Сокровище дьявола

Глава 1

Он всё же проснулся, несмотря на нежелание открывать глаза. Ночью, ворочаясь и бормоча во сне, он не понимал, что же его так тяготило. Но тут в голове промелькнуло: да, уже сегодня, прямо сейчас двадцать пятое декабря. Белая, почти прозрачная кожа побледнела ещё сильнее, стоило ему основательно задуматься о том, какой сегодня день. Но бежать было некуда, бежать было поздно…

Выражение на лице робота-официанта, волочившего через огромный зал утренний кофе, показалось ему особенно скверным. Пусть он и помнил, что вся эта машинерия пытается уловить настроение Хозяина и максимально ему соответствовать, сейчас он решил, что алгоритм ошибся, и с мимикой дроида что-то не так. Это ощущение чего-то иррационального вызывало зуд. Отхлебнув из чашки напиток, вкусом тот же, что и всегда, он почувствовал странную горечь. Сабанто уставился на него пустыми глазами-бусинами и дрожащим голосом промолвил неизменное “Чего изволите?”, словно бы извиняясь. Но за что, в самом деле?

Двадцать пятое декабря ничем не отличалось от предыдущего двадцать четвёртого, да и двадцать шестое не грозило стать каким-то неправильным. Неправильным сегодня был он, именно он сам. Даже робот каким-то образом понял, что его господин догадался об этом, и вмиг приосанился.

Верный слуга работал здесь уже несколько лет, но он не помнил, что произошло в этом доме ровно год назад. На карте памяти нет сведений о том, что же случилось с этим городом прошлой зимой — и потому у искусственного интеллекта на самом деле не было никаких догадок. Будь он уверен, что с Хозяином действительно что-то не так, он бы уже вызвал медицинскую службу. Но вот что делать с душевным нездоровьем, этот дроид-официант с огромным, но во многом ограниченным набором функций, не знал.

Не знал он и о том, что бремя воспоминаний утянуло господина максимально далеко от подноса, чашки, этой несуразно огромной комнаты; и тот бы так и остался в чертогах предательски ясной памяти, если бы двери не распахнулись.

— Утречка, милый!!!

Громкий возглас вырвал его из полусна. Это была она, его дорогая, прекрасная Кандри, спасительница, так же бесцеремонно ворвавшаяся в его унылое одиночество… всё в том же декабре. Теперь с её появлением он надеялся отбросить тяжелые мысли, но всё будто напоминало ему о Договоре. Бежать было некуда, но… он взлетел с постели и рванул ей навстречу. Окунувшись в теплые объятия, он освободился, готов был унестись отсюда в светлое завтра. И тут…

— С Явлением Дьявола, любимый! — прошептала она, чтобы затем обезоружить его невинной улыбкой.

— С праздником, господин! — вставил, не растерявшись, Сабанто.

Но подобие улыбки сползло с лица чествуемого.

В неловкой тишине трое многозначительно разглядывали друг друга. Всеобщая растерянность опустошала осмысленные глаза, и в этих зеркалах каждый надеялся разглядеть себя. Но собственное отражение в чужом зрачке казалось инородным, и немыслимо было представить, что оно позволит подобрать слова или понять собственные чувства.

— Дорогой, у меня есть для тебя подарок! - вдруг выпалила Кандри. Саби, прости, что не нашла что-нибудь для тебя.

— Не стоит, госпожа. Служение Вам — лучшая награда, — невозмутимо ответил дроид, после чего поспешил скрыться в дверях вместе со злосчастным подносом.

— На самом деле, я немного его стесняюсь, хе-хе… — сказала девушка, после чего подошла к кровати. Обнаружив среди подушек маску для сна, она играючи помахала ей перед лицом возлюбленного.

— Закрой глаза ненадолго.

Получив согласие, она скрылась за углом, выискивая заранее спрятанный свёрток. Эту пластинку она искала несколько месяцев, и удача улыбнулась лишь после дюжины попыток. Артефакт из субреальности, отсутствующий в настоящем, эксклюзив, недоступный даже самому статусному коллекционеру… Кандри надеялась, что подарок поможет ему забыть. Это её последняя надежда, ведь Правитель Ада отказал ей в помощи, сочтя Договор нерушимым.

“Память о создании нового мира — величайший подарок” — вот что она услышала от якобы благосклонного Казуки. Впрочем, договор есть договор, и бежать некуда.

Она вернулась, сжимая драгоценный конверт в руках. Но было поздно.

Повязка украшала лакированный паркет. Муж прислонился к оконному стеклу, высматривая что-то в увядшем саду.

— Кандри, ты видишь? Дерево, новое дерево… Странно ведь, правда?

Он готов был поклясться, дерева здесь не было и быть не могло, и вообще, как он, столько лет томно вглядываясь в темноту летних ночей, протирая эти витражи вместо бесконечных роботов, мог не заметить, не узнать этого мертвеца-исполина, простирающего костлявые пальцы к небу.

И правда — этот труп, этот остов возник здесь не ранее как в эту самую ночь. “Зачем, зачем, зачем?” — повторяла про себя Кандри, спускаясь по винтовой лестнице вслед за супругом. “Зачем так издеваться над ним?!” — вопрошала девушка, зная, что дьявол не слышит её упрёков.

Он не сразу узнал, что же это было за дерево. Даже вблизи оно казалось чем-то особенным, и его не удавалось сличить с каким-либо другим. Но всё же силуэт был отдалённо знакомым, и оставалось вновь обратиться к памяти, найти подсказку, угадать…

— O Christmas tree, O Christmas tree! Thy leaves are so unchanging!

Напевая мотив из детской песенки, он кружился возле иссохшего ствола в безумном танце. В его глазах играли искры, и Кандри было понадеялась, что теперь всё в порядке, но внезапно пляска закончилась. Он уставился в небо, на сонные, сизые облака, не источавшие ни снега, ни манны небесной, и вновь помрачнел.

— Знаешь… В самые трудные времена Рождество… было символом нормальности, что ли. Даже не знаю, как выразиться… Ну, как бы тяжело тебе не было, ты всегда знал, что будет сочельник, и будет спокойно и хорошо. И ёлка тоже будет… Несмотря на затворничество, я заказывал самую огромную, какую только находил. Она упиралась в потолок и…

Тут он затих, чтобы наконец расплакаться, дать волю скопившимся за год чувствам. Он ненавидел, презирал не Договор, спасший мир от мгновенной гибели, а самого себя — за то, что был слаб, за то, что не смог одолеть дьявола и согласился на унизительный мир. В новой реальности, где только он и Кандри помнят, он не нашёл себе места. И целого века мало, чтобы признать, согласиться и перестать сожалеть. Мечта о невозможной, но желанной победе пожирала его истерзанную душу, и насколько идиллическая, настолько же бездеятельная жизнь не утешала его, наоборот — позволяла страдать. Но если тогда, в том мире, с Рождеством и без дьявола, он запер себя в этом доме и мучался, одинокий, покинутый, может, в этом его судьба и предназначение? Страдать бесконечно, но особенно тяжко - в день, что был самым светлым и радостным даже в самой унылой, безнадёжной жизни.

— Дорогой, это ещё не конец. Мы обязательно всё исправим, если ты так хочешь этого… Я долго думала над этим, и у меня есть несколько идей, разные планы…

— Это же… Это было бы чудесно, Кандри! Выбраться обратно и все исправить! Не заключать эту сделку, не позволить миру погрязнуть в безумии! Я знал, что ты сможешь что-то придумать, и наконец… О, как же я люблю тебя!

И он вновь отдался своей мечте, зародившейся сразу же после того, как Договор привели в исполнение. С этой мечтой он не распрощается до самой смерти, но вот потом…

Кандри была растеряна. Она смотрела на это дерево, нависающее над головой, и понимала, что нужно спрятаться. “Может быть, где-то далеко-далеко нас не найдут… Тогда его душа не достанется дьяволу! И он воскреснет, и в новом мире, когда мы встретимся вновь, всё будет как раньше… Всё будет так, как он любил. Надо только сбежать…”

Над головой раздался вороний крик. Чёрная птица уселась на тонкую ветвь, вдруг странно, не по-вороньи, вздохнула и свалилась замертво прямо ей под ноги.

Он всё-таки слышит её. Он всегда будет рядом.

Кандри, — нашёптывал дьявол, — бежать было некуда.

Бежать было поздно.