Солнце в крови
Глава 1
У-уууу…
Утро. Гудение ламп над головой.
Иногда мне кажется, что только его я и слышу. И стук колёс – изредка.
За окном – железная дорога. Поезда проносятся по мосту и уезжают в неизвестность.
– Я здесь! Заберите меня отсюда!!!
Маленькая фигурка на насыпи. Вапщекошка, конечно. Она у нас любит покричать. Бедная! Сколько ни кричи – поезда всё равно не остановятся.
Сиплое, как старческий кашель, бормотание утра перекрывают голоса.
– Да вы складно балаболите, прямо какой-то поклонник! – доносится с задних парт.
– Лучше расскажите, как вы по Бесхозяйной Земле шлялись. Правда, что там людоеды бегают? А бабы медведями-мутантами сношаюся?
– А сами-то вы там бывали, а? В этой Франции, медведь её за ногу… – интересуется Гвоздедёрка, выпуская в потолок клубы сигаретного дыма.
– Говорят, сейчас это такая дыра, ну вообще! – поджимает прелестные губки Белочка.
– Вот така-ая дыра! – Жмур, здоровенный тридцатилетний лоб, разводит в стороны руки. – На месте той башни с фотки. Широкая, как Белочкина пи…
3-ий «А», единственный класс единственной школы, взрывается гоготом.
На «галёрке» увлеченно заспорили про «самую большую дыру».
А ведь я действительно пытался… пытаюсь их чему-то научить.
Два года назад я познакомился с управляющим этого городка. Мы встретились случайно, на одной из станций Великой Магистрали.
Жизнерадостный субъект со звучным прозвищем «Бошка». Он с почетным конвоем возвращался из столицы и, судя по довольной физиономии, получил «грамотку» на бессрочное управление своим городом:
«У нас законная власть! Зарплаты людям выплачивают, снабжение продовольствием мы наладили. И никакие временные трудности не помешают нам…»
Назвать Зверя «временными трудностями». Смешной человек. Он был из Зверь-диссидентов.
«…Ежели хотите поспособствовать культурному просвещению, милости просим!»
Я слушал невнимательно. Поехать – так поехать. Так я и жил.
«Новый Людный? А поезда туда ходят?»
«Я же сказал, у нас цивилизация!» – обиделся управляющий.
«Мне давно не приходилось… работать по специальности, – честно признался я».
Я – учитель, я учу людей. Но тогда я почти утратил веру в своё ремесло.
Обычно я не остаюсь надолго на одном месте. Но в этот раз были причины… причина.
– Зачем мы вообще это делаем? Учим французский? – спрашивает Женька.
Она задаёт этот вопрос каждый раз, за десять минут до звонка. Наверное, это в какой-то степени... ритуал.
– Если мы когда-нибудь поедем во Францию, то…
– Мы. Не. Поедем. Во Францию. Ни-ко-гда!
Чеканит слова, как монеты. Она это умеет.
– Самая умная, что ли? – презрительно скривившись, фыркает Белочка. – А то мы не знали!
Женька в ответ одаривает её своим фирменным взглядом, от которого «даже белки вешаются». Вызывающе закидывает ноги на парту.
Имеет право. Весь третий ряд пуст, как обкраденный поезд.
Некоторые девчонки даже глазами с ней избегают встречаться. Примета плохая, мол.
«Я потом три дня блевать буду! Или ребёнок заболеет, не дай Бог», – обычно говорит Белочка.
Я пытался… пытаюсь изменить ситуацию. Но Женька остаётся Женькой. Вредной, как ядовитый химикат.
– Лучше расскажи чего-нибудь, – улыбается Женька, с маньячной настойчивостью наглаживая свою красную кофту. – Как в прошлый раз. Про девчонку, которую на костре спалили. Помнишь?
– Давайте лучше про цыганку и того страшного мужика, – просит Белочка, мечтательно закатывая глаза.
Задние парты протестуют: цыганские страсти всех уже «задрали».
– Она классная, правда? – Женька, казалось, говорит только со мной, не обращая внимания на гвалт. – Это средневековая Жанна.
– Да, она… погибла за свою страну, и ещё…
Под прицелом насмешливых глаз моё красноречие сдувает ветром.
– У неё хоть было, за что погибать. В отличие от нас.
В этот раз никто с Женькой не спорит.
***
Словно прошлогодним снегом, улицы полнятся тревогой. Новый Людный ей товарищ и брат. Скалит зубы, как пёс, у которого отбирают кость. Подглядывает всеми своими окнами, щетинится винтовками на ремнях городничих, пугает неясными силуэтами за углом.
Город как город, один из сотен других.
Истерично каркают вороны – здоровенные, каждая размером с кошку.
«Наши фирменные, жертвы очень средней полосы», – говорит про них Женька.
Хорошо быть жирной вороной. Зверь птиц и животных не трогает – раскаркивайся себе хоть до посинения…
Мне хочется упасть лицом в снег и не вставать до конца дня, месяца… до конца жизни.
«Это-то нас и погубит, – думаю я с усмешкой. – Мы вымираем!»
Нельзя всё время жить в страхе. Даже кролики не будут размножаться, если в них постоянно, образно выражаясь, стреляют из ружья. Пусть даже и не всегда попадают.
– Эй, куда?! Я с тобой!
Женька. Как всегда, сбежала с уроков.
– Погоди, там ведь ещё география?
– Да в пень её. Ой! Глянь, моя прядка у тебя на рукаве! Лысеем, товарищи!
Женька понемногу теряла волосы, как и большинство девушек Нового Людного. Но волос было много – целое «воронье гнездо». Они отчаянно сражались с радиоактивной водой, и росли, росли, росли…
– «Как я провел лето…» Сам придумал или подсказал кто? Ты вот Вапщекошку спроси, как она провела лето!..
Женька вызывающе красива – какой-то первобытной… нет, первозданной красотой. Неудивительно, что многие жители побаиваются Женьку. Она так и не стала в Новом Людном «своей».
– …А я не верю, что её сожгли. Сбежала, поди, с каким-нибудь рыцарем. Вот сейчас расскажу сказку, там тоже одна дурочка…
Женька знала немало историй. Пожалуй, даже больше, чем я.
***
У ворот городского парка глядит в светлое будущее десятиметровый «урод» – прижизненный памятник Бошке. То и дело шныряют двойки хмурых городничих. Радоваться-то им особо не от чего: охранять от вандалов гранитное «сокровище» надо денно и нощно.
На куцей площади имени Петра Первого (не того, о ком все подумали, а Петра Головина, всё того же Бошки) царит какое-то нездоровое оживление.
Стихийный рыночек резво самозапаковывается в грузовик. Оборотистые бабки и дедки пихают в сумки консервы, бутылки газировки, старые джинсы, носки… «Коммерсантам» у нас привольно: Бошка разрешил междугороднюю торговлю.
Чего на таких рыночках только не бывает! И банальный ботулизм, и радиоактивная пыль, и жуткие бяки, от которых кожа слезает лентами…
– Засуетились, как тараканы! – замечает Женька. – Городничие их пугнули, что ли?
Едва ли. Здесь нужны куда более веские причины… причина.
Её легко узнать: по нарастающему кому в горле, по опустошенным лицам людей, проходящих мимо.
Нужно отвернуться и уйти; но я сворачиваю к парку, а Женька, как хвостик, бежит за мной.
На самой высокой лавке, нахохлившись, как старый стервятник, восседает бабуся Птица. Почти мифическое создание: говорят, родилась ещё в довоенное время, но ясность мыслей не растеряла.
– Что? Набежали? – вместо приветствия она смачно плюёт нам под ноги. – А уже всё. Свершилось.
– Кто?.. – тихо спрашиваю я.
– Аптекарь. Васька Касторыч! Старый пропойца!.. В кустах, с бутылкой Его и повстречал!
Ваську я знал. Пожалуй, лучше, чем хотелось бы. Месяц назад Женька закашляла. Антибиотики только у Касторыча и были. Но продавать отказался: наклевывалось какое-то дельце по переброске лекарств в поселение лесных. Пришлось ехать на поклон к Бошке.
– А жена?
– Живёхонька! Дома в это время была. Сейчас радуется, небось, что не по её душу пришли. Жарило-то как, пекло! Я уж подумала, вот он, конец эпохи!
Рядом с кустами – к счастью, пустыми (труповозная служба у нас работает образцово), мнётся Тяпа, местный светило, доктор-на-все-руки. Приветственно машет мне. Сетует на злую судьбу, ведь «фарма и хирургия ближе, чем братья родные».
Бабуся Птица, посмеиваясь, сообщает что «аптека» задолжала «хирургии» круглую сумму.
