Собрание нелепых поделок.

Портрет

Портрет.

Я смертельно устал. Силы мои навсегда покинули тощее тело. И вот... я ощутил покалывание в боку. Бок сразу смолк. Я услышал стук у себя в сердце.

Сердце ледяная игла колола невероятно долго. В моей светлой ранее голове появились умопомрачительные мысли. Всё смешалось. Сознание исчезло. Расплывчатый глаз не видел более совсем ничего, а тот, что видел, открыл мне новый... Новый, по своим масштабам, антимир.

Антимир жил, хотя и бессознательно, еле-еле, но жил... переживая гулкие землетрясения памяти.

Ха-Ха. Все вы, мои дорогие читатели, вероятно, скажете, что это ерунда. Не более, чем чепуха, но я совершенно смело буду стоять на своём.

Вы послушайте, как громко и гулко падают капли крови, как капли дождя на моё совершенно открытое сердце. Оно пересажено уже в баночку моей души. Слышите? Как заунывно воет слепая кишка. Она от того и воет, что у неё нет глаз и она совершенно слепа, не может абсолютно наслаждаться видами.

Именно в тот день, когда я впервые упал на кровать. Почувствовал вековую усталость в теле, я, нарочно, не засыпал... Клонил голову, очень хотел спать, но помню, мгновенно вскидывал её и качал, разгоняя последние лживые факты. Тот факт - факт из фактов.

Я видел, как пламя бегает по масляной тарелочке, замирая, выкидывает острый змеиный язычок.

Потом совершенно неожиданно я услышал кашель. Да, кажется кашель, хотя, постойте, я не слышал никакого кашля.

Очень звучно заскрипело кресло-качалка. Помню, оно тотчас сдвинулось с места само. Потом закачалось. Всё скрыл густой туман.

И вот как только глубокий и ничем непроницаемый туман рассеялся...

Я увидел пронзительно сильные глаза. В чуть помутневших моих глазах отразился мир его представлений во мне.

Господи! Крупный нос лежал неподвижно. Губы побежали. Волнуясь, ей богу, как волны, валом-валом. От уголков рта. Разливаясь где-то в густое молоко внутри. Морщин совсем не было.

Только поднятые узкие плечи. Маленькая, но далеко не тонкая шея.

Подбородок немел. В венах и артериях кровь побежала по новому не ясному и непостижимому наукой - кругу.

Брови застыли льдом. Лёд растаял под суровыми глазами.

О, боже! Дивный размах крыльев! Так мог взмахнуть только ангел Гавриил.

Я захотел подняться, но знал, что уже вовсе не смогу этого сделать...

Я был парализован левой стороной, а сердце? Сердце глухо стучало. Я с наслаждением ждал, когда оно стихнет и, наконец, перестанет волновать мою грудь, до конца не осознавая того, что это будет значить для меня смерть окончательную и бесповоротную.

И всё-таки я был доволен всем. Потому, что я не видел ЕГО никогда, а сейчас даже мог задеть... Прикоснуться к истории. Истории взволновавшей многие миры.

Хотя нет. Он очень строго говорил. Я, буквально, ничего не слышал. Уши мои были открыты. Как это так? Знаю только, что последними словами были: "Я очень признателен вам и очень благодарен, за то, что вы меня выслушали".

И опять также странно и страшно сдвинулось со скрипом с места пустое кресло-качалка. Закачалось, будто в нём сидит невидимка...

И всё рассыпалось. Помню, о господи, я пытался всё собирать по крупинкам в большую определённую сознанием фигуру, но всё рухнуло. Разрушилось, как будто рассыпался многоэтажный дом, когда из-под него вытащили крепкий фундамент в виде самой нижней надёжной опорной балки или козырной карты, словно это и был всего лишь, составленный из множества этих самых карт, не более, чем хрупкий карточный домик с самого первого моего мгновения.

Игра дурака

Шёл второй час. Гости уже не знали, чем занять таинственного гостя. Всё чем живо интересовались собравшиеся любопытные князья и графы, очень обстоятельно и здраво предсказатель объяснял на пальцах ещё до того, как успевали открыть рот и задать этот самый вопрос. Пыл закончился. Гость ни разу не сбился и не смутился. Ему достаточно взглянуть на вопрошавшего, чтобы тотчас составить мнение о его уме, образовании, семье и статусе, а также о чём будет задан конкретный вопрос. Желающих сразу почему-то убавилось вдвое, очень скоро спрашивать стало практически не о чём. Общество поразилось тому, как итальянец свободно изъясняется на русском языке, совершенно без намёка на акцент, как будто большую часть своей жизни прожил в Тамбове. Подумывали грешным делом, уж не подосланный ли казачок. В зале наступила гробовая тишина. Ожидание императрицы затягивалось. В это время из-за ширмы внезапно появился суетливый тип. Невысокий плотный рыжий господин с лихими кавалерийскими усами и заметной плешью в потрёпанном далеко не парадном мундиришке в грязных ботфортах. Он пришёлся как нельзя кстати, мгновенно всё внимание общества переключилось на него. -От лица её величества императрицы имею сообщить... -очень просто объявил рыжий господин, имея странный писклявый голос. Её величество сегодня не подойдёт. Странно, отметил про себя князь Потёмкин и прищурил левый глаз, как будто кому-то подмигнул. С каких это пор императрица стала окружать себя подобного рода фаворитами? Это же натуральные шуты! Ни разу такого не замечал! - Да, граф. К сожалению, это так. Её величество ещё утром сослалась на дурное состояние духа и поэтому лично присутствовать никак не сможет. Об этом мне сообщалось заранее. Её величество оставляет для надзора кое-кого из приближённых лиц, дабы никаких непотребств и оскорблений не чинилось в отношении государства и высочайших особ, - тотчас добавил сбившись князь и замолк. Гость поблагодарил всех присутствующих, а равно и князя, выразил надежду, что императрица всё же передумает и примет как-нибудь его приглашение в ближайшие дни. Он же намерен дожидаться аудиенции, столько сколько потребуется.

