Солдатик

Глава 1

1.

И вот я сижу в грязном и сыром подвале. Где-то глубоко под землёй. Передо мной стоит железный стол, а на нём небольшой монитор, а на нём в помехах он – Главный. Он смотрит на меня сквозь все эти километры промерзшей земли, холодного воздуха и напряженных проводов своим пристальным, алчным и самоуверенным взглядом. Вокруг меня стоят шесть человек в масках, в шлемах, в броне, с автоматами в руках, с готовностью действовать молниеносно. Стоят со страхом. Чуткие автоматы направлены прямо на меня.

- У Вас есть силы, которые будут полезны для моих целей… - невыразительно и тихо через динамики доносится до меня его искусственный голос.

- Я не принадлежу Вам.

Я приподнимаю руки и поворачиваю две ладони вверх. Немного усилий и тут же шестеро человек, отчаянно стоявших вокруг меня, воспламеняются. Ещё немного концентрации внимания куда-то вглубь себя, в космос и они, не успев ничего понять, сгорают дотла чуть ли не откуда-то изнутри самих себя. Горстка пепла не разлетается по грязному помещению, а падает прямо на пол вместе с масками, шлемами, бронёй и автоматами.

Он растерялся, начал нервно оглядываться. Я не теряю своей концентрации. Всматриваясь куда-то в себя. Что-то падает по ту сторону экрана, доносятся дребезги разбитого стекла. Он вскакивает, а у самого – тонкой, безжизненной, скупой струйкой кровь из носа.

Месть. Он в ужасе и в ярости. Смотрит по сторонам. Не сломил до конца, но всё же сломал, вынудил. Тоже победа.

Я встаю с металлического скрипящего под моим телом стула, опираясь на стол от появившейся слабости и направляюсь к двери. Замок легко поддаётся моей руке. Щелчок. Ручка поворачивается, издавая тихий скрежет. Литая, глухая дверь просто раскрывается. За ней сразу восемь человек. Таких же – в броне, в касках, в масках, с автоматами, а двое с пулемётами. Тут же по мне открывается огонь, но пули пролетают мимо. Слева, справа, над головой. Они пробивают сырой воздух, решетят стены за мной, царапают дверь, отлетают от меня. Стоит огромный шум, а я иду шаг за шагом. Темно. Лишь свет небольшого экрана, пристально следящего за мной своей цифровой камерой, красная лампочка где-то на стене впереди меня, за этой вооруженной толпой, и вспышки их орудий, плюющиеся смертью. Безумцы палят по мне. Все, кроме одного солдатика. Он опустил автомат, быстрым движением руки снял маску и просто смотрит, не в силах ни на что повлиять.

Выйдя где-то в центр комнаты, я поднимаю руки вверх, а вместе с ними вверх поднимаются все выпущенные ими пули, в огромном количестве валяющиеся на полу, и зависают в воздухе. Только сейчас выстрелы затихли в каком-то безропотном молчании. Кто-то из людей разворачивается, надеясь пуститься в бегство. Кто-то прикрывается руками, пряча голову в страхе неизбежного. Движением кисти я направляю поднятые пули всей силой Вселенной в людей. Они пробивают шлемы, маски и броню, пробивают кожу, плоть и кости, пробивают стены, камни и металл. Все свалились навзничь в вечном молчании. Все, кроме одного солдатика. Того самого, что не обронил в меня ни одной пули.

Он срывает с себя шлем и бросается ко мне, встает лицом к лицу. На равных.

- Значит, Главного тоже больше нет? - смотрит в глаза с растерянностью и непониманием, отчаянием и надеждой.

Я смотрю ему в его голубые и чистые глаза с жалостью и с сочувствием. В них мне открываются все его печали и страхи, ценности и переживания. Смотрю на губы, напряженные и сухие…

- Я восхищаюсь твоей смелостью, - отвечаю я.

Тут же я прижимаю его к себе и впиваюсь в эти губы. Ах, какие губы… Только ради одних этих губ можно жить. Они достойны и жизни и смерти, достойны всех выпавших на мою голову испытаний и страданий.

Он растерялся. Опешил. Смущён. Смотрит в глаза и дарит ещё один поцелуй. Робкий, скромный, безвольный. Даже не поцелуй, а всего лишь касание губ. И отводит взгляд, наклоняет голову вниз, как делает опечаленный проступками детей Отец.

- Значит, Главного тоже больше нет? – нерешительно повторяет свой вопрос солдатик.

- Я не могу себе позволить убрать его. Это будет ошибкой. Это должны сделать сами люди. Вырвать его из себя, из своих голов и сердец, швырнуть на землю и растоптать. Забыть его навсегда. Забыть о нём. Избавь я людей от него, и они снова найдут себе кумира. Урок должен быть усвоен. За всё приходится платить. Свобода стоит того, чтобы отдать за неё свою жизнь. Они должны понять хоть что-то.

Дальше мы пошли вдвоем. По узкому и темному коридору с редкими тусклыми лампами. Он скрипит своими армейскими сапогами по истершейся плитке. Я иду тихо, едва касаясь пола. То тут, то там лужи. Запах плесени и сырость. И сплошные двери. Двери, двери, двери. И тишина вокруг. Да, глубоко они меня запрятали.

Мы вышли к спиральной лестнице из сильно проржавевшего металла. Узко, как в каких-то древних катакомбах. Я смотрю вверх – темнота. Его шаги глухим эхом отскакивают от сырых и холодных стен. Что-то капает сверху. Я лишь слегка поскрипываю ступенями.

2.

Множество пролётов спустя мы подбираемся к решетке. Трогаю её рукой – ледяная, колючая. Холодный воздух тонкой струйкой ползет откуда-то из темноты. Одышка. Сердце бешено бьётся. Даю себе отдых. Солдатик тоже садится рядом.

- Ключи у кого-то из нижних. Я забыл, прости. – солдатик виновато задыхается, выпуская из своей груди легкий пар.

Капли пота со лба текут по его щекам. Стираю одну каплю, иначе – замерзнет. Кап-кап. Что-то продолжает капать в бездну. Это либо его самоотверженный пот, либо с запотевших тусклых ламп, небрежно и скупо развешанных на шершавых каменных стенах, невольно срывается что-то назад во тьму, из которой, как мотылек, плененный светом и надеждой, оно и зародилось. Также, как и в людях иногда зарождается что-то наивное, нежное и хрупкое, вырываясь из густоты их внутреннего тумана к свету, но редко находя верный путь, начинает блуждать в тумане чувств и мыслей, пока совсем не зачахнет. Также, как и его соленая капля пота.

Солдатик растерянно смотрит на меня. Рывком вытирает толстыми перчатками лоб и протирает волосы. Вскакивает.

- Я принесу, - его темные растрепанные волосы выдают его решимость.

Но я не даю. Не отпущу больше. Там, в глубине, во тьме, в той бездне, почти на самом дне существования не должно больше оказаться ни одной живой души. Я встаю, прикасаюсь руками к холодным металлическим прутьям. Прислушиваюсь к тишине. Слышу, как бьются наши сердца. С первого раза не выходит – чувствую слабость. Напрягаюсь, концентрируюсь, вглядываюсь внутрь себя, в свою собственную бездну. Обращаюсь к космосу, к тем нерушимым силам, которыми пропитан весь мир, к тем фундаментальным силам, на которых весь мир устойчиво стоит, как стоит земля на трёх китах. Что-то со звоном падает на каменный пол. Я падаю вместе с замком. На коленях. Перед дверью, перед солдатиком, перед тьмой. Что-то мурашками бежит по коже.

Солдатик с диким скрежетом открывает решетку и помогает мне встать, но, видимо, у него не получается. Я падаю на холодный каменный пол.

- Сколько меня не было? – очнувшись, спрашиваю я.

- Не знаю. Здесь времени совсем не чувствуется. – отвечает он, - я успел сходить за ключом. Вдруг пригодится.

Обнаруживаю на себе его армейскую куртку. Глупый мальчишка! Замёрзнет же… Смотрю на него, а на нем накинута другая. В дырках и в крови.

- Взял внизу. Тому уже не понадобится. – читает мои мысли солдатик, будто стыдясь своего поступка.

Он сидит рядом со мной, опершись на стену. Прямо на холодном полу, на котором также валяюсь и я. Этот пол связывает нас, как и окружающая нас темнота. Осторожно поднимаюсь, держась за стену. Ледяная. Еще есть какая-то слабость, ещё немного расшатано сознание. Слабые лампочки тускло теряют свой свет в кажущемся бесконечным коридоре, на который нас обрекла судьба. Зрение поправляется, восстанавливается, всё соединяется в норму.

Солдатик встаёт, помогает мне надеть его куртку. Теперь мы связаны еще и этим. Чувствую на его куртке остатки его тепла и его запах. Ведёт меня почти под руку, но я уже могу двигаться самостоятельно по этому грязно-бежевому коридору, по этому ненужному и бессмысленному коридору, по этому мерзкому и зловонному коридору. В таких коридорах обычно прячут свои самые гадкие мысли и желания… В таких коридорах легко забыть, потерять, стереть все свои самые ужасные поступки… Такими коридорами пользуются, чтобы навечно запирать в них свои самые постыдные тайны…

Лампочки тихо жужжат электричеством. Пар из его горячей груди опускается куда-то к полу. Наши шаги растворяются сначала в звонком эхе, а потом и в оставшейся здесь еще со средних веков какой-то монашеской тишине. Чувствую заботу солдатика. Он почти несет меня на руках, хотя это уже давно не требуется. Вот что значит – иметь сердце. Вот что значит – быть человеком. Только такой человек может иметь такие губы…

Тяжело дышать. Под толщей земли воздух сдавливается в довольно плотную материю, через которую также приходиться продираться, как сквозь дикие джунгли. Или это коридор такой. Сводящий с ума пустотой, бесконечными поворотами, повторами, однообразием, запахами, монотонностью, темнотой и снова темнотой, монотонностью, жутким запахом, однообразием, бесконечными самоповторами, поворотами и, как лабиринт, сводящий с ума своей пустотой.

Мы доходим до конца. Оказывается, что это тупик. Неужели всё напрасно? Все мечты, как хрустальный бокал, швыряются прямо в эту стену и разлетаются мелкими осколками. Все жизни, оказавшиеся здесь, также швыряются в эту стену, чтобы максимально полно прочувствовать всю бессмысленность бытия. Я отчаянно трогаю руками эту отвратительную мне стену. Не верю глазам. Не верю своим рукам. Не может быть такого. Замурованы? Погребены заживо? Главный умён и жесток. Падаю опять на колени и слезы начинают падать из моих глаз.

Солдатик опускается ко мне. Гладит меня по спине, гладит по своей мягкой куртке. Улыбается. Пытается успокоить.

- Не знаю. Не помню. Не рассказали, но как-то же… как-то же мы попали сюда, - вытирает мои слезы и манит своими губами, - Найдём. Придумаем. Разгадаем.

В последней надежде я окунаюсь в его объятия, прижимаюсь к его широкой груди. Щекой чувствую его мужественную и благородную щетину, но не смею больше прикасаться к его губам, рождающим у каждого прильнувшего к ним стойкую веру в счастье, в свободу, в жизнь. Он уже дал всё понять. Это его губы. Это губы достойные света. Губы, не обманувшиеся злом. Губы, выбравшие бы смерть, но не падение.

3.

Он ослабляет хватку своих крепких объятий. Я поворачиваюсь и всматриваюсь в темноту. Там только миражи. Там только призраки прошлого. Охотятся на меня. Тянутся ко мне. Уходите! Уходите прочь! Оставьте меня. Отпустите… Освободите…

Но солдатик не смотрит в темноту. Он смотрит на лужицу моих слез, дрожащую на этом грязном и отвратительном мне полу. Он снимает перчатку и голой кистью с темными волосками водит вокруг лужицы.

- Дует. Точно замуровали! – читает мои мысли.

Он начинает искать. Что? Как? Откуда? Всё руками. На ощупь. Водит вокруг лужицы слёз, оставленной мною здесь памятником своему вечному заточению. Его лицо сосредоточено. Губы сжаты. Он чувствует и прислушивается. Вот. Что-то нашёл. Идёт к стене и трогает. Не трогай! Не хочу, чтобы он знал чувство этой омерзительной мне стены.

Он опускается на корточки. Начинает руками водить по грязному полу. Не трогай! Не пачкай свои чистые руки. Не пачкай свою чистую душу этой грязью. Это всё козни Главного. Он вынуждает испачкаться, совершить падение, а дальше… света больше не видать. Никто, перешедший черту, не увидит света белого никогда. Но солдатик не боится копаться в этой сырой грязи. Он знает себе цену. Тук-тук по стене. Прислушался. Сомнение.

- Где-то здесь. – тихо слетает с его губ. Тех самых губ…

Он встаёт и отходит назад, аккуратно перешагивая лужицу моих слёз. Бережно поднимает меня и ставит за спину, укрывая от осколков. Берёт автомат и горизонтальной очередью расстреливает стену. Часть пуль остаётся в стене, а часть проваливается куда-то в зазеркалье стены. Солдатик прикладом автомата начинает крушить стену. Бьёт. Бьёт. Бьёт, не жалея оставшихся сил. Летят осколки штукатурки и куски хилого, гнилого бетона. Там – доски.

Я не могу удержаться на ногах. Истерически смеюсь, спускаясь спиной по стене, опять оскверняя себя этой стеной. Здесь всё такое… Иллюзия. Обман. Деревянное. Липовое. Искусственное. А люди верят, думая, что настоящее. И теряются. Ведутся. Отдают свои жизни в руки зла. Лишают себя света и тепла.

Солдатик пробил дыру. Смотрит на ошмётки – гниль. Даже здесь не смог сделать нормально! Всё – спустя рукава. Он смотрит на меня печальными глазами, приглашая в путь. Он уже знает мой конец, но жалеет, сочувствует, вселяет уверенность в должном. Может простят? Может искуплю своё падение? Нет. Мир не прощает тех, кто сломался, сдался, потерял твёрдость ума и ясность рассудка. Кесарю – кесарево.

Я прохожу в разлом, будто опять попадаю внутрь себя, в свою раскрывшуюся бездну. Пыль. Темнота. Кашляем вдвоём. Удушье. Идём аккуратно, чтобы не разгонять пыль, чтобы не задохнуться и не остаться здесь навечно. Он – твердой походкой, а я – едва касаясь пола.

Блёклый свет бьёт сквозь пыль, как в лунной ночи, когда плотно занавешены все окна, но одинокий лучик всё же находит лазейку и становится чьей-то путеводной звездой в мир снов и покоя. Это его пик славы. Его максимум. Его смысл жизни. Я смотрю вперёд, а сзади меня лишь миражи, небрежно сделанные из подручного материала, и призраки прошлого, что тянут свои руки, уже получив желаемое. Пылинки летают в хаосе тьмы, как мечутся души обманувшихся злом, никак не находя себе покоя.

Черные стены, как в подземелье древней пещеры. Не отшлифованы, не обработаны, небрежно брошены, чтобы опять лишь сделать вид. На ощупь – острые и влажные. Грязные. Холодные. Наш кашель возвращается эхом. Стены умеют не только слышать, но и говорить. Они дрожат всей своей мощью. Они готовы обрушиться нам на головы, навечно погребя нас здесь… но он же не виновный. Он чист, как чисты его голубые глаза. Он благороден, как любящий отец. Он жертвенен, как старший брат. Солдатик… зачем ты сюда пошёл? Зачем пошёл за мной? Мне все равно не видать света белого за совершённое мной во веки веков…

Впереди опять лестница, но уже нормальная. Обычная. Как в жилых домах. Даже не верится, что не трухлявая стремянка. Идём. Взбираемся. Ползём. Берём передышку. Сидим на каменных ступенях, исхолодавшихся от теплоты жизни. Солдатик трясет ногой. Нервный тик. Я кладу руку на его ногу. Нет, нет. Не думай не верно. Уберегу тебя, если уж себя не могу. Просто расслабься. Понимаю, что угнетает. Понимаю, что давит. Понимаю, что больно смотреть мне в глаза и знать… но свет впереди. Хоть краешком глаза я хочу увидеть его в последний раз. Лучистый. Золотой. Льющийся из самого центра Вселенной. Теплый, как руки матери. Как его руки. Беру его за руку и целую эту руку в благодарность. За смелость. За спасение. За преданность. Я не боюсь.

И снова идём, взбираемся, ползём, тянемся. И снова, снова, снова. А вокруг темнота, тишина, пыль, сырость, плесень, издевающееся эхо наших усилий, холод, отчаяние, безумие. А рядом его плечо, моё плечо, его губы… Те самые губы.

4.

Вроде преодолели. Вроде прошли это испытание. Лежу. Просто лежу и не могу поверить. И он лежит рядом. В грязи. Как свиньи. Только бы его не коснулось моё проклятье. Мы грязные, испачканные. Его куртка вся в пыли, вся измазана. Его куртка вся в дырах, вся в крови, вся в пыли, вся измазана. Его теплая и мягкая куртка… Не можем пошевелиться. Мышцы изношены, скованы, выжаты, как половая тряпка. Мы измождены, но здесь не ощущается время. Будь то год, или век, или вечность, или всепоглощающая тьма… Мы лежим друг рядом с другом. Лишь тяжелые камни этой дыры, свисающие над нами, будят нас своей тяжестью. Один такой на тело и всё. Ты здесь навечно. Истлеешь. Превратишься в пыль. И будешь летать пылинкой, метаться в панике, во всеобщем хаосе, как заблудшая душа, что никак не может найти себе покоя и места для упокоения. Вот откуда здесь грязь и пыль, осевшая в наших легких.

Я встаю. Даю ему руку, но он не берет. Переворачивается на живот, отталкивается руками и своими сильными ногами. Пытается сам. Встаёт измождённый с трудом на четвереньки и тянется рукой к стене. Не трогай стену! Хватит с тебя грязи. Даю ему руку снова, удерживаясь за стену. Острую, грязную и холодную. Солдатик принял мою жертву, значит понимает, а с меня больше не убудет. Теплая рука. Нежная рука. Заботливая рука. Нужная рука сливается с моей. Помогаю ему встать. И снова глаза в глаза, как при первой встрече. Легкий пар из его груди опускается к полу. Обнял. Нет, одарил. Значит понимает, что я не рассчитываю на Его милость. Я знаю, что меня ждёт за содеянное, за искушение, за слабость и за мою несдержанность. Я не боюсь, но лишь хочу свободы из этого ада. Это прощальное объятие.

Одинокая слеза срывается с его голубого глаза, слегка задержавшись на тонкой ресничке. С правого? С левого? Перестаю понимать. Не даёт мне стереть свою слезу. Сам смахивает её своей армейской перчаткой. Молю, чтоб только не на пол. Не в эту грязь. Не оставляй частичку себя здесь! Ты выше этого места. Ни одна твоя кожица, не один твой волосок не достойны лежать здесь, становиться частью этой заблудшей пыли, превращаться в эту грязь и быть частью этой холодной сырости. А мы стоим глаза в глаза, так близко, будто единое целое, и молчим, понимая всё без слов, слившись в совместном молчании. Вот, что значит – быть человеком.

Путь будто выложен каменной, пещерной плиткой. Широкий тротуар непонятно где, окаймлённый пещерными сводами древних подземелий. Шаги уже не играют эхом, но звучат звонко, будто нота на пианино. Он шагает устало, но твердо. Я едва касаюсь подножного камня. Не хочу больше чувствовать это всё. Дорога измеряется этими квадратиками, ромбами, треугольниками, прямоугольниками и бесчисленными многоугольниками. Потратился! Чтобы входить сюда, как царь, как владыка мира. Но тоже липа. Всё некачественно, сыро, наспех, грязно, дешево и без души. И снова эти квадраты, ромба, треугольники, прямоугольники… И пещерные своды, держащиеся на мощных неотёсанных колоннах, сделанных потехи ради. Сделанных, чтобы пускать пыль в глаза. Эту пыль. Пыль из заблудших душ. Но я не стану его очередной жертвой, я не попаду в его вечный плен. И солдатик тоже не станет. Слишком благороден для этой клоаки.

Впереди навесной мост. Ржавый. Цепи и доски. Пропасть. И свод, как купол огромной обсерватории. Трогаю рукой – скрип, скрежет, агония. Солдатик нерешительно смотрит на меня.

Какие-то огни, как факела… Дрожат, извиваются, трещат адским пламенем. Вот до чего додумалось человечество – провели газ в пещеру. Освещают всё огнём газовой лампы. Цивилизация прогресса…

Сглатывает. Его мужественная шея… Его благородная шея… Его шея, к которой хочется прижаться губами, едва пропускает слюну от напряжения. Ему страшно. Боится заглянуть в бездну. Я падаю на колени, берусь за ветхие колышки моста. Холодные. Противные. Я всматриваюсь в себя, в глубину своей бездны, сращиваюсь с космосом, со Вселенной, с Ним, с той фундаментальной силой, что только и может вершить существование… И всё замирает, не движется, не скрипит, не колышется и не раскачивается. Солдатик пошёл. Сделал шаг и дальше шаг за шагом. Идёт долго и медленно, осторожно и нерешительно. Только не смотри вниз, мой солдатик. Не смотри! Ты выше всего этого. Ты создан для другого. Преданность идеалам и жертвенное благородство – вот твой исток. А я с бездной уже на ты. Она меня увидела, разглядела во мне родственную душу…

Прошёл, следом я. Ползу, тащусь, как улитка. Качаюсь, как на качелях. Скриплю. Скрежет моста отражается от сводов этого купола, доставляя кому-то мазохистское удовольствие. И я смотрю вниз сквозь щели в досках. Бездна. Бесконечная темнота. Меня тошнит. Силы почти иссякли, почти покинули меня, как отчаявшегося путника покидает вера в смысл, в будущее, в праведность пути, но я ползу, пока не начинаю ощущать на своих ладонях каменную пыль. Ту самую пыль. Он хватает меня за руку и тащит.

- Скажи, что там внизу? – испуганно молит солдатик. Его глаза… Его губы… Молит о правде.

- Ничто. Небытие. Пустота. Обездвиженность. Тьма. Холод. Забвение. Смерть. – отвечаю я, смотря в его чистые голубые глаза, и встаю. – Стало легче дышать. – зря замечаю я. Иногда очевидное должно оставаться невысказанным. Иногда, чтобы о чем-то сообщить, нужно промолчать. Он берет меня и тащит к выходу. У меня почти совсем не осталось сил. Но он тащит, тащит, тащит. Вот, что значит – быть человеком.

Путь обрывается тяжелыми каменными резными дверями. Точнее воротами, из-под которых крошечно сочится солнечный свет. Ухожу в себя и дарю ему свои последние силы, чтобы смог отпихнуть этот тяжеловесный валун прочь. Без скрипа. Эти тяжеленные резные ворота распахиваются, словно бумажные, будто какая-то деревенская калитка, разнесённая ветром. Солдатиком… Его силой и правдой, стойкостью и верностью... Я встаю на ноги и делаю шаг на зеленую траву. Солнце светит золотом и по телу разбегается тепло. Успеваю застать это мимолётное чувство, успеваю вкусить Его благодать, успеваю насладиться… А после падаю в зелёную траву. Солдатик бросается ко мне. Пытается поднять. Его слёзы капают на моё тело… Я ещё чувствую это, но я знаю точно, что будет дальше. И он знает. Солдатик… Мой солдатик… Мой мужественный и благородный солдатик… Обещай, больше никогда не спускаться в эту тьму. Тебе здесь не место. Твои губы… Эти губы… Нарушившие Его завет оказываются недостойными света. Я недосто… не успеваю закончить мысль…

…Как и каждый, кто соблазнится злом, прогнется под ним, поддастся его власти, лишится права на белый свет. Но губы… эти губы… только ради них и стоило…