Я останавливаю взгляд на неровности дороги, и только теперь замечаю: на аллее растаял весь снег. Под ногами противно хлюпает грязь. А чуть дальше, около кривой беседки…
След.
– Смотрите, как асфальт прожгло! На полпальца! – говорит Женька, присев на корточки.
А след-то совсем свежий. Ещё горячий, наверное.
Зверь прошел…
«Безопасно здесь! Зверь к следу своему обратно уже не вернётся, это все знают», – успокаивает внутренний голос.
Я уже давно отбоялся своё. А все-таки… жутко.
Всех передёргивает, когда Женька снимает варежки и касается следа голой рукой. Он чуть меньше её ладони.
Всегда одинаковый, выжженный отпечаток смерти.
Бабуся Птица поднимает на девушку свои белёсые, полуслепые глаза. Как будто впервые её замечает:
– Что? На запах крови прибежала, девонька?
Женя молчит. Лишь маленькая, особо вредная морщинка заскакивает на лоб.
– Охмурила мальчишку, да? Ходит за тобой, как привязанный! А я вот что скажу: от тебя все беды!
– Старая вешалка! – Женька показывает бабке неприличный жест.
Тяпа, большой нелюбитель конфликтных ситуаций, спешно меняет тему:
– Эх! Да кто Его только позвал, кто придумал?! Навязалась на нашу голову экая напасть!
– Кто Зверя призвал, тому в аду гореть! – бабуся Птица хрипло вскрикивает. – «И вспорола злодейка брюхо детей своих, и похитила их имена. И обратилась к мрачной силе; и вышло чудовище из недр земных…»
– Сказки, – машет рукой доктор. – Это всё американцы. Проект «ЗВЕРЬ», слыхали? Оружие! Биологическое… не, квантовое!
Поспорить о природе Зверя – святое дело. Это как разговоры о погоде или политике. Только куда более бессмысленные.
– А вот я скажу, что была ведьма, – шипит старуха, по-птичьи тряся головой.
Но доктор-на-все-руки уже не слушает:
– А у меня вот, «Машенька» моя. На всякий случай!
Он смущенно расстегивает молнию на сумке и гладит ствол винтовки, словно шею добродушной собаки:
– Выменял у Бошки!
– Молодежь… до чего докатились! – закатывает глаза бабка. – Пулями хотят Зверя испугать! Под землю еще заройтесь! Когда я девкой бегала, все в бункера-шмункера попрыгали. Думали, спасутся!
– У меня, знаете, дочка и жена! – спорит Тяпа. – А на войне все средства хороши!
– …И будет Он землю топтать следами, пока не изведёт весь род человеческий! – бабка злорадно смеётся. – Только ведьма, мать звериная, над ним и властна. Коль отдаст сердце свое черное Зверю, так Он и издохнет. Да только ведьма хитрая, не хочет помирать!
***
– Как думаешь, сколько ей лет? И Зверь её не трогает... Почему, а? – бурчит Женька обидчиво.
Я не знал ответа. Зверь непредсказуем, как сама судьба. Он забирал и детей, и стариков. Никаких «критериев выбора» не существовало.
– По-моему, она Его до чёртиков боится, – задумчиво произносит Женька. – Если б я такой дряхлой была, то не боялась бы!
– Сколько ни живёшь, всё мало, – тихо говорю я.
Если подумать… Бабуся Птица, должно быть, ещё застала время до Зверя.
Интересно, каково это – жить свободно, без вечного дамоклова меча над головой? Что чувствовали люди прошлого? О чем думали, когда ложились спать? Понимали ли они, что живут почти в раю?..
***
Мне сказали што надо не ругаца а писать как умник. Меня завут Жмур я жыву в городе Новый Людный. Тута есть работа и парни городничие и танк наготове. Они нас защищают от лесных людоедов. Когда я был мелкий мы с батей ходили по лесам с охотниками, нас было 20 штук человек. Как-то осенью стало жарко будта летом. Я думал што заболел горячкой а оказалось эта был Зверь. Но он не к нам пришёл а в чужую заимку. Потом мы вернулись и там лежал мужик савсем мёртвый. Мы рады были ведь в заимке много консервов осталось. Патом батя поцапался с охотниками и сказал што надо просица в город. Но батю через границу не пропустили сказали што только мальчик может пройти. Я сначала не хотел идти один, плакал но отец сказал, што изобьет меня если я не пойду. Он там один на Бесхозяйной Земле наверно он умер уже но я думаю пусть будет жывой.
Я не боюсь Зверя да ну пусть бабы бояца. Моя жена боица но она дура. Но я всё равно не хочу штобы к ней Зверь пришел, пусть к другим ходит а к ней не надо.
Жора Колосов, 3«А». Ненаписанное сочинение на тему: «История моей жизни»
***
Впереди маячит тонущий в кудрях колючей проволоки железнодорожный мост.
Великая Магистраль… Бледная тень «артерии», пронизывавшей когда-то всю нашу необъятную родину. Но это всё, что у нас есть.
Зверь «любит» корабли и большие самолёты, небоскребы и массовые скопления людей; а ещё – войну. Нет, от войны он пьянеет, а это чревато особыми последствиями…
Женька вспоминает про Вапщекошку.
– Надо забирать, а то всю задницу себе простудит.
Валечка Кошкина, девушка с «кошачьими» глазами и звучным прозвищем, сидит на насыпи и громко шмыгает носом.
– Что, опять до утра гуляла?
– А ты ещё поучи меня! Нашлась праведница! – вяло огрызается Валя.
Увидев меня, вскакивает, смущается:
– Ой, здрасьте!
– Привет кошачьим! – шутливо улыбаюсь я самой юной своей ученице.
– Чего ты сюда ходишь и орёшь каждый день? Они едут туда, куда тебе не надо. Там пулемётчики в каждом вагоне сидят, – ругается Женька, отряхивая от пыли Валечкину шубку.
Я лучше всех знал, что в темных недрах вагонов с пуленепробиваемыми стенками нет никакой романтики. Покидая город, поезд разгоняется так, что думаешь, не отвалятся ли колёса?.. А что, если лесные нарушат собственный же закон и подкинут бомбу на рельсы? Впрочем, на Бесхозяйных Землях порядки намного жестче, чем в «цивилизованных» областях.
Вапщекошка поглядывает на солнце, маячащее за облаком и вздыхает:
– А вот представь, один из них остановится и увезёт меня...
– Кто увезёт, пулеметчик?
Вапщекошка будто не слышит:
– У неё же получилось. У той девчонки. Ну, ведьмы?.. Когда была война. Помнишь? Она попросила — и сбылось!
– Сейчас ещё каждой сказке верить будем!
***
Я поднимаюсь на насыпь с чемоданом в руке. Хочется сесть в первый же поезд и выскочить в глуши, в деревеньке на десять-двадцать «голов». Я сыт по горло местной «цивилизацией».
– Эй! Погодь!
Меня догоняет взмыленный доктор Тяпа.
– Тут такое… В общем, помощь твоя нужна.
Едва ли я мог хоть кому-нибудь здесь помочь.
– …девка эта. Мы её в морге заперли! Чуть моих медсестричек не поубивала!
Из сбивчивого рассказа Тяпы я узнаю, что на городской границе во время проверки документов тормознули девушку.
– Да собаку её шлепнули! Ну, деваха и озверела. А наши городничие что? С шавками к нам нельзя. На Бесхозяйной Земле – пожалуйста, но в город тащить…
«Собаки приносят несчастье»…
Бедные «лучшие друзья человека». Уж они-то точно ни в чем не виноваты. Если бы след Зверя хоть чуть-чуть походил на собачий!.
Если только в темноте и издалека…
– …Я ж хирург, а не психиатр! А если по-человечески, то в тюрягу жалко её сдавать. Вроде девка эта даже и писать-читать умеет. Представляешь?
А вот это действительно интересно.
– Пообщался бы с ней. Скажи, мол, не принято у нас на людей бросаться. Цивилизация, все дела.
– Ладно, – вздыхаю я, уже понимая, что так просто от Нового Людного мне не отделаться. – Как зовут эту… девочку?
– По документам Евгения Солнцева. Ха! «Девочка» давно созрела, – Тяпа многозначительно подмигивает. – Сочная!
Мне становится противно. Хочется побыстрее уйти.
– Её пёс, – кричит вслед доктор Тяпа. – Знаешь, как она назвала его?..
***
Она лежит, свернувшись в комок, под импровизированной «крышей» из стоящих в ряд каталок. Каталки, к слову, не пустые.
Увидев меня, – дёрнулась, вскочила:
– Вязать пришел? Городничий, да?
– Нет. Я учитель. Я хочу помочь. Не бойся!
Стараюсь, чтоб мой голос звучал доброжелательно. Я избегаю смотреть на её лицо, разбитое в кровь.
Девушка в рваной одежде хмыкнула. Не поверила.
– Не очень приятное место… Может, на улицу выйдем? – улыбаюсь я.
– А я мёртвых не боюсь, они смирные. Чужих псов заточкой не режут, – говорит она.
– Мне жаль…
Девушка испытующе прищуривается:
– Поближе подойди. Не могу разглядеть, хороший ты или тварь какая-то.
Я послушно делаю пару шагов вперед. И в тот же миг она наскакивает на меня с невообразимой скоростью.
Ожидал ли я такого? Конечно. Дверь открыта, а гость всего один.
Я перехватываю нож. Сжимаю запястье. Какие сильные руки… нет, долго я так не выдержу. Легонько ударяю по руке. Теперь нож у меня, а она по-лягушачьи отскакивает под каталку.
– Я его не забираю. Отдам, когда приведешь себя в порядок.
– Себе оставь. По лесному закону так положено, – девушка усмехается, – Кто сильнее, тот и прав.
Я прикрываю дверь и сажусь на холодный пол. Теперь можно и поговорить.
***
На горизонте маячат выходные, неотвратимые, как приговор.
– А давай к нашим сходим! У них праздник какой-то наклёвывается! – подкидывает идейку Женька.
Альтернативы и нет. Или к нашим, или в морг с доктором Тяпой, который по пьяни опять начнёт выдавать бытовую мокруху за проделки поклонников и показывать «страшные трупаки». Я, конечно, подозревал, что безумцы, молящиеся Зверю, таились и в этом городе – они были везде, как грязь; но звездный час их минул лет тридцать назад.
Собирались на квартире Вапщекошки.
– Да у них не заперто! У них никогда не заперто, – уверяет Женька.
Трухлявая дверь распахивается с почти жизнерадостным треском.
– Какие люди! Ну-с, заходим, разуваемся!
Егор-Пифагорка. До тошноты смазливый учитель математики и Вапщекошкин гражданский муж.
– И чего ей не хватает? Если б у меня такой Егорка был, я бы, может, из дома и вовсе не выходила… – сетует Женя, многозначительно взглянув на меня.
В квартире пахнет сигаретами и жареной курицей. Меня узнают; здороваются.
– Сегодня мы празднуем самый важный день в жизни моей прекрасной Валечки, – Егорка галантно кланяется смутившейся Вапщекошке. – День её Второго Рождения.
Все воодушевленно аплодируют. Пожалуй, даже слишком воодушевленно.
– Черт! Второй ДР! – Женя шлепаёт себя по лбу. – Забыла! На такой праздник и без подарка!
Год назад Зверь забрал деда Вали Кошкиной. Девушка осталась жива. Проспала всю ночь в своей кровати.
«На таких посиделках обычно собираются только наши… те, у кого кто-то… ну ты понял, – запинаясь, как-то объяснил мне Пифагорка. – Нет, это не поминки, сопли жевать никто не будет!»
Во многих уголках мира о Звере стараются не упоминать даже в неформальных беседах. Это запрещенная тема. Иногда – на законодательном уровне. А здесь – праздник…
«Наши»… И страх тоже – какой-то «свой». Такой страх вместе с солдатами ест в окопе мясо с ножа, греется у костра в осажденном городе. Завтра будет бой, завтра кто-то умрёт; но ведь не сейчас же, не теперь…
Я вспоминаю свою первую встречу со Зверем.
Шумливый южный город.
Я смотрю на людей, а вижу звериные морды. Я не умею любить, даже себя – я готов в любой момент «прыгнуть в пасть» Зверю, но я не нужен ему. Меня поймали жаркие руки дороги, пленил опасный запах путешествия без цели и конца.
Но здесь, в южном городе меня поймали просто руки, грубые руки солдата, в чью страну я незаконно проник. Я пленник каменной ниши; свернувшись в комок, сжимаю в ладонях нож. А вокруг война, грызётся и взрывается, во всю собирает жатву.
Слишком горячие головы, слишком мало воды, слишком много патронов...
Мысли смешиваются; рядом кричит женщина; дети куда-то бегут: на их пятках кровь; истошные крики чаек, казалось, перекрывают свист пуль.
И вот – всё обрывается, резко, одномоментно. Будто фильм вдруг поставили на паузу, или вырубили звук. Мой конвоир бросает оружие и с искаженным лицом оседает на землю. Он уже понял, а я ещё нет…
Сначала я вижу следы. Площадь испещрена ими, словно язвами. Я не замечаю жара, расходящегося волнами; только следы. Остальное мой мозг просто отказывается воспринимать. Конечно, я и до этого видел мёртвых людей. Но не в таком количестве.
А чайки кричат и кричат, кружась над побоищем, словно злобные привидения.
О, Зверь… твой гнев понятен. Но почему, скажи, ты приходишь и к безвинным? Чем новорожденный ребёнок или дряхлый старик не угодил Тебе?..
– Лягушка пришел! Ловите его!
Две девчонки и пацан. Они обступают меня со всех сторон, теребят карманы.
Дети. Чьи? Ничьи. Сыны и дочери полка, воспитанники волчьей стаи…
Крыся, Мышель и Коток. Неунывающая компания. Один человек когда-то сказал мне: если хочешь предсказать, сколько осталось городу, посмотри на его детей. В Новом Людном они бегали стайками. Хмурые, недоверчивые. Даже шоколадкой помани – не подойдут. Тихо бросят вслед бранное слово – или тяжелую гайку.
Но для этой троицы никакой улицы не существовало: у них были свои джунгли, лабиринт пятикомнатной квартиры, где все свои, наши…
– А Коток опять сигареты в нос совал!
– Ябеда! Щас носок тебе в рот засуну!
– А вы когда с Женькой поженитесь?
– А правда, что она жила раньше в городе, где всех, кроме неё Зверь сожрал?
– Тётька Гвоздедёрка сказала, что она психичка!
– Ну и что? Психи прикольные! Говорят, Зверюга шизиков не трогает!
Они меня любят, а я не могу смотреть им в глаза. Там ещё не успел наследить страх. Он придёт, через пару-тройку лет, и поселится в этих детях прочно, как и во всех нас. Но не сейчас.
Они не помнят своих родителей. Они были слишком маленькие, когда...
Потряхивая поварёшкой, появляется мамаша Пифагорки, злая и добрая хозяйка нерезиновой «нашинской» квартиры:
– Живо на кухню! Картошка сама себя не почистит! Нахлебнички…
Малышня разбегается с визгом.
Гвоздедёрка ругается, громко и грязно. Жмур нервничает: дома ждёт жена. Он, если разобраться, вообще «не при делах»: просто рассказал однажды, что его отца едва не достал Зверь.
Женька, с глазами, густо подведёнными углём, в облегающем платье, испещрённом заплатами, но всё ещё безумно алом, чужда этому сборищу. Ей охотно наливают, но, то и дело отводят глаза.
– Вырядилась, как на парад, – презрительно бросает Гвоздедёрка.
– А что, лохмотья на себя напялить?! – искренне возмущается Женька. – У нас в лесу говорили: пришел праздник – надевай красный!
– Ну и вали в лес, – пьяно огрызается Белочка, первая красавица Нового Людного, ныне обрюзгшая после родов «по залёту».
Я пытаюсь отвлечь Женьку, но она, смеясь, вырывается: сейчас ей нужен не я.
Она более наша, чем кто-либо из них. Этот праздник принадлежит ей – не меньше, чем Вапщекошке.
– А правда, что в Новомосковской республике девушек заставляют до двадцати лет рожать, а кто не успел – в тюрьму? – шепотом спрашивает подошедшая Валечка.
Красивая девочка. Только лицо какое-то замороженное.
– Нет, конечно, – качаю я головой. – Это старые эдикты.
Впрочем, я слишком давно не был в столицах. Может, сейчас там придумали что похуже.
«У нас цивилизованное государство, и, несмотря на временные трудности…»
Как же все любят это слово: «временные». Сколько лет прошло? Восемьдесят?..
В тот день Валечка сидела на полу и напевала под нос какую-то песенку. Рядом валялся мёртвый старик. Егорка тогда ушел в запой и мы с Женькой дежурили у Валиной кровати.
«Знаю я, как оно бывает. Улыбается, а потом – прыг с балкона», – напутствовала Женька.
– Потанцуем? – говорит Вапщекошка, все так же тихо, словно боясь меня спугнуть. – Говорят, вы раньше по Бесхозяйной Земле ходили, как Женя?
– Нет. Не как Женя. Я учил людей.
– Чему? – хихикает Валя.
– Разным… вещам. Тому, чего им недоставало. Не все хотели учиться, – вздыхаю я. – Все думают, раз Зверь гуляет по миру, то не нужно ничего делать? Когда пала первая столица… Черт, за какую-то жалкую пару лет люди обезумили, отупели. Там был ад. Я не помню такого, даже в Последнюю Войну.
– Ещё бы вы помнили! Это ж было лет пятьдесят назад! – Валечка хмыкает.
Да что я вообще несу?..
– Конечно, я не… мне люди рассказывали, – запнувшись, говорю я.
– А вы, значит, всем судья? – Вапщекошка поднимается на цыпочки и дует мне на лоб. – А ещё, вы, кажется, пьяненький!
И правда... Хорошо, что Женя не слышала всего этого.
– Смотрите, что мне подарили! – заговорщицки шепчет Валечка и достает из-под майки медный кулон.
Голова собаки. С жуткой, вывернутой мордой. Неужели это…
Защитный оберег поклонников. Или знак принадлежности к ним. На обратной стороне – надпись:
«Все, кроме меня»
Такое вот личностное, предельно эгоистичное «спаси и сохрани».
– Сними, мало ли кто из городничих заметит!
– Я ж на капищах стариков не режу, вы что? – Вапщекошка хихикает. – Да у нас все такое носят!..
Похоже, я отстаю от жизни.
Какие-то незнакомые, крикливые люди приходят и приходят… Таким только скажи, что в какой-то квартире праздник для наших – со всего района сбегутся, из каждой подворотни повылезают. К середине ночи вечеринка теряет всю сакральность и загадочность, словно девственница, разгулявшаяся после бокала вина. Вспыхивают ссоры; парочки уединяются в комнатах. Лица сливаются в единую круговерть; то и дело мелькает вывернутая собачья голова на цепочке.
Нужно забирать Женьку и уходить. Зря я вообще пришел сюда.
– Ей не до вас сейчас, – смеётся Валечка, угадав мои мысли. – И вообще, от неё одни неприятности!
– Не говори так. Никогда.
Мой голос вдруг становится жестким. Валя делает шаг назад, словно впервые меня видит.
– Прости, – спохватываюсь я, испугавшись собственной резкости.
Покачиваясь, Женька взбирается на стол – с какой-то упрямой обреченностью, словно на эшафот. Кто-то даже пытается Женю остановить, ловит за плечо… да разве её остановишь?
Мир исходил криком,
Изрезанный, как ножами,
Безжалостными глазами,
Сотней косых взглядов.
Я умирал рядом,
Отравленный их ядом
Безликим и многоликим…
Хрипловатый, надтреснутый голос. Цепляется за душу ржавыми железными пальцами. И застревает в ней, как сломанный гвоздь.
Танцевать всем разом перехотелось.
Только бы она перестала так петь. Только бы песня поскорее закончилась. Не об этом ли думают люди, волей случая собравшиеся здесь?..
Я подхожу к Жене и почти силой стаскиваю её вниз:
– Пойдём. Уже поздно. Я тебя провожу.
– Нет, я ещё не допела! Стой!..
Никто не пытается нас остановить. Лишь равнодушно провожают глазами. Разве что на лице Валечки проступает легкая обида, но вскоре застывает, как струйка пара на пятидесятиградусном морозе.
В тесноте лифта Женька наклоняется ко мне, обвивает руками:
– Я горяча, как сковорода, увлечённая блинчиками!
– Нет, Женя, не так! Ты пьяна, и…
Я не мог. Почти физически – не мог.
– Ну и дурак.
***
Раньше в селе жила. Там были все «поклонники». По ночам ловили охотников и бродяг. Но мы их не резали, это враки всё. Просто работать заставляли. Они и не сбегали даже. У нас сельское хозяйство, жратвы много. Молились все часто. Жуткое капище какое-то отстроили. А я толком не помню ничего. «Пусть все помрут, кроме нас», что-то такое говорили, вроде. Потом мамка стукнула в соседний город. Думала, документы хорошие ей дадут за это. Приехали городничие, пожгли село. Постреляли всех, и папку с мамкой тоже. А меня, мелкую, забрали с собой.
Потом один городничий на мне женился. Мне пятнадцать тогда стукнуло. Через год после свадьбы Зверь его забрал. Туда и дорога.
У нас в городе поклонники какие-то неправильные. Модненькие, загадочные. Дурью ширяются. Сходила на пару собраний, да и забила на это дело. Говорят, что Бошка тоже поклонник, скрывается только. И в столицах всё правительство тоже Зверю молится.
А я сама по себе. Я себя резала шесть раз. Откачивали. Я теперь индейка шрамированная. Могу с духами балаболить. А Зверь пусть хоть завтра ко мне приходит. Он же не мучает. Сердце останавливается, и все.
Галина… (фамилия зачеркнута) «Гвоздедёрка». 3 «А». Ненаписанное сочинение на тему «История моей жизни»
***
На морозе Женька быстро обретает ясность мысли. Краснеет:
– Ты не подумай, я… не как Вапщекошка!
Я отвечаю, что не обижаюсь и покрепче завязываю ей шарф.
– Смотри! – вдруг замирает Женька. – Там, на стене! Это же…
Рисунок ловит меня на пару секунд раньше. Врывается в сознание, заставляет повернуть голову и смотреть, смотреть…
Он управляет нами. Он – бог этой ночи, недобро мерцающий в свете одинокого фонаря.
Может ли фигура, нарисованная на стене, обладать такой силой?..
Сотни, тысячи лиц… Молодых и старых, мужских и женских. Вывернутых, искаженных.
Кодла, орда, сборище... безумное воинство,
Кровавое колесо, уроборос. Огненный пёс, кусающий себя за хвост, пёс из тысячи лиц, обезображенных ненавистью. Он горит чёрно-красным пламенем, и лица – горят; пылают иным огнем, и нельзя сказать, какой из них страшней.
Я не ожидал увидеть это здесь.
Звереворот. «Черная метка», крысиный король, знак, приносящий несчастье.
Коль на стене его увидишь, то городу сему конец!
В те страшные годы, когда поклонники обладали реальной силой, Звереворот на стене означал почти приговор. Вооруженные до зубов сектанты захватывали город, а запуганные жители не могли оказать сопротивления. Людьми овладевал не страх – беспомощность. Перед этой чудовищной силой природы, или проклятьем ада, или творением каких-то безумных учёных… перед тем, кто носит имя Зверь. Ведь никто даже не видел Его. Только пожинали его плоды. Шли по следам… следу.
Алая надпись. При неровном свете фонаря она выглядит не менее зловещей, чем рисунок:
«Я пришел. Делай что хочешь»
…И вот, ужас в глазах горожан сменяется гневом, и люди присоединяются к поклонникам, вместе с ними громят магазины, поджигают собственные дома…
…Ведь Он же здесь!..
…Бей или беги!..
Женя прислоняется к забору лбом, зажмуривается. Её трясёт. То ли от злобы, то ли от смеха.
– «Делай, что душе угодно!» Всё можно! Лесные говорили: не ходи ты в город! Правила, законы… В лесах просто. Мы Зверя медвежьей кровушкой подкармливали. Уж лучше, чем песнопения поклонников! – Женька медленно оборачивается ко мне. – А у меня ведь тоже был город. Не такой, как этот. Настоящий. Я и не знала, что есть этот Зверь. Не говорили мне! Так и жили. А потом…
Я знал, что случилось потом.
«Звериная дочка». Единственная выжившая.
Почти сказочная история. О человеке, посвятившем жизнь изучению Зверя. Молодом учёном, что построил город где-то в глубинах тайги. Зверь не приходил туда много лет.
– «И стали люди те высокомерны, и не пускали они никого в город свой, затворившись от мира. И были у них погреба со многими хлебами. И было время жизни. Но настало однажды и время Его, того, кто приходит без приглашения…» Хороша сказочка, а? Вот вам и тема для сочинения! «История моей жизни, рассказанная, блять, на ночь»! – Женька улыбается уже своей обычной улыбкой.
Мне не по себе от этой внезапной исповеди.
***
– Эй, любовнички! Стоять!
Городничий. Хмурый, с красным от мороза носом и дубинкой на поясе.
«Только на патруль нарваться не хватало!» – внутренне выругался я.
– У продовольственных складов шатаетесь, а?
До комендантского часа ещё минут сорок. А до складов километра два.
Обычно городничие ходят двойками – так безопасней, да и уважения больше.
«Два дебила – это сила», – сказал как-то доктор Тяпа.
Женька, разумеется, во всех красках лесного наречия выражает свою точку зрения о ночных патрулях в целом и данном городничем в частности.
– Опять ты, мать твою! Вроде взрослая баба, а все по переулкам шатаешься! – побагровев, городничий отвешивает Жене звонкую оплеуху.
Точнее, пытается отвесить. Я ловлю его руку и крепко, до боли сдавливаю запястье:
– Остынь.