—Не сыграть ли нам, граф, в карты? В старинную русскую игру? В дурака? Изволите? - встрепенулся кавалерист и подсел без разрешения за столик к гостю. Князь Потёмкин хотел было возмутиться и даже выпучил глаза от неслыханной дерзости, но ссутулился и промолчал, как только услышал ответ. —Изволю. Как не сыграть! Увольте-извольте. В последний раз я играл в карты лет этак десять назад. Думаю, это не помеха. Я хорошо помню правила этой варварской игры. Где ваша колода? —Сударь, вы видите перед собой честнейшего из всех шулеров во всём царском дворе. Делаю заявление. Колода у меня всегда в правом кармане моего сюртука. Она и сейчас там. Разрешаете раздать? Минуту гость подумал. Играть с картёжником, да ещё и с шарлатаном, дело не совсем обычное и совсем уж неблагодарное, да ещё и на враждебной территории и за чужим столом, но ведь и он не лыком шит. В конце концов, не просто граф, а маг и чародей. Отказ равнозначен был бы подписать себе смертный приговор, уронить авторитет в глазах присутствующих безвозвратно, как, впрочем, и проигрыш на глазах у всех. - Может быть, граф, дадите фору? - неожиданно предложил рыжий. Я тёмным наукам высших сфер не обучен. Всё больше по земным делам практикуюсь. Фору давать шарлатану чародей не собирался. Холодный блеск его глаз воздействовал на человеческую структуру, как действие рентгена. Граф сидел неподвижно, на последний вопрос он даже не наклонил носа в знак согласия, затем вдруг долго глядел в сторону большими округлившимися глазами в абсолютной задумчивости и о чём-то судорожно рассуждал в течении нескольких минут. Поведение Калиостро не укладывалось в рамки поведения обычного человека, ему всё простительно. Общество прощало. - Так тому и быть. Картёжник, разорвал обёртку и выложил колоду карт на стол, покорно ожидал дальнейших указаний, не смея начинать. Наконец граф встряхнул головой, как бы сбрасывая навязчивую идею и громко кашлянул в кулак, отвечал грубо и непринуждённо: —Шесть карт...Чередуя попарно...Мне - себе...Мне...Себе... Понимаете? Шарлатан, казалось, не дослушал слова Калиостро, он обтёр платком вспотевший лоб, затем кончики пальцев и принялся раздавать, сосредоточившись на колоде, так как приказал граф. Закрыв глаза, Калиостро стал представлять перед собой галерею портретов знаменитых итальянских художников эпохи Возрождения. Остановился на картине «Святой Иоанн Креститель» руки мастера Леонардо да Винчи. Что-то смущало в шедевре изобразительного искусства, какая-то маленькая едва уловимая деталь, сущая мелочь, штришок с червоточинкой, как будто на нос крестителя села едва заметная мушка. От этого занятия графа Калиостро пробудил голос. Как раз в тот момент, когда мельчайшие детали на носу предстали во всей красе, хитрющий напарник проговорил: —Карты ждут, сударь... Козыри у нас черви. —Да, - согласился граф с грустью, глаза наполнились смыслом. Он аккуратно и неторопливо взял в руки положенные ему карты, как будто выуживает по одной пиявок. Взглянул прямо на своего соперника, отметил нервное напряжение в зрачках. Белки глаз покраснели. Казалось, последний прячется за высоко поднятым веером карт, чтобы состроенная гримаса как-нибудь не выдала мысли. Или он уже смухлевал или ещё готовиться это сделать? Всё равно, - подумал равнодушно Калиостро. Затем все с ужасом заметили, что гостя что-то развеселило. Граф тихо рассмеялся чему-то и сказал, что на сей раз карты биты. В виду того, что у него нет козырей - он полностью предоставляет первый ход хозяину стола. Специальный доверенный, приставленный императрицей, мгновенно бросил две семёрки чёрного цвета. Недолго думая, Калиостро принял. Следующий ход повторился в точности, только вместо двух семёрок были две идентичные десятки. Калиостро принял. Тогда и в третий раз шулер сходил двумя картами. Это были две соответствующей масти чёрные дамы. Калиостро снова принял. И тогда началась игра. Калиостро отбивался как мог, но все его попытки отбиться не имели успеха, он лишь пополнял армию карт. Вскоре карт собралось так много, что граф принуждён был разложить их перед собой на столе в стопочки в скрытом порядке, известном только ему одному. Карты не помещались в развёрнутом виде. Полколоды на руках, а ни одного отбоя ещё не было. Шарлатан от её величества упивался своей удачей. Граф спокойно между тем вещал, ни один мускул на его лице не дрожал. Чародей был уверен, что не посрамится. —Карты - это совсем не простая игра. Не проиграть в неё, это ещё не значит выиграть. А выиграть можно так, что нельзя быть уверенным ни на минуту в том, что ты не проиграешь снова - стоит лишь раздать карты вновь. Шулер верил гостю и продолжал атаковать с азартом голодного волка, а перед ним спокойно уже покуривая трубку сидел граф Калиостро и ехидно улыбался. Как он успел это сделать незаметно для всех, просто немыслимо. Достать трубку, набить табаком, зажечь и затянуться. При том что руки его всегда были заняты и парировали на выпады противника по картёжному столу молниеносно. Граф смог отбиться лишь после того, как почти все крупные козыри очутились в руках оппонента. Отбив первую атаку из трёх карт, Калиостро атаковал всей своей лёгкой пехотой из четырёх шестёрок. Шулер скрыл их без промедления, оставил про себя вальта и туза червей. Вскоре он лишился и вальта, после чего Калиостро приказал набираться. После трёх ходов колода кончилась. Шарлатан лишился козырного туза и кавалерийские усы повисли. Ход не принёс удачи. Калиостро невозмутимо отбился. В его руках сосредоточилось свыше двадцати карт. Он начал ходить. С каждой новой атакой шулер бледнел всё сильнее и сильнее, но был вынужден принимать. Наконец, все карты, за исключением двух, перешли в руки доверенного императрицы. Рыжие волосы на висках встали на дыбы и тянули за собой кверху наэлектризованные усы. Прежде, чем положить две последние карты на стол, граф Калиостро возвестил на публику: —Будьте честнее, сударь! Не забывайте о добродетели, даже играя в карты. Я отдаю вам двух этих дам с лёгкостью, но не думайте, что будь они живыми, я распоряжался бы ими против их воли.

Без названия

Глава 1. Мир мой...

Мир мой! Какой он белый-белый и чистый! В нём живут, умирают, в нём работают, пьют, лгут и прелюбодействуют. В нём растут бедные берёзы. Берёзы высокие. Люди косятся на всё новое, но не любят старое. Кто, кроме тебя, боженька, спасёт нас и поможет нам. Красота не спасёт нас. Потому что не осталось больше красоты, всё блявота, грязь и <смрад>.

Где нам найти пророка? Братья и сёстры, я люблю когда весна! Я люблю чистую невинную зелень травы на полянах. Я люблю деревенский воздух и бойкий крик петуха. Люблю ночующий месяц в небе. И не сплю. И не сплю ни ночью ни днём. Молюсь.

И тот бог скажет, сидя на руках у Богоматери: Умри.

...И всё умрёт. Ибо жди завершений. Потому что, что должно было - началось, а чего не должно было - кончилось. Плачь и сливайся слезой своей с чистым лесным ручьём и больше ничего не делай, потому что, всё что надо сделать - сделают без тебя.

Глава 2. Когда ты последний раз молился Господу?

- Когда ты последний раз молился Господу?

- Три года назад - ответил...

- А что дал ему?

- Блюдо, полное золотых червонцев.

- Почему, когда пришли священники, они видели одно пустое блюдо?

- Я украл от Господа. Я был не здоров и не трезв, я украл червонцы и пропил в кабаке. В тот же день, когда принёс.

- Зачем ты не унял свой порыв?

На это герой поэмы "Москва-Петушки" молчал.

Глава 3. Я знаю...

Я знаю, что все люди на свете больны, только мало кто показывает виду. Впрочем, есть и другие. Впрочем, они уже старые, они не знают другого разговора, как только о своих болезнях. Они умеют довольно бойко ругаться и выть.

Хочется мне, ребята, взять все свои шмотки и умотать куда-нибудь к чёрту на кулички, где меня никто не ждёт. Умотать куда-нибудь во времена Николая Васильевича Гоголя. Когда второй том "Мёртвых душ" не был ещё сожжён, да и в мыслях не был.

Глава 4: Первым делом.

Первым делом, господа, хочу знать, есть у вас цилиндр или нет? Если нету у вас никакого цилиндра, то не стойте, не толпитесь, я с вами разговаривать не буду и вас не пущу. Я зарёкся. Я стою. У меня цилиндр есть, вот я его в руках, понимаете ли нет, держу. А у вас-то нету! Так убирайтесь вы ко всем чертям собачьим. Мне нет никакого дела до всего этого. Вот само собой, если бы у вас был цилиндр, мне до всего этого, как бы чуть-чуть было дело, а так нет. Раз нету и разговор короткий. Со всяким сбродом недостойным говорить - времени не напасёшься. Ох...Ох...Ох...Ох...

Ох, не слушайте меня ради Бога. У меня иногда бывают такие минуты, когда я сам не помню, чего я говорю. Вы уж, пожалуйста, не обижайтесь. Я так. Вот у меня в руках старый картуз, а не цилиндр вовсе, вот я его сейчас надену и уйду. Вы меня больше не увидите, ни в картузе, ни без картуза. Вот вам крест, что не увидите.

Глава 5: Вы смеётесь, да хоть засмейтесь.

Вы смеётесь, да хоть засмейтесь. Мне станет грустно. Мне станет грустно пред Богом моим.

Господь, если что-то делаю не так, то скажи мне. Господь не счёл нужным ответить мне. И тогда... И тогда я посмотрел на горизонт и увидел миллионы торчащих верхушек сосен. И сказал, вот туда я пойду, там меня ждут и только там почёт, слава, любовь.

Я взял немного воды в ручье, зачерпнув в обе ладони лодочкой, и шёл. Глаза смотрели в землю, но я шёл.

Глава 6: И вот я вам говорю так...

И вот я вам говорю так сладко-сладко, кланяясь до земли. - Здравствуйте!

И вы качаете головой, что-то там себе думаете.

Совсем -совсем не отвечаете на мои мольбы. Ах, как мне в те минуты случается. Ах, как мне случается- уснуть по середине проезжей части.

Всегда просыпаюсь в медвытрезвителе на казённой койке, даже не помню, что вчера было, даже не помню, что позавчера обещал и даже не помня ни имени своего ни роду ни племени, как говорится. Ищу штаны и не нахожу. Спрашиваю свой картуз. Не у вас ли? Нет, не у нас. Не у вас ли? Нет, не имеется. Во как дела повернулись! Кто за двумя зайцами погонится, ни которого не поймает. Вот вам первый совет. Дадите стопку водки - второй дам.

Не дадите? Ну так и не услышите совета. Хе-хе-хе. Как хитро я поступил с этими дураками. О, боже, как хитро!

Глава 7: Подойти к Гоголю...

Подойти к Гоголю, что ли, взять его за горло и сказать: Вот ты сейчас первый том пишешь, правда? Отвечай, правда? Правильно делаешь. Когда кончишь и второй будешь заканчивать - не смей его жечь.

И идти с ним в какой-нибудь кабак на его деньги, чтобы как следует обмыть это дело, потому что это всё-таки наша первая встреча.

Ну, хватит паясничать, перейдём лучше к другой главе. Там может что-нибудь и повеселее.

Глава 8: И если меня на земле ещё кто-нибудь любит...

И если меня на земле ещё кто-нибудь любит, то вероятно это самый низший элемент, это может быть даже и не человек, а ворона какая-нибудь, что каркает, когда я прохожу мимо неё или же бездомная кошка, потому что мяукает от жалости ко мне. Может это таракан, которого я иной раз топчу ногами по ночам в кухне, потому что пью свой спирт. Спирт я могу пить только при полнейшей тишине. Сторонний шум пить спирт мне мешает. Как опять со мной это могло случиться ?

Глава 9: И матрёшка...

И матрёшка такая красивая-красивая, а тут бродни, за столом старик Фомич, катер, браконьеры, рыбу глушат, рюкзаки, рыбнадзор, инспектор, камыши, моторки, судаки. Я сижу в маленькой-маленькой комнатке у окна, между окном и ковром - в кресле. Солнечные лучи бьют предо мной в пол. Смотрю телевизор, взгромоздив ноги на сиденье. Фильм "Голубой патруль".

И говорит там инспектор: Иди спать, Толя.

И вместо Толи засыпаю я, сижу в кресле и закрываю глаза. Тут брякает ключ, дверь каморки раскрывается, заходит отец, который давно решил уйти от меня и заносит коробку полную палок колбасы, обёрнутых бечёвкой вдоль и поперёк.

Деревянный ящик в коридоре был обклеен по дну газетами и фотографиями.

Глава 10: Как вы говорите?

Как вы говорите? Вы говорите, что лгу я всё? Пойдите ко мне в гости и увидите собственными глазами. Никто вам ничего не скажет и вы, конечно, никому ничего не скажете. В том-то и заключается единство, в том-то вся и соль, в добрых и злых, может быть, но в помыслах высоких и низких. Пускай я ещё сопляк, пускай мне ещё и восемнадцати-то нет... Вы наплюйте на года, на мои, на свои, они только губят людей, заставляют седеть, хромать, зрение портят, ещё много чего, это надо у медиков уточнить.

Глава 11: Я живу на четвёртом этаже.

Я живу на четвёртом этаже, но это не значит, что хочу жить на пятом. Также как воробей ест крохи хлеба, как голубь, но тоже не значит, что он - воробей не хочет быть воробьём, а хочет к примеру быть голубем. Это вовсе не значит.

Я раз вышел на балкон, вокруг темно, а на часах кукушка только-только двенадцать прокуковала. Вижу летит ведьма.

- Куда, -спрашиваю - летишь?

Она отвечает: На именины Сатаны.

Можете себе представить, я не очень расстроился, говорю - Ну лети, пока летиться, а то я вас.

Ведьма знает, что десять лет мы с ним (с Сатаною) дружны были, да вот год назад поссорились, из-за пустяка поссорились, да если честно сказать, я виноват. Грех на душу беру. Кому до того дела? Скажут - молоток, бери - скажут - и не роняй греха, чтобы никто не подобрал. И ещё смеются.

- Не хочешь ли со мной? - перебила мои мысли ведьма, можете себе представить, я опять не очень обрадовался.

Нет, - говорю, - лучше уж вы ко мне. Хоть сегодня. Всегда окна открыты для дорогих гостей. В мыслях бред и это "и ещё смеются".

- И ещё смеются, - сказал я вслух, забыв о том, что тут ведьма и она ещё не улетела.

-Что? - спрашивает.

-Ах да, - спохватился я. - Окна открыты для дорогих гостей!

-Это ты, кажется, говорил, - поморщилась ведьма и теперь уже улетела.

Глава 12: Все мы когда-нибудь...

Все мы когда-нибудь умрём. Пусть без музыки, пусть с музыкой. И куда-нибудь далеко-далеко повезут по промерзшей скользкой дороге, повезут деревянный продолговатый ящик с телом по ухабам... И всё кончится. Потом зароют-зароют и заплачут. Будут плакать до тех пор, пока не уедут.

Приедут. Сядут где-нибудь у кого-нибудь за стол и выпьют стопку водки. Мою стопку тоже выпьют и опять заплачут. Скажут сквозь слезы: Его никто не любил. И теперь уж будут плакать до самого утра.

Утром забудут, выпьют, будут смеяться и плясать под гармонь, кто-то непременно вприсядку пустится, да так что изба закачается. "Калинка-малинка моя! Да в саду ягода калинка моя..."

Вот я говорю вам: Все мы когда-нибудь умрём.

-Дай в долг, дай, а мы уж отдадим - не отдадим да отдадим.

Глава 13: Вас тут целая толпа.

Вас тут целая толпа, а я один. Вы мне в лицо фиги тычите, прежде чем спросить о чём-нибудь.

Спрашиваете: Который сейчас год, а?

Я пошатнулся, потому что ступню вчера свернул на лестнице и отвечаю: Я не знаю. Потому отвечу: не знаю.

Вы спрашиваете, но уже за моей спиной: Не ты ли вчера сидел с моим отцом и украл у него триста рублей?

-Нет! - отвечаю я. - Я их никак не крал, он сам мне их дал, чтобы купить ему вина, но я не смог ему купить вина, я только себе смог купить. Вы простите мне это всё.

И кто-то кричит слева:

-Ах ты дыра! Почему ты в таких годах и не мог жить, как люди, а мог жить только как подонок?

-Нет! - говорю. - Я далеко не подонок, но хуже. И ты человек ошибающийся, никогда - никогда больше не задавай мне вопросов.

Тогда они стали мне задавать вопросы.

-Нужно ли дать милостыню тому, который пьёт?

Пусть пьёт, - отвечу я, - но милостыню, раз просит, ты ему дай.

Хочешь ли ты, чтобы мы распяли вместо тебя, того кого ты любишь?

Нет! - скажу я. - Хоть и у меня никого нет. Но того, кого я люблю, распять вместо себя не дам. Со мною в моём сарае спит бездомный пёсик, годов пяти отроду, он такой маленький, рыжий, хвост крючком, дворняжка. Но я всегда защищаю, когда вижу, что другие большие собаки цепляют его за шею и дерут на части, я всегда хватаю палку и бью тех собак. Дворнягу мою прячу в сарай. Я его вместо себя не отдам. Пусть я. Но я не отдам.

И сказали они в лицо:

-Дурак! Жизнь человеческую на пса вшивого променял. Так пусть же будет твоё последнее слово.

Было больно, так что я заплакал, что сегодня не вернусь, не поглажу дворнягу, который ждёт меня. Встаёт на задние лапы, когда я иду к нему.

Больно было, когда отобрали бутылку с водкой и вылили остатки на землю. Потом избили меня. Пинали кирзовыми сапогами в затылок. Привязали к рельсам своими ремнями и хохотали, но я не боялся. Поезд всё не шёл. Меня отвязали, надели петлю на шею и стали тянуть концы в разные стороны. Так я видел, как в каком-то историческом фильме задавили советника фараона. Я тоже не мог ничего сделать. Я не мог больше сопротивляться. Казалось, кровь из горла поднялась в голову и голове стало тяжело. Потом всё вокруг побелело, как этот белый лист... И что-то закончилось

Новый Гоголь явился!

I Хоть и жил он в весьма непримечательной обстановке, где и был-то какой-то всего шкаф в углу тесной каморочки, совершенно пустой и лишь мышами разве, прогрызшими дыру с пола, заполненный. А всё ж таки, именно, здесь и родился его замысел. Стол, на который стоило только сесть, чтоб ножки под ним подломились, но обитатель каморочки и не думал на него садиться и опираться руками или же локтями другого кого отговаривал всякий раз, а если отговоры не получались, то не пускал вовсе к столу близко, а только ставил осторожно толстый зелёного стекла графин с чистой водой и выпивал в течении дня всё его содержимое от жары и от страха. Был разгар весны в малюсеньком городишке сём. Имелась тут и кровать и плоская подушка, на которой десять человек умерло, в которой если был когда дух, то выбит приосновательно, так что будто бы и не было тут никогда никакого духу. Убирал её старательно каждое утро, проснувшись в холодном поту, спешно так заправлял, доставая из сундука одно единственное покрывало и выбивал дощечкой постельку (набивая кантик), потом доставал из того же сундука шкатулочку и пересчитывал деньги. Денег у него, замечу, было катастрофически мало, их вечно не доставало и каждодневно при том убывало на ничтожные пирожки, кашицу и капустный супчик с травянным чаем. Были у него тут и два портрета, две достопримечательности, так сказать, и даже настенное зеркало овальной формы средней величины, так что можно ещё поглядеть в это блюдо на себя, пока ещё, слава богу, совсем щёки не запали... Какой я красивый, в том смысле, что мне недолго осталось. И всё... Тут мы остановимся на всяческих описаниях, потому что описывать больше нечего, кроме как самого хозяина этой каморочки. Описание его будет весьма краткое, не беспокойтесь, оно не отнимет у вас много времени(как это было раньше). Он был маленький, незаметный, сутулый, одинокий и о нём много не скажешь. Хозяин наш человек молодой, в летах двадцати трёх, но беден, в штопанном на локтях стариннейшем мундире, невесть от кого оставшемся, теперича такого нигде не носят, как разве ещё туретчина какая-нибудь...об остальном говоря, скажу... и битые прибитые, рваные прерваные ботинки, которые есть просят, имелись на ногах, надеты прямо на босую ногу. Ещё, самое главное, забыли штаны, с двумя дырами на обоих коленках и сопли мятые, как иная потёртая тряпка (какой пол слишком часто мыли). Ах да, лицо всё ж таки гордое(хотя гордиться особо, как видите, нечем), но нос римский и прилеплен крепко(чуть ли не от бюста самого Юлия Цезаря). Глаза со зверским блеском и ровный подбородок с ямкой намекали на Спартака-предводителя рабов, но худые впалые щёки, на которые спускались длинные слипшиеся чёрные волосы комками, временами выдавали со спины совершенную к тому противоположность - виртуозного скрипача Николло Паганини. Надо сказать, ни отца, ни матери, ни подружки, ни близкого, ни родственника дальнего, ни троюродного брата, у этого молодого человека не было в этом городке. Приехал в этот городок, исключительно, по случайности, да так и остался. Как в сказке о Ерше Ершовиче. Приехал на один день, а остался на два. С двух дней на три. С трёх на неделю. С недели на месяц. С месяца на три. А с трёх на полгода и жил тридцать три года. Поначалу стал он заводить потихоньку знакомства, как водится у всех молодых нормальных людей, но знакомства не выходили из-за бедности. Не пруха. Была бабка. Наговорщица. Бабка эта сгорела в избе в деревне, с завещанием, видать, не поспела и не принято было так(заранее), да и на что завещание-то? Дом-то, извиняюсь извинительно, сгорел со всем имуществом, нового не выстроишь на его-то деньги. В деревне той ни кола ни двора, хоть плачь хоть стой. Все соседи отвернулись от бабки, а тем паче от молодого человека. И уж не сыскать в свете никого, кто бы завёл с ним дружбу. Лешак один да сотоно. И что мне ехать? Откуда ждать вспоможений? И куда письмо-с отправить?- вскрикивал он временами, иногда находясь в полном помешательстве, а ещё хуже одиночестве. Всё ж таки доложили, мать их ети, что дом-то сгорел. А может и не сгорел? Спрашивал он сам себя. Впрочем, он всегда находился в одиночестве, потому что другие особы и побогаче и победнее разумеется бежали дурака. Его как-то как будто не замечали и с помогательством не торопились(скорей бы уж зачах и издох, ирод окаянный) и в разговор и в беседу войти не нуждались. Оттого и один. Которые же сами без куска хлеба сидели им не до того. И вот приближался день, как деньги должны были в конце концов кончится. И кончились бы совсем, уверяю вас. Да еврей помог по имени случай. Располагалась каморочка, представьте себе, в самом низу высокого трёхэтажного строения. Наверху завсегда шум, гам, топот и музыка гармоническая. Люблю глядеть я на вечереющее небо в ночной час и стою и гляжу в окно. Иной раз и не по одному часу даже, так случится, любимые вы мои читатели. Вот так и хочется, вот так и хочется, мне иной раз выйти из тесной каморки и полететь куды-нибудь, ну хоть к самому государю на самые именины и жить во дворце у него и ходить на балы, заместо жены и иметь всего в достатке и даже карету свою и даже кучера и даже слуг своих. Но как ни мечтал об том, ничего этого не было. Как ни старался не мог он взлететь и все мечты были невероятно далеки на самом деле от действительности, как от него звёзды в небе. Спал наш герой эту ночь плохо и денег у него осталось семнадцать рублей и места нет. И рад бы заработать любыми путями, но не имеется возможности. И снились ему черти, снился такой круг, в нём сидит татарин и пальцем его к себе подманивает, а ещё, там где сюртук весил(то есть, где висит), этот самый сюртучище вдруг зашевелился на плечиках и обратился в зелёную рожу дьявола с золотистым блеском в глазах и пошёл гулять туда сюда по каморке. Снов была полная голова, а душа, прямо скажу, в ту ночь из пяток не выходила. На утро слышит зашёл кто-то, а он прямо в одежде и лежит на своей постели посерёдке. Вид тут уж не слишком, сами догадались, получается расфуфыренный, даже неопрятный. Прости меня, господи! Ноги босы, грязные и потные. Чего уж, где уж тут учится опрятности этой самой?!! Сам заспанный, эдаким крючком свернулся, негде тут с опрятностию привыкать жить и смотреть-с за обликом, милостливый государь. Приоткрыл глаза. Видит барышни. Одна постарше говорит: (не замечая хозяина) Мне, кажется, здесь воздуху мало-с... Ой, я задохнусь(нащупав хозяина)! Ой, извините, пожалуйста, (в сторону) что-с? Что-с? Говоришь не тут? На два этажа выше? (опять обращаясь к хозяину, который сделал попытку что-то сказать) Это не к вам! Ой, извините, верно ошиблись. Извините, пожалуйста, что потревожили в столь ранний час! (в сторону) Клаша, пройдём, душенька, выше. Мы видно к ним в чулан попали. А здесь нагажено и котяра ихний спит. Эй, Стешка! Бери чемоданы, подлец, и шляпки. Мы что ли будем это всё носить! И Стешка брал чемоданы и шляпки, толкался нескромно в проходе и выходил вслед за барышнями. Барышни- страшные якобинки. Я же лежал распущенный расслабленный неподвижно и глядел отрешённым взглядом, как заходили и выходили незнакомые мне люди.

II Утром задумал, сбегать за пирожками с яйцом и рисом, как обычно, в часу девятом. Пришёл в это время в голову вздор сущий, то есть сделаться писателем, таким, как Гоголь или чуть поменьше хотя бы...чем, дескать мы хуже? Слава богу писать и читать умеем, то есть в студентах ходили. Тут и явилась мысль купить бумаги, перо и попробовать на сём поприще незамедлительно же. Стал изготовляться под вечер писать. Свечу зажёг-с, подготовлялся к этому весь день, ещё с часов одиннадцати ходил, как полоумный, взад и впёред, пока тошно не стало. На лице мину состроил. Мина такая, как будто бы слабительное принял. Зачал так: «бабушка моя Гелания Александровна Атрака имела-с любить балы. Отец имение при том в двадцать душ пропил...» Не закончил. Начал заново, но из начатого заново ничего дельного не вышло. Ничего не выйдет, - подумал. Рассердился тогда, конечно, сильно, неимоверно сильно и принялся писать в другой раз. И вышел рассказ. Назвал «Протест». Перечитал с удовольствием. Понравилось, сложил лист вчетверо и спрятал в карман мундира(он когда-то ещё в статских ходил). А ну, думает, как завтра пойду за пирожками да зайду по пути к самому главному редактору со своим «Протестом». Вот обрадуется та редактор-то этот самый. Тот-то возрадуется! Так и сделал по утру. У редактора очередь(народу куча, тьма тьмучая, капище невежд собрались вместе) и таких, как он, десятка три и все на лавках и все в коридоре сидят и все в ожидании. Вот прошло часов пять, народу всё убавляется, да никак не убавится. Сидят все как прежде, в воду опущенные. И уходить самое главное никто не желает. Вот до чего человеки упорные. Вдруг на радость заметили, подходят к нему и его без очереди. (видят новичок). Редактор с пузой по кабинету расхаживает. Чай с лимоном, гад, пьёт. Пол кабинета ковром персидским застелил и хоть бы что. Я находился об то время в креслах. Чёрт его знает, кто меня туда посадил. Перечитав раза три последнюю строчку рассказа, редактор потемнел лицом и потребовал шёпотом: выйди вон. Ни о чём более не заботясь я моментально вышел и больше этого тупого редактора не видел( правда, и редактор меня также не наблюдал), но он мне потом долго снился по ночам. Случай бы этот навсегда, пожалуй, забылся, стёрся из памяти, да вот беда, помутился у меня рассудок так основательно, что вам даже этого как следует не представить. В ту же ночь написалось само собой у меня что-то объёмом с малую повесть и бумага вся вышла(кончилась) до последнего листка и чернила до последней капли, дописывать кровью пришлось . С горем пополам дописал. Свернул я повесть , названную мной «Сладости» в трубку, думал редактора сладкое любят, сразу руками к тексту прилипнут, и отправился налегке опять к редактору, но только уже к другому. Никого не застал. Вошёл в кабинет и сел прямо в кресло, дожидать начальство. Начальство в лице редактора явилось часом позже. Я раскланялся, даже припрыгнул, так как он пришёл не один, а в обществе прекрасных дам. Расцеловал обеим ручки и передал коротенькую повесть из своих пакш в холёные руки длинному и худому мужчинке извращенцу лет тридцати с бородавками на щеках. Г-н редактор читал быстро, видно курсы скорочтения посещал, одним взглядом охватывал всю страницу и мгновенно соображал о чём речь, при том не остановился ни разу, никакой заминки не случилось, только уже по окончании побледнел малость. Видно перед дамами старался не осрамится, то есть сдержанно так принял, не дошёл до крайности, не допустил нервозности в побледнении, раздражительность свою утихомирил, сукин сын. Весьма спокойным и ровным голосом объявил, глядя прямо в глаза. - Могогой чеговег, я прошу вас богше не пгигогить. Не тгегожте меня по этагим пустягам. Ваша пачготня, пгямо сгажем, не засгуживает нигагого внимания с нашей стогоны, хотя бы магеньгого. Это нигуга не гогится. -Уточните, -удивился я, краснея - почему это не годится? -Пгямо сгажем, горячась выкрикнул редактор, так что дамы присели. Не обращая никакого внимания на перепугавшихся дам, он продолжал. - Пожагуйста, не спгашивайте, оггно я знаю, что самого гаже наиггупейшего интеггигента гиссегента в наш вег-с вы хуже в сотню газ. Богьше нигогга не пишите-с. И, пожагуйста, погиньте наш габинет, в готогом вы очутигись без моего на то газгешения. Может быть загезги в огно? Не таг ги? -Нет! Я не влезал в окно. Я вошёл в дверь. Меня сердце позвало. Оно было открыто. -Ну таг, погите г своему сеггцу вон. - Каков нахал! - разозлились дамы, - и ещё смеет перечить нашему Костику... вон вас просим... Вон! Вон мерзкий и гадкий мальчишка, по имени Гаврик. Я вышед. В этот же день я поспешил со своим произведением к другому редактору. Этот редактор встретил меня дружелюбно. Он хохоча прочёл всю повесть. Потом сказал сохраняя на лице весёлую улыбку: Принять никак не можем. Отсутствует мысль. Нет связующего звена-с. Ха-ха-ха. Да и в своей основе собственно глупейшее безобразие делается. Птьфу на тебя. Птьфу на него. Прости меня, Паша. И крестился. Какая ещё мысль? Какое звено? Что тебе взбрело в голову кричать на меня? Чего ты набрал в свой мягкий, как яичная скорлупа, череп? Кто такой этот Паша? Если это ко мне, то меня совсем не Павлом зовут?! - хотел я у него уточнить и спросить да постеснялся. Явившись на этот день уже к третьему редактору, неожиданно произошло нечто странное, то есть не со мной, а с редактором. Он посоветовал продать ему эту повесть. Сначала - отдай - говорил, а потом уже давал целковый. - Никому, говорит, только не показывайте. Вона она у вас какая жёлтая! Сожгите лучше, - советовал он, пряча за спину похотливые руки и крутился вокруг своей оси, как солдат на плацу. Я не стал жечь. На следующий день я пришёл к нему опять. Прямо с порога не здороваясь, он мне крикнул: Продайте, коли желаете. Спросивши- за сколько? Я продал. На мой вопрос он ответил категорично и бесповоротно: -три рубля - и показал ассигнации. Ровно три рубля, - сказал я. -Нет, - сказал он, - ровно это два рубля, а три это совсем не ровно. Пересчитайте. Что было делать? Я продал. Прихвативши в спешке совсем не ту вещь, за которую предназначались деньги, вместо «Сладостей» - уже известных достаточно в узком кругу редакторов, я отдал свой «Протест». Редактор дуб, конечно, подмены не заметил. Я ж был таков. И три рубля со мной.

III В разбитых чувствах я шёл по тротуару и не замечал лиц прохожих. Кто-то посмотрел, как скособочило меня, чтоб посмотреть, как скособочился сам. Помню только, как столкнулся с каким-то мужчиной на какой-то улице. Мужчина этот был нарядно одет и столкнувшись, он поспешил меня выругать. Не помню, правда, как он меня назвал, но помню, что это мне не понравилось жутко. После этого он долго поправлял свой сиреневый галстук. У него был галстук сиреневого цвета. Такой сильный галстук. Да, именно, о таком я мечтал всё своё детство. Остановившись вдруг перед каким-то парадным подъездом предо мной оборотился почтительный швейцар с седыми усами. - Прошу-с, ваше высокопревосходительство, - отчеканил он мне - уж все аристократы собрались. Вас только ожидаем-с. Говорил он басом, глядя на меня в упор. То ли по недоразумению то ли по испугству. -Батюшки, - выглянул из-за широкой спины швейцара какой-то незнакомый прохожий, видать посторонний мужчина. - Мы за столом. Просим клятвенно. Три человека уже кушают-с. Генералы просили открыть шампанское. Полнейший фурор-с. Анекдот-с. Произведен из собственного организма. Только что-то вы одеты-с, не качественно? Впрочем, всё вздор. Не ожидали-с. Вас-то мы как раз просим-с. Хи-хи-хи. Лакей вслед за ним, в такт попал, да так по-русски да так громко, громом знаете: Ха-ха-ха. Честное слово, о том, что происходит вокруг, я не имел никакого понятия. Некогда даже мне было объяснять, что верно ни за того приняли. Прокричал только : меня зовут... Меня!. Они лакеи эти: что вы? Знаем-с. Знаем-с. И весь город вместе с нами тоже знает. -Как весь город? Уже? - удивился я. - Да вот, так вот, весь город гуртом прознал. Вы да Михал Михалыч Крокисист- уважаемые люди! - Какой такой оптимист? -спросил я. