дом или дачу. И приглянулся ему тот участок, в середине которого стоял старый дом.

Судьба дома была решена. Помочь я мог бы только наследникам...

- Не стал я с ними судиться, - парень сидел около небольшого комтерочка под мостом, что не горел ярким пламенем, а незаметно курился лёгким дымком и согревал. Мальчишка протягивал мне кружку с чем - то тёмным, и мало похожим на чай, смотрел внимательно.

Его рука не дрожала. Я заглянул в кружку, размышляя, что варят они вместо чая здесь, под мостом. Слухи про обитателей предместья, особенно о живущих под мостом в городе ходили всякие, чаще всего нехорошие.

Затем я высокую и узкую старую кружку взял. Точно в ответ на мой вопрос, мой собеседник вытащил еще одну кружку и начатую пачку чая, обыкновенного, черного, засыпал на дно своей чашки, долил кипятком.

Затем ожидал, пока чай заваривался, и объяснял мне так, точно я сам был глупым и ничего в жизни не понимал:

- Наследников в суд явилось много. Все очень решительные, готовые доказывать и драться за любую часть моего дома.

Судья в суде старалась тоже, доказывала, что мне наследственные права небольшие принадлежат, потому что я не принял своевременно своё собственное наследство. Просила отказаться от иска и сообщала об экспе́рте - риэлторе, который начинает заниматься продажей старого дома, потому что клиент этого риэлтора хочет выкупить все участки земли, которые лежат вокруг моего дома.

Потом объявила судебный перерыв для раздумий. Все вышли покурить. Один я стоял в стороне, смотрел в окно и понимал, что свой старый дом мне не спасти.

Ко мне подошла риэлторша и, приседая на коротких ножках, примерно так же, как делала это немного времени назад в суде, просила отказаться от иска. Рассказывала истории о том, что случалось с теми, кто их рекомендациями пренебрегал.

Горели в ночном случайном пожаре их дома, вместе с наследниками и всем добром. С тем добрым чувством, которое могло сохраниться в моей душе после полутора часов пребывания в суде, я возвратился в судебную комнату после перерыва, отказ от собственных исковых требований на наследство прямо в суде подписал.

- Мой мальчик изменился, - подумал я. А вслух спросил:

- Зачем ты это сделал? Ты зря поторопился! Но всё еще обратимо. Я постараюсь помочь тебе. - И думал я вновь о том, что возможности мои и средства несопоставимы с ресурсами той гигантской судебно - административной машины, которая перемалывает дела, имущество и судьбу любого человека, попавшего внутрь в порошок.

Я постарел. Эх, если бы мог я вмешаться в это дело с теми возможностями и связями, которые сохранялись мною лет десять - пятнадцать назад, раньше, когда я был модным и востребованным полтергейстером, изгонятелем и заклинателем духов, востребованным в любой богатой семье.

- Я не хочу. - Отвечал собеседник - наследник, теперь обитатель из - под старого моста. - Я долго жил внутри дома. Бывало скучно и я обучался читать мысли людей. И научился, в конце концов этому искусству.

Каждый из них, в суде том присутствующий поступал не так, как нужно было им. Другая непрямая наследница стояла рядом со мной и говорила по телефону. Она громко страдала, что не вмешалась в события несколькими годами раньше, признавая меня в другом районном суде пропавшим и безвестно отсутствующим.

Тогда к наследству была бы призвана ее собственная бабушка, восьмидесятилетняя старуха.

- Доверенность у меня была, и бабушка еще два года жила. - Говорила в мобильный телефон наследница. - И я бы обязательно в наследство за бабушкой вступила. И дом бы теперь получила и давно бы этот дом уже продала. - Наследница вздохами завершила трудный и печальный свой разговор.

Тогда я решил отказаться от наследства и уйти. - Улыбнулся мне молодой наследник. - Главное, не владеть, а быть.Жить, если случаются удачные обстоятельства, смотреть на солнце и слушать листья и ветер, рассматривать пушистые облака...