Вырвался. Похоже, даже узнал меня.
«А ведь он ещё не увидел рисунок!» – вдруг озаряет меня нехорошая мысль.
– Лягушатник?.. Не лезь! – городничий отмахивается от меня, как от зудящего комара. – А суку эту я заберу, посидит в участке, ей полезно. Помню, как она мне два года назад рожу раскромсала.
Женька недобро усмехается: ей тоже есть что вспомнить.
Я делаю шаг вперед, встаю между ночным гостем и Женькой.
– Да не надо, – шепчет она.
– Все будет хорошо. Верь мне.
Женя смотрит на меня со смесью ужаса и восхищения. Словно на добродушного пса, что вдруг ощерил зубы и вздыбил шерсть, преградив дорогу волку, забравшемуся в дом.
– Свали, а? Учителишка, мать твою…
Мне не нравится его взгляд. То, с каким выражением парень смотрит на Женю, на её сильные ноги.
Холодная злоба. Она словно перескакивает в меня с рисунка на стене. Затуманивает разум, замораживает душу. Чувства обостряются. Проступает что-то дикое, жесткое… звериное.
Нападай или беги!
Мой противник вдруг перестает быть цельным, распадается на отдельные части, словно игрушечный робот из кубиков. Бугристые, «медвежьи» мышцы. И эта ухмылка, чёртова сальная ухмылка!.. Здесь нужна крепкая рука и острый, очень острый нож. Я достаю его из потайного кармана и одним движением всаживаю городничему в сердце. Парень смешно хрюкает и падает прямо мне на руки.
– Ты что?! – выдыхает Женька.
А безумный метроном в голове всё еще стучит.
– Так было надо, – хрипло говорю я.
«Он бы тебя не отпустил», – хочу добавить я.
– Тебя же… расстреляют! Их же… нельзя!
– Здесь не столицы, видеокамер и сканеров сетчатки нет. Да я всё утрясу, мы ж с Бошкой друзья!
Я несу какую-то чепуху, мною же и придуманную, но Женька верит, что всё со мной будет хорошо. Она верит, а я – знаю.
«Как бы тебе объяснить, Женя? Если бы я мог рассказать...!»
Дрожащей рукой я отбрасываю нож в сторону.
– Бежим! Ко мне домой! Я скажу, что ты был у меня всю ночь, если спросят. Вдруг спросят?
***
– Снег, – вдруг говорит Женька.
Я поднимаю голову и понимаю, что это не снег, а СНЕГ. Он обрушивается на нас из недр пузатой тучи, словно из вспоротого брюха гигантской подушки. Тысячеликий пёс какое-то время угрожающе проступает сквозь снежную пелену, но вскоре исчезает, побежденный ею.
Утробный рокот вдалеке. Вспышка, вспышка, вспышка!
Гроза?..
Снегопад усиливается. Как хорошо ничего не видеть и не слышать. Можно закрыть глаза и представить, что вокруг – Париж. Ветер с Атлантики принес циклон, и город затих, замер. Мы на мостике, обвитом цветами, а внизу плещется Сена. И нет ни этого города, ни холодеющего тела на асфальте, ни Зверя, ни-че-го.
Женька берёт меня за руку и тащит куда-то. Я не сопротивляюсь.
***
– Сейчас! Тут печка такая себе… обнаглевшая! С первого раза не того…
Света нет; но есть свечи.
А я ведь так никогда и не был у Женьки дома. Не пускала.
«Дом», конечно, громко сказано. Жалкая лачуга.
– Тут у меня тараканы бывают. Они такие, очень подпольные… ну, в смысле, поди выкури их, из-под пола-то! – смущенно бормочет Женька.
***
Город, утонувший в снегу, дремлет, как огромный белый кот.
Я вдыхаю дурманящий чай; он пахнет жизнью.
«Жить…» Мне отчаянно хочется этого. Иногда даже посещают жуткие мысли, что только я этого и достоин. Я и Женька.
– Хочешь, сказку расскажу? – улыбается Женька; таинственно, словно Сфинкс, готовящийся загадать загадку без ответа.
Я быстро киваю.
– Жила-была девочка. Самая счастливая на свете. Но ей просто… не повезло родиться во время войны. Девочка видела всё. Видела, как горели её родители. Как горели ее братья – там, далеко, на линии фронта. Девочка слышала их крики как наяву. Она вообще слышала… многие вещи. Люди считали её сумасшедшей. Она ненавидела. Всех, – потому что все были виноваты. И однажды девочка попросила. Она сказала: хватит! Довольно!..
– Попросила? Кого?
– Не знаю, – Женя пожимает плечами. – Я не очень религиозна. И, говорят, она тоже – не была.
На лице Жени пляшут тени. Оно напоминает какую-то древнюю, языческую маску. Женька там – в сердце своей истории.
– Девочка сунула руку в огонь, и смотрела, как она горит. Девочка кричала и шептала, молила и молилась. «Приди и останови это!Вот моя боль, вот мои слезы, вот моё имя и будущее – забирай! Я зову тебя. Приди и останови!»
Женя вытирает пот со лба:
– Она едва не сгорела. Но рука начала быстро заживать. В конце концов, осталось лишь одно пятнышко – как напоминание. Безумие, правда? Но спустя год… произошло то, что произошло.
День, когда бомбы перестали взрываться. По слухам, Зверь появился в самый жаркий момент боёв, буквально – в центре кровавой бойни. Люди отстреливались в осаждённом городе. Велась атака с воздуха. Солдаты против озлобленных горожан. Партизаны против солдат. Союзники, интервенты, наемники…
Лучшее место для Зверя, пьянеющего от крови.
Говорят, каждая новая война – страшнее предыдущей. Но та, последняя, была особенно грязной. Казалось, там и героев не было – одни преступники.
Тот город опустел за несколько минут. Живых не осталось. Рухнули истребители. Заглохли танки. Пущенные ракеты стали бесполезным железом. Виновные, невинные, враги, «наши»... Погибли все. И это было лишь началом.
– Если Зверь пришел остановить войну, – с трудом подбирая слова, говорю я. – Он ведь мог уйти, когда всё закончилось. Солдаты братались. Ненависть утихла. Даже представители разных религий смогли объединиться.
– А с чего ты взял, что Зверь пришел остановить войну? – Женя усмехается. – Он просто… пришел.
Объединение стран перед общим врагом. Научный прорыв. Религиозная истерия, анархия. Безысходность и отчаяние. Беспомощность. Попытка жить, как раньше...
– Та безымянная девочка, – продолжает Женя. – Она до сих пор блуждает по миру, смотрит на дело рук своих… Зверь не трогает её: дороги их вьются рядом, но не могут пересечься. Она, может, и хотела бы взглянуть в глаза тому, кого призвала. И исчезнуть с лица Земли, вместе со Зверем. Ведь как только их взгляды встретятся, зверь вернётся туда, откуда пришел – в сердце своего человека. И оно сгорит, сгорит дотла!
«Зверь и его человек…» Я слышал эту историю во всех уголках земли. В разных формах и вариациях. В песнях, стихах и сказаниях. На месте девочки был мальчик, мать, потерявшая детей, отец, искалеченный на фронте, старуха, лишившаяся внуков… но о детях, всё же, рассказывали чаще.
– Разве может ребенок призвать такое? – я судорожно сглатываю слюну.
– Может. Если очень сильно ненавидишь. Ты когда-нибудь испытывал подобное?
Вопрос застывает в воздухе.
– Никто не знает, как там всё было на самом деле, – грустно улыбаюсь я, желая как-то разрядить напряжение. – Знаешь, у меня тоже есть сказка. Ты будешь первой, кто её услышит.
И на какое-то мгновение мне действительно хочется рассказать свою собственную историю. Искушение велико, очень велико...
– Давай! – глаза Женьки загорелись.
И всё-таки – нет. Не это сейчас нужно Женьке. Это вообще никому не нужно.
– Потом. А то чай остынет.
– Ну вот! А я-то думала…
– Что вообще может победить такую ненависть? – вдруг спрашиваю я задумчиво, словно не у Женьки, а у кого-то невидимого, стоящего за её спиной.
– Может быть, что-то большее?
– Разве есть то, что больше ненависти?
– Иди сюда. Холодно.
***
Я запускаю руку в её волосы. Ладонь тонет в них, в этом огненном море. На какой-то короткий миг пальцы будто пронзает жаром; он поднимается вверх, до плеча и дальше, к сердцу.
– Ты очень красивая, – шепчу я, тут же осознавая банальность сказанного. – Но это не важно.
– А что тогда важно?.. – удивляется она и задумчиво проводит пальцем по моей щеке. – У тебя было много женщин. Нет, молчи, я чувствую!