Те, кто не знают этого, не понимают, как собственного единственного счастья, что видно просто жить каждую минуту своей собственной жизни, находятся сейчас там, в Задорожном районном суде.

Их бабушка жила в моём старом доме, - продолжал наследник, - и старела у меня на глазах.

Она подозревала о моей духовной сущности. И часто читала громко и четко так, чтобы слышал я, разные детские книги. Я думаю, что она это делала специально для меня.

Старушка сомневалась в моем существовании внутри стен дома, не верила в меня до конца своих дней. И все - таки она хорошим человеком была.

Я чуял в этой старушке живую душу. Наследница говорила о своей бабушке, как о вещи. Её собственные возможности, доступность близкого наследства, совсем испортили молодую ещё женщину и непрямую наследницу Моего Дома. Она бы никогда не согласилась со мной, что ее бабушка была когда - то живой, самостоятельной, думающей личностью.

Поэтому наследница - внучка распорядилась похоронами после смерти своей бабушки, снесла на свалку все вязаные старухой вещи и дёшево продавала упаковки пряжи: Мотки и клубки. Пришла она в суд для того, чтобы спорить за право наследования со мной.

И память обыкновенной и долгой прожитой внутри стен дома жизни старой женщины испарилась вместе с проведенной, после её смерти. большой и генеральной уборкой всех тех комнат, которые бабушка обживала и занимала.

Дом всё равно начинал ждать своего нового хозяина, безразличный, готовый идти и под снос.

Я этого раздвоения в судьбе Моего Дома не понял. Подумал, что мне лучше уйти...

- Куда же ты пойдешь? - Спросил Полтергейстер.

- Не знаю. Есть много мест, где я пока не побывал. Ответил мне мальчишка.

Я, уходил с плоской тарелки городского пригорода, скрывался от меня за высокими домами, постепенно, старинный городской мост. И думал о том, что…

…Дети вырастают.

Рядом со мной извивались проулки и улочки. Их обитатели постепенно просыпались. Они никуда не торопились, потому что вместе с постепенным переселением или принудительным выселением, постепенно приближаясь к городским окраинам, теряли постоянную работу и своё благополучное жилье и житьё.

Обитатели городского подмостья уходили по собственным делам рано. Мой мальчик остался, потому что встреча со мною была у него назначена. Он ждал меня, хотел мне передать и сказать. Теперь, вскоре после нашей беседы, уйдет навсегда из города и из моей жизни и он...

Но понял ли я его? И как должен жить теперь я сам, как мне теперь жить дальше, на спаде моей карьеры,приближаясь к собственной старости, не знал я теперь и не понимал.

И чувствовал только горечь, потому что снова не понял, не рассмотрел в своей жизни, пропустил...

Ведь те отношения с пацаном, которые я считал нудными полуродительскими, полуопекунскими обязанностями, ну в крайнем, совсем крайнем случае, не очень обременительной дружбой с мальцом.

Эти обязанности и были моей единственной отрадой и скрытой любовью к пацану, в которой я и себе - то самому никогда не признавался.

До тех пор, пока я своего ребёнка навсегда не потерял!...

А Город молчал, закрывался утренним туманом и надвигался на меня собранием улиц, домов, просторных или величественных площадей...

Глава одиннадцатая. Упаковка.

УПАКОВКА. ( Хроники полтергейста и полтергейстера).

«На самом деле Ахиллес гонится не за черепахой, а за упущенным временем».

Евгений Лукин. Из эссе «Материя за это еще ответит!» Вместо эпиграфа...

Девятый кабинет место абсолютное и мистическое.

- Оставь надежду! – Должен прочитать всякий, кто приходит сюда. Но так не случается: не видят обычные люди огненных букв, не слышат треска пламени, не замечают мгновенного жара.

Я понимаю, что, много людей балованы диалектическим и историческим материализмом, атеизмом, научным дуализмом либо научным коммунизмом, потому и не понимают тайн и страшных знаков судьбы.

Народ ходит мимо, и думает, что перед дверью кабинета вдруг загорается табло с надписью: "Следующий клиент"...

Я понимаю и вижу всё, но я должна попасть в девятый. Там совершится моя судьба!

Топчусь перед дверью долго, старательно собираюсь войти. В пульсирующий перерыв между двумя вспышками я сгибаюсь, хватаюсь за дверь, стучусь в нее условным и осторожным стуком.

- Не вижу Вас, не вижу и ничего вокруг не вижу тоже, - повторяю слова условного пароля, просунулась в дверную щель наполовину корпуса. Две темные фигуры сидят и молчат напротив. Их силуэтность обыденна, не угрожающа.

- Не вижу Вас, и ничего не вижу, - вновь повторяю я. Через минуту получаю ответ.

- Что Вы говорите? Я ничего не слышу. И, вообще, зачем зашли. И почему без приглашения?! За дверью ждите!

Мне многое становится ясно. Я сплевываю в сторону тягучую и горькую от страха слюну, я отступаю назад, выхожу из дверей с невнятным пониманием:

- Возможно, у меня появился следующий шанс? И хватит сил и храбрости на новую попытку?

Сегодня, по крайней мере, на меня не набросились от порога. Не схватили за руки, не выкрутили их. Не отобрали телефон. И не стали в нем торопливо рыться, просматривая галерею записей, старательно изучая, что же компрометирующего я успевала отснять на камеру своего телефона...

...Уф, пронесло! Пока пронесло меня мимо Великой Беды...

...Кабинет № 9 предназначен для инвалидов, что в переводе с английского языка: [invalid] – означает негодных, непригодных людей.

Мы очень странные, когда приходим в «девятый», даже на первый взгляд и остаемся такими же и при длительном осмотре или изучении. Но нас никто не рассматривает. Но мы приходим сюда…

...Я слушал невнятный монолог, сидел в своем кресле и в своем кабинете, не забывал: я – полтергейстер, и эта история представляет для меня объективный и профессиональный интерес.

Рядом со мной страдала женщина, вернее так: Когда - то и оно, это непонятное существо было женским. Сейчас в его облике от женской внешности или поведении не оставалось ничего, даже намека, скорее, воспоминания...

Моя клиентка рассказывала. Она еще старалась вспомнить, осмыслить, понять. Я сомневался, пытаясь решить: замешана ли здесь порча или состоялось проклятие. Пока молчал и слушал.

- Я долго искала Вас, - невнятно шептало мне чудовище. – Так долго, что не верю, что меня кто - то поддержит или спасет.

Я наблюдал. Чудовище говорило невнятно и подбирало слова с трудом, ему тяжело доставалось выражать собственные неясные мысли. Я - полтергейстер, я привык выслушивать до конца, иногда внимание спасало мне жизнь. И нынешним днем, выслушивая, мне тоже пришлось не сладко.

Я понял, мое чудовище редко появляется среди людей. Оно одиноко, поговорить ему не с кем, оно отучается от разговоров, старается услышать события и понять их в молчании и тишине полного безмолвия!

Я тоже люблю, иногда, сломать привычное течение событий или принять новую мне ситуацию. Иногда моя способность также спасала мне жизнь.

Моя клиентка рассказывала.

- Не знаю, хватит ли мне времени, и могу ли я рассказать вам по порядку и все. Я даже не знаю, с чего я могу начать свой рассказ.

Я посмотрел на часы, нахмурился. Оплаченные слабо и плохо первые полчаса моей общей и почти бесплатной консультации, уже прошли. К знанию предмета работы и пониманию характера будущих, предстоящих событий, мы ни на рубль, ни приблизились.

Я сомневался, что моя скверно выглядевшая, плохо одетая клиентка странного поведения, отталкивающая от себя всех, почти чудовище, сможет мои услуги, в дальнейшем оплачивать, и склонялся к мысли отказать ей под каким - нибудь удобным поводом.

Она прочитала мои мысли и мое настроение, свалилась под стол, заплакала. Ну, не люблю я никаких слез. И те, кто эту черту моего характера понимают, всегда смогут вить из меня веревки. К счастью, я спокоен и сдержан всегда.

Не потеряв душевного равновесия и спокойного духа, я стянул накидку с кресла и набросил ее скатертью на стол, укрывая его почти до пола, спустился вниз, в темноту, запах пыли и чего - то еще, неопределенного и таинственного, разыскал свою клиентку в полной темноте междукресельного и подстолового пространства, сел рядом, несколько минут молчал.

...Не могу вспомнить, в которое время, она уткнулась мне в руку, мокрым зареванным щенком. И я поблагодарил за темноту случайное и странное развитие событий! Я мог ее легонько обнять, укачивая пошептать, легонько поскрипеть ногтем, почёсывая поверхность за ухом.

Клиентка рыдала благодарно. Я оказался прав. Она почти разучилась говорить.

- И очень хорошо, - подумал я, - Что секретарша Екатерина сегодня с утра лечит больной зуб. Она не вздорная девушка. И меньше всего она ревнует меня к моей работе. Я, объясняю, шел нормальный рабочий процесс. Вот только чудище мое опять прочитало мои мысли, слизнуло с них собственную неприятную характеристику, забилось в рыданиях. Пришлось утешать...

Мы сидели под столом вместе, вокруг было тихо. Я выдернул из розетки телефон и выключил свой «мобильник ». Мы не обращали нашего внимания на тех, немного бесцеремонных, посетителей, которые проникали в мой кабинет, искали в нем хозяина, не находили, но изрядно истоптали пол.

Затем появилась Екатерина и навела моментальный порядок. А под столом было тихо, тепло, уютно. Мне вспомнились детские, уютные страхи. Я мог о них поговорить.

Моя собеседница меня слушала, вздыхала увлекательно и тихо. В тесной темноте подстолового пространства клиентка шуршала картонной оберткой рук и плеч. Я вспомнил, как принял ее сначала за тролля или гоблиншу, сейчас я считал ее человеком и не опасался нечаянных прикосновений ее грубой и прочной шкуры.

Моя подопечная говорила тихим шепотом. Ее жизнь проходила трудно, ей многое пришлось перенести.

Несчастья и трудности разным образом воздействуют на нас, и мы их переносим. Страшнее утраты логики бывает только потеря рассудка. Мистическим цветом цветет на пустырях здравого смысла сорная трава – пустоцвет и увлекает за собой всех, кто попал под её увлечения, магическим и яростным хитросплетением.

Любая общественная организация, которая может оказаться во власти злостного вьюна и паразита, подлежит прополке. Есть много других, строгих государственных организаций, которые прополку исполняют или за ней наблюдают...

Но разрешения, тем более санкции управляющих структур, добиваться в нашей провинции трудно, долго и дорого. Тем более, моя подопечная – непригодна. Кто будет стараться ради убогой или инвалидки?

Екатерина отлучалась за пончиками, а мы, в это время, сбежали...

Не думайте плохого, я считаю себя без двух минут женатым мужчиной. На собственной секретарше, моей дорогой и славной Катеньке. Моими отношениями с клиенткой руководило Нечто, совсем другое, мне самому ещё не совсем понятное.

Мы сидели в затемненном специальными шторами «Го - Блин» кафе, пили чай, смешанный с коньяком и мороженым, разговаривали. Моя клиентка быстро обучалась говорить!...

...Вечером я диктовал отчеты о событиях дня разгневанной Екатерине, осторожным и быстрым шепотом. Не потому, что боялся. Моя невеста, похожая в тот момент на тигрицу, скора на расправу и быстра на руку, не собиралась лепить на меня пощечины или намного более тяжелые оплеухи. Она внимательно слушала.

- Все дело в том, Катенька, - отчитывался я, - что я опять увяз в деле по уши. Со слов клиентки, биржа труда плоха по определению. Она работает с разными категориями отбросов и неумех, среди людей и низших слоев общества: троллей и гоблинов.

Все те, кто обладает необходимыми капиталами, финансами и связями, клиентами биржи не становятся. Остатки, непригодные для срочного трудоустройства, уборщицей или дворником, претерпевают разные муки.

В конце их всех ждет полный крах – абсолютная потеря здравого смысла, разума, воли и даже желания жить. Не только клиенты, но даже младшие работники Биржи Труда, так называемый персонал, поражены этой заразой. Они посылают инвалидов по зрению устраиваться на работу банщицей в баню или приемщицей химчистки, плавать внутри облаков ядовитого пара, высматривая пятна на дорогой испорченной одежде или другие ценные вещи...

– Затем я подумал и вспомнил, затем добавил. – Но способность к полету, есть чрезвычайная и редкая вещь, талант, который не всегда передается по наследству... - Катенька, для моих рабочих заметок, пожалуйста, запиши!...

- Ты связался с инвалидкой? – Спросила меня Катерина своим проникновенным басистым голосом. – Ты теперь крутишь с ней роман?

- Ну что же ты, Катенька? – Поспешил объясниться я. – Разве я могу потерять благородство? – Добавил осторожно и посмотрел на ее руки с ножницами. Она нервно стригла ими в воздухе: щелк, щелк. – Чисто рабочие отношения. – Продолжал я давать объяснения.

Екатерина выслушала меня и осталась спокойна. Она знала мой моральный облик и верила в меня. Я знал о себе тоже, что сторонюсь нестандартного секса и не понимаю брачных связей людей с эльфами, оборотнями, инвалидами.

- Моя клиентка, - продолжал я, - однажды почувствовала себя неудобным, неуклюжим, тяжелым ящиком, наскоро обвязанным упаковочной бумагой. И в тот момент, когда ее отослали провериться на способность работать дворником, покупательница её будущей работы ей отказала.

В графе «источник отказа» директор школы поставила запись о невозможности трудоустройства инвалида в тяжелый физический труд. Директор школы рассказала инвалидке о своем недавнем тяжелом заболевании, «инфаркт», то есть, фактически, запретила жаловаться, рассказывать о событиях другим людям или другие огорчения себе причинять.

Инвалиды такие чувствительные! Неправильно чувствительные, но это не меняет дела. А после длинного, но успешного возвращения домой, на биржу, моя подопечная получила там выговор и скандал. Ей ставили в вину отказ от работы, грозили выговором и изгнанием из рядов законно нетрудоустроенных людей!...

- Ты, знаешь, Катюша, - проникновенно добавил я. – У нее не оставалось больше надежд или иллюзий. Она ответила им очень нестандартным неврозом, покрылась вся толстой корой, лоскутьями упаковочного картона.

Она перестала быть женщиной, в нынешнем цикле мало похожа на человека. Она идет одна и собственным путем в непонятное Куда - то.

А мне жалуется лишь на то, что нежные места под картоном чешутся. И если работники Биржи заставляют ее приказами или окриками выходить из состояния бессловесной посылки или ящика, то кожкартон лопается, а плоть под ним начинает болеть и кровоточить.

Я вспомнил, вздрогнул, закрыл глаза, запрещая себе вспоминать и рассказывать. Думать не хотелось. Хотелось выпить зеленого чая и все немедленно забыть.

Теплые легкие губы коснулись моего лица, поцеловали и пожевали мочку уха, затем подышали около виска.

- Иди, мой будущий муж! Я верю в тебя! – Сказала мне Екатерина. – Ты прославишь нашу фирму и вернешься с успехом!

А я тебя буду ждать. И звонить тебе, иногда, разыскивать по сотовой связи...