– Это всё… было несерьёзно.
– А я ведь о тебе почти ничего и не знаю. Где ты раньше жил, что делал?
Я опускаю глаза. Женька, как всегда, права.
– У тебя дети есть? – серьёзно спрашивает она. – Или… были?
– Там, где я вырос, все или стерильные, или с чёрными легкими. Мне, можно сказать, свезло.
– Мне тоже. Кривой аборт в шестнадцать.
Вот и поговорили.
– Давай уедем, – вдруг говорю я.
– Уедем? Куда?
– На север. Туда, где шесть месяцев день. Такой длинный, представляешь? Почти бесконечный. Мы построим дом. Откроем школу. Будем возить детей из всех окрестных поселков – на вертолете!
– Я не могу! Я этого не заслуживаю! Я плохая!
В углу давится отсыревшими поленьями обнаглевшая печка. Тараканы загадочно шуршат под полом. Зверь, как обычно, где-то убивает людей.
Мне тепло. Так, как никогда в жизни.
***
Жило-было маленькое Солнышко. Каталось себе по небу, от края до края, от моря до моря, и горя не знало. А ночью дремало на дне океана и видело добрые сны. Но была у Солнышка сестрица-Луна, белая от своей зависти. Ещё бы: Солнышко тёплое, Солнышко яркое; все его любят, лучами его греются. А что Луна? Холодная и каменная, только голодные волки ей и рады. И задумала Луна брата своего старшего извести. И спросила его: где дремлешь, где ночь ночуешь, Солнышко? И ответило оно: в теплых водах, алых от лучей моих; киты поют мне колыбельную. И сказала луна Солнышку: не киты поют тебе колыбельную, а мёртвые вопят протяжным голосом; воды твои, – красны от крови. Немало её – целый океан! То кровь всех, кто ходил под светом твоим, всех, кого ты не спас, кого оставил в беде и горечи. Зарыдало Солнышко горькими слезами; и оттого начался дождь и потоп, и многолюдей умерло. Бросилось Солнышко в океан и забылось беспокойным сном. И с тех пор стали сниться ему одни лишь кошмары. А самый страшный из них вынырнул со дна и пошел гулять по земле. И было у него имя: Зверь.
(Сказка Женьки)
***
– Доброе утро, – сонно шепчу я самому себе.
Сегодня это не приветствие, а утверждение. Рядом – скомканная простынь, сброшенная на пол подушка. Будто кто-то уходил в спешке. Дом пуст и тих.
Неужто на работу убежала с утра пораньше? Это Женька-то?
Я вскакивая с кровати. Не может быть!
На побитом жизнью будильнике – четыре часа дня. Неужели я столько проспал?
Сходить, что ли, к нашим? Побежала, поди, искать подарок для Вапщекошки.
На полпути к «нашинской» пятиэтажке меня окликает бабуся Птица. Она мрачно и торжественно стоит посреди пустой улицы, словно монумент трагическому событию.
– Здрасьте, бабушка!
Некоторое время она молчит, поджав узкие губы. И вдруг одобрительно касается суховатым пальцем моей груди:
– Всё ты правильно сделал. Найдешь ещё себе нормальную девку!
– Сделал… что?
– Да развязался с бабой своей!..
– Кто вам это сказал? – тихо произношу я.
– Так она и сказала! Говорит, послала учителишку ко всем чертям! Пришла с утра мазню свою замывать! – зло бросает старуха. – Тут её и повязали.
– Кого повязали?..
– Да ведьму твою рыжую! Мы тут поклонников не потерпим! Продовольственные склады страшными мордами разрисовывать, ишь ты!
«Значит, это все-таки был склад!» – машинально думаю я.
А внутри вращаются жернова; словно турбина в двигателе разбившегося самолета: все погибли; горят обломки; а она – ещё крутится, на последнем издыхании.
– Нет!.. Женька была с нашими, на празднике! Мы вместе ушли!
– «Наши»? Ха! – бабка смеётся; злорадно, страшно, – Были, да все вышли!
***
Нужно добраться до крепости Бошки. Не так уж и далеко; пара километров за город. Управляющий мужик незлой, отходчивый.
…По глазам ударяет воспоминание.
Цивилизованный Новый Людный. Год назад.
Окровавленный человек, привязанный за ноги к машине. Его провезли через три улицы. Когда люди Бошки соизволили остановить «безобразие», тот мужчина был уже мёртв. Преступник тайно состоял в поклонниках. Я помогал отвязывать тело и думал: неужели он действительно заслужил такое?
Я выудил из старухи всё, что она знала. Я тряс её за грудки и орал. Она не сопротивлялась, только твердила: «вот что ведовство делает!»
Ночью Зверь пришел к нашим. Погибли все. Такого здесь не было очень давно. Такое вообще не слишком-то характерно для Зверя. Чаще всего он забирает по одному. Ведь сейчас не война; здесь тихий город…
Забавно. Никто даже и не вспомнил про ночное убийство городничего. А ведь я даже не прятал тело – знал, что…
Случайность? Совпадение?
Я лучше всех знал, что ничего случайного здесь нет.
***
На какой-то миг, краткий и бесконечный, мне кажется, что она уже горит.
Но нет; это всего лишь солнце решило поиграться с Женькиными волосами, рыжими, как листва молодой осени.
Здание школы в багряных лучах заката напоминает какого-то монстра, каменного ящера, оскалившегося разбитыми окнами.
Действо, творящееся во дворе, выглядит обманчиво обыденным, похожим на торжественную линейку или родительское собрание.
Удушливый запах керосина. Девушка, привязанная к одинокому дереву.
Женька не выглядит испуганной. Скорее, смущённой.
Скорчившись, поджав руки к груди, к стене испуганным мышонком жмётся Вапщекошка. Похоже, она бы с огромным удовольствием сбежала куда подальше, но городничие, бравые парни, ведут её в круг.
– Валька врать не будет! – говорит кто-то из них. – Да ты не бойся! Ничего тебе эта тварь не сделает, мы её крепко привязали.
Сначала я удивляюсь, как же вышло, что Валечка Кошкина выжила; потом вспоминаю, как Пифагорка частенько гонял её за сигаретами к соседям, и пазл складывается.
Она видела нас. Следила?..
Господи, зачем?.. Только потому, что я…
«Видела её!.. Звериную дочку! Как звала его!.. Колдовала!» – прокатывается по толпе.
Вапщекошку уводят. Всё уже сказано.
Меня ловят, сочувственно стучат по спине: эх ты, дурачок; ну ничего, оправишься, крепко приворожили-то...
«Неужели вы и правда верите во всё это?.. Вы же цивилизованные люди!», – кричу я, то ли про себя, то ли вслух.
Они смотрят почти обижено. Человечество много лет живёт бок о бок с необъяснимым, непобедимым кошмаром. Эти люди готовы поверить во что угодно, лишь бы этот ужас… нет, не отступил, не остановился. Хотя бы миновал лично их. Хотя бы на время.
– Поклонница! Поклонница! Ведьма! – кричат люди, высоко вскидывая кулаки, словно солдаты перед диктатором.
Я впервые жалею, что не обзавёлся оружием. И тут же осознаю, что в любом случае не смог бы… их всех.
– Ты не волнуйся, – доктор Тяпа ободряюще сжимает мою руку. – Когда всё начнётся, я стрельну сразу, и всё. Мы ж не звери. У меня тут жена с дочулей – вон, стоят, видишь?
Женщина со скучающей девочкой лет шести машут мне рукой.
Здесь и бабуся Птица, и какой-то старик с кошкой на руках. И вороны на ветках, как гроздья ядовитых плодов.
И тогда я понимаю, что это действительно конец.
«Кто-нибудь… Пожалуйста! Приди и останови это! Приди и останови!» – отчаянно шепчу я.
***
Раскаркивающиеся по любому поводу вороны шумно вспархивают с веток. Кошка взвизгивает и, едва не оцарапав хозяина, убегает прочь. Старик сдёргивает шапку с головы: ещё бы, ведь вдруг становится по-летнему жарко. А потом ещё жарче. И ещё.
«Он здесь…»
Из моих губ вырывается хриплый шепоток; он начинает своё скорбное путешествие от одного человека к другому и вскоре охватывает всю толпу, как заразная болезнь.
Ужас пахнет солёным мужским потом; детским вскриком – коротким, похожим на смех; тонкой рукой, вырывающей клок волос; молитвой – или мольбой, суетной, неразборчивой, как помехи в сломанном радиоприёмнике; винтовкой, рухнувшей на землю, словно обессиливший солдат. Ужас пахнет всеми нами.
– Папа, – говорит дочка доктора Тяпы. – Я кушать хочу. Может, домой пойдём?
Мать подхватывает ребёнка на руки; но роняет, не рассчитав сил. Ноги женщины подкашиваются. Девочка, потирая ушибленную коленку, взрывается ревом, как пароходная сирена.
– Дура! Дочь мне угробить хочешь?! – хрипло кричит доктор, не удержавший пару секунд назад своё любимое оружие.
Но женщина не слышит. Она крепко прижимает ладони к ушам, её руки, казалось, прирастают к голове.
«Началось, – думаю я. – Снова!..»
Толпа рассыпается, как стая тараканов, врасплох застигнутая на кухне. Эти люди… они уже выглядят не вполне людьми. Человечность слетает с них быстрее, чем сухая шелуха с луковицы. Я бросаюсь вперед, но не успеваю; бабуся Птица с какой-то первобытной злостью толкает меня в грудь. По спине пробегают кроссовки, – к счастью, судя по весу их хозяина, детские. Чей-то тяжелый сапог опускается в паре сантиметров от моего лица.
Воздух разрывает крик, нечленораздельный, отчаянный вопль. Это кричит доктор Иван Иваныч по прозвищу Тяпа.
***
Краски, краски… Прошлое, настоящее. Обрывки фраз, недодуманные мысли. Смешиваются в одно: пятно, грязное, серо-бурое.
Уу-уу… Утро. Ветер колышет кусты орешника.
Мальчик, боящийся собственной тени. И Голос. Из глубины, издалека.
– Отдай мне имя свое, – шепчет Голос. – А я дам тебе всё, что душе угодно.
– Ты кто? – испуганно спрашивает мальчик.
– Я стра-ашный зверь!
Мальчик отступает назад: у него подкашиваются ноги.
– Купился! Дурилка!
– Зассал!
– Развели дурака!
Пацаны из соседнего села. В смешных бумажных масках: волчьей, медвежьей, собачей. Выскакивают из кустов, смеются.
Мальчик, боящийся порыва ветра, плачет. Но вдруг вспоминает что-то важное:
– Вы же мертвые. Вас всех убили. Я видел!
– Слышь, дохляками нас обозвал! Чокнутый, что ли?
– В дом снаряд попал, – обижается мальчик, боящийся далёких раскатов грома. – Да вы маму спросите, она же там с вами была.
Один из мальчишек устало снимает маску:
– Вон, глянь. Деревня как деревня. Какой ещё снаряд?
Мальчик, боящийся искры от разгорающегося костра оборачивается. А дом и правда цел. Стоит, дымит печной трубой. Странно.
Контуры смазываются, реальность уплывает. И вот, уже и нет села и нет домов. Только покосившаяся изба и колючая бесконечность лесов. Ёлки, ёлки… повсюду они. И на могилах, и над головой: скрипят, раскачиваются.
…Ууу-у! Ужас, как холодно.
Осень съедает дни, печка давится письмами.
Мальчик, боящийся новостей, гостей и вестей, одинок. Никто не придёт: папа в письме, мама в земле, а у бабушки только одна нога, да и та – деревянная.
Голос из печки ворчит, как злой старый дед:
– Глупый ты! Зачем тебе имя? Его на хлеб не намажешь. Приходи, поболтаем. За дорогой есть болото, за болотом овраг, а там Я.
Нет, не Голос. Это бабушка сказку рассказывает. У неё они все страшные.
Пора спать. А во сне Голос гулкий, как колокол. От такого не отмахнешься. Не просит – требует:
– Иди ко мне! Я тебя давно жду.
И мальчик бежит, водомеркой по водной глади озер и рек, лягушонком – прыг-скок через поля; по лесу – белкой, с ветки на ветку. От страха – к страху, от холодной избы – к костру, что таится на дне оврага. Пламя, чёрное, как кровь из вспоротой вены, потрескивает и шепчет:
– Отдай мне имя своё!
– Почему я?!
– Вот твоя боль, твой гнев, твой ужас, я возьму его. А взамен дам, что душе угодно. Только впусти меня в мир!
– А если бабушка узнает? Она ругаться будет! – вдруг вспоминает мальчик.
– Никто не узнает, – Голос будто усмехается. – Будешь делать, что захочется! Всё, кем ты был и чем жил, всё сотрется из людской памяти.
– Мне страшно! – мальчик, который боится самого себя, кричит.
– Страшно умирать, – отвечает Голос. – А ты будешь жить. Вечно жить!
И вдруг мальчик понимает, что это не Голос, а Голоса.
– А ведьма где? – неуверенно спрашивает мальчик. – Должна же быть ведьма…
– Нет никакой ведьмы, – удивляются Голоса. – Здесь только мы. Все мы, все дети, жаждущие возмездия. Слышишь, как горят наши имена? Твоё последнее осталось. Выбирай!
Из недр черного костра смотрят тысячи глаз, полных мудрости и жестокости смерти. Мальчик не может этого вынести, он не хочет выбирать и не хочет ненавидеть, он карабкается вверх по крутому склону, хватаясь за стебли сухой травы, но падает, падает…
Силуэт на краю. Кто-то стоит против солнца: лица не разглядеть.
Откуда здесь столько света? Была же ночь. Странно.
– Вылазь давай! Хватайся!
Какие сильные руки!
– Мама?.. – радостно кричит мальчик.
– Дурак, что ли? Бабушкой ещё бы обозвал.
Выбрался. Не удержался: оглянулся назад.
А овраг-то совсем неглубокий, метра полтора, не больше. И ничего там нет. Только жирная, уродливая жаба, которой, вообще-то, место в болоте. Странно.
– Чего застрял? Домой пора.
Насмешливая улыбка. Рыжие волосы. Путаются и вьются. Не прическа, а воронье гнездо какое-то.
Девочка. Наклоняется к уху мальчика и заговорщицки шепчет:
– А вот я скажу, что была ведьма. Гляди-ка, её привязали к дереву и жгут!
(Сказка учителя)
***
Кажется, я все-таки потерял сознание.
Так оглушительно и болезненно тихо. Словно в уши воткнули вязальные спицы.
Валяется в луже забытая винтовка. Противно брякая, по асфальту нарезает круги консервная банка. Подбитым призраком стелется по земле белый пластиковый пакет – то вздуваясь, то опадая. В грязной луже тонет детский сапожок.
«Снег растаял», – понимаю я.
Весь, что был. Его не стало.
Школьный двор черен и гол, как лес после пожарища. Улицу окатывает волнами сухого, душного воздуха. Значит, гроза так и не разразилась.
Зверь ещё где-то рядом.
Успели ли они все?.. Нет, не так. За ними ли Он приходил?
Не важно.
Женя. Женя?..
Я готов к худшему. Я боюсь.
Зря. Конечно, всем было не до неё.
Она дышит – шумно, надсадно. Она дышит, и это главное.
***
– Зачем ты… – всхлипывает она, – Всё удрали, а ты самый умный, что ли?
Я не отвечаю – берегу дыхание. Чертовы путы!
Она поднимает глаза, красные от слез:
– Ты ведь меня прощаешь? За тот рисунок? Я не поклонница, правда!
– Надо идти. Обопрись на меня.
– Это я… это всё я! Звериная дочка! Я приношу несчастья!
– Всё будет хорошо. Зверь не заберёт тебя… нас!
И добавляю тихо:
– Это не твоя вина! Ты просто… взвалила на себя чужое бремя.
***
«Зверь не заберёт нас…»
«Пока ты со мной, тебе не угрожает…»
Это не пустое обещание, это слова человека, который знает цену таким словам.
– Что ты там бормочешь? – Женька теребит меня за рукав.
Я сжимаю её ладонь, влажную и холодную:
– Тут есть подвалы. Спрячемся.
Спрятаться. От того, кто за секунду преодолевает тысячи километров, того, кто может быть одновременно в разных местах…
Подвалы змеятся и путаются. Но я знаю дорогу: в своё время вдоль и поперёк их облазил. Они, должно быть, старше самой школы, и помнят ещё старую войну, – ту самую, чью память мы когда-то так боялись осквернить, а потом устроили такое, что «старушка» напрочь стёрлась из мыслей юных поколений.
– Я просто хотела понять, испугаются ли они, – вдруг говорит Женька. – Если увидят звереворот.
Она со злостью ударяет кулаком по стене:
– Я ведь не хотела, чтобы и здесь!..
– Знаю. Я знаю, Жень.
Вдруг я говорю очень тихо и четко:
– В твоей истории… там была не девочка. Мальчик. Он отдал свою душу Зверю. Мальчик стал взрослым – в тот самый момент, когда впустил Зверя в мир. Мальчик прожил долгую жизнь. Он был врачом и солдатом, убийцей и спасателем. Искал войны, эпидемии, массовые беспорядки. Он шел за Зверем – но видел лишь его следы. Но теперь его путь подходит к концу.
– Нет! – Женя кричит. – Ты что удумал?.. Все, что я говорила… просто глупая сказка!
– Это не сказка, Женя.
О да, наличие девочки добавляет драмы. Такая история должна стать вечной – и она стала. Все войны заканчиваются, – рано или поздно. Закончилась бы и та – моя. Нужно было лишь чуть-чуть потерпеть.
– Я не должен был…
«Не должен был так сближаться с тобой», – почти говорю я.
Ничем хорошим это бы и не закончилось. Я любил многих женщин. И всех потерял. С одной из них я был особенно долго. Она знала, кто я, и её это нравилось. Мы шли сквозь жизнь, смеясь; а вокруг царствовал хаос. Зверь к нам не приближался. Тогда я и понял, что Он обходит стороной тех, кто мне дорог.
В конце концов, та женщина убила себя.
– Но ты ведь ничего не сделал, – непонимающе шепчет Женька.
– Это я. Я создатель Зверя!
То ли крик, то ли шепот.
– Вот оно как, – горько улыбается она. – Что, думаешь, я тебя отпущу? Из-за этого?..
Я знал, что нечто подобное она и ответит. Но это уже не важно.
Пришло время чудовищу встретиться со своим создателем. Банальный, почти классический сюжет. Нужно всего лишь захотеть этой встречи. Пожелать всем сердцем. В этой точке истории легенда становится правдой.
– Я был в том городе, Женя. На севере, двадцать лет назад. Теперь я в этом уверен. Я знал твоего отца. Всю жизнь ты думала, что Зверь приходил к тебе. Но он приходил ко мне!
– Бред какой-то… – одними губами шепчет та, которую я люблю, такая молодая и такая взрослая. – Давай-ка обмозгуем всё это вместе, а? Давай вместе!.. Ну пожалуйста!!!
Мне хочется дотронуться до её волос, провести кончиком пальца по морщинке посередине лба.
Я сжимаю кулак и наношу пару ударов в живот – чтобы перехватило дыхание и чтобы подкосились ноги. Пусть она запомнит не меня, а боль. Я и без того слишком наследил в Женькиной жизни.
И я бегу, прочь из подвалов, прочь от школы – так быстро, что казалось, оглянувшись, смогу увидеть самого себя – тоже бегущего.
Вот я, счастливый учитель, вот Женька, читающая сказки нашим детям…
И где-то за кадром Он, ходящий по миру по чью-то душу, но ведь не по нашу же, не по нашу!.. Может ли это сбыться? И откуда-то изнутри приходит ответ: да, может, только вернись к ней, забудь, брось!
Что, если ты, наконец, научился управлять Им? Только представь – такая сила! Страшные мысли. Но вслед за ними приходит другая, ещё страшней.
Что, если ты всегда Им управлял? Пусть и неосознанно.
Отчаянная ворона деловито стучит клювом по консервной банке. Ворону не пугает ни парень с безумными глазами, ни тем более Зверь. Для неё важна лишь вонючая рыбина на дне.
Что, если тот Голос из костра лишь плод твоего больного воображения? Ты слушал слишком много сказок.
– Ты слышишь? Сегодня мы уйдём. Вместе, – твердо произношу я.
Мой Зверь. Он рядом.
И вдруг я осознаю со всей открывшейся мне ясностью: всё это могло закончиться раньше. Если бы я захотел, по-настоящему захотел! Я не бежал навстречу, я убегал. Все эти долгие, долгие годы!..
– Ну, здравствуй, – с улыбкой говорю я.
***
Конец эпохи
Она пришла. Холодная и недоверчивая, такая долгожданная. Весна.
На площади стихийно собираются люди; она светла от костров. Фальшиво и задорно пищит скрипка. Городничие танцуют с девушками из толпы. Потрескивает самопальный фейерверк. Кто это там смеётся, так громко и заразительно? Вапщекошка? Далеко, не разглядеть.
Вроде бы, горожане пришли «побороться за открытие городских границ и отмену карточек на продукты». Вроде бы, городничие хотели разогнать толпу да повязать зачинщиков. Да только лопнуло все, как мыльный пузырь. Не то время…
«А комендантский час?» – спрашиваешь ты.
«Сегодня можно!» – с улыбкой отвечает кто-то.
Да. Теперь можно. И вчера, и позавчера. И завтра.
Улыбки… Ты и не подозревала, что в Новом Людном их так много.
Тысяча вопросов, сомнений, тысяча выражений скачет с лица на лицо, от ребёнка к матери, от жены к мужу.
Ты почти не узнаёшь город, так и не ставший твоим домом. Те же кривые улочки, те же нахохлившиеся, как замёрзшие вороны, дома. Тот же не слишком новый Людный.
Тот же, да не тот. Теперь в нём есть цвета. Целая радуга, а не только черный и красный.
Мир изменился. Теперь мир свободен.
Они ослепляют тебя, эти проснувшиеся краски.
«А ты исчез. Бросил меня и исчез. За что ты так со мной?» – говоришь ты кому-то невидимому.
– Ма-ам! А его что, больше нет? Страшного Зверя? – бойко спрашивает девочка, чем-то похожая на дочку доктора Тяпы.
– Я не знаю, малышка, – шепотом отвечает мать.
– Да не бздите вы! – какой-то городничий машет рукой. – Люди говорят, будто бы уж третий месяц как – везде тишина!
– Затишье! – суетно крестится какая-то старушка. – Ещё неизвестно, чем кончится!
«Они исчезли. Они оба! А вы ещё не верите, дураки!..» – хочется закричать тебе, но ты молчишь. Это новый мир слишком шумный: ты боишься, что твой голос утонет, потеряется в нём
– Америкосы уже самолёты через Атлантику запустили. Даром времени не теряют! Чую, вся тварь сейчас повылезает! Бошку удар хватил, когда город лихорадило, – какой-то старик недовольно кривит губы. – Да я и сам… думал, всё, конец света! Шутка ли – троё суток кошмара! Гром, молнии! Жар!
Люди отходят в сторону, отворачиваются. Им не нужны эти жуткие воспоминания, им бы от своих побыстрей избавиться.
Город изранен следами, словно мученик – свежими шрамами. Каждый подъезд, каждый кусочек асфальта, каждая подворотня… Зверь наследил везде.
Зверь наследил – но ушел ни с чем. Он просто ушел.
Тебя приютил доктор Тяпа.
«Переждёшь «бурю», а потом вывезу тебя», – сказал он, неожиданно для тебя и себя.
Но они и без того никого бы не тронули, эти цивилизованные люди. Им было слишком страшно.
А сейчас… Тебе кажется, что они или убьют тебя, или начнут поклоняться, как какой-нибудь богине. В их глазах – и подобострастная преданность, и тихий гнев, и слёзы благодарности.
А тебе не нужно ничего.
***
Придёт день, чистый день, самый светлый день. И Зверь исчезнет, и тот, кто призвал его, исчезнет тоже. И сотрется даже память о нём, исчезнут следы его с кожи Земли: как с плоти, исцеленной богами, исчезают язвы. И наступит год, бесконечный год, самый добрый год. И если не случится в тот год свары и побоища, то будет род человеческий процветать до конца времен.
(Сказание лесного народа)
***
Действительно конец
– Погодь! Девка! Куда ты пойдешь? Поезд же не остановится. Если сверху нет приказа. А у тебя даже билетов нет!
– Остановится. Вот увидите.
Доктор-на-все-руки нервно вытирает пот со лба. Есть в словах этой девушки нечто такое, что заставляет поверить им.
– Да ты оставайся, если что. Теперь же всё иначе. Не обидим.
Девушка только качает головой.
– Сейчас такое начнётся! Если Зверь и правда… навсегда того. Говорят, на Новый Иркутск лесные напали. А в столицах бунтуют, всех генералов поубивали! Надо народ вооружать, – Тяпа вздыхает. – Что делать-то будешь?
– Выскочу где-нибудь в лесу. Найду людей. И буду учить их.
– Чему?..
– Тому, чего им недостаёт.
Далёкий стук колес. Воронья стая пристыжено молчит, нахохлившись на ветках.
Тяпа растерянно чешет затылок:
– Какая-то ты… не такая. Будто и не Женька наша.
– А я ведь только недавно осознала, что даже не знаю его имени!
– Кого? – искренне удивляется доктор.
– Учителя французского. Учителя... – отвечает Женька. И добавляет тихо, глядя куда-то в сторону:
– Все запомнили Зверя, а его человек – стёрся без следа. Наверное, этого он и хотел…
– Ты о ком? – Тяпа смеётся. – У нас кроме Егорки никаких учителей отродясь не было! Да хоть кого спроси!
– У вас не было, – загадочно улыбается девушка. – А у меня есть.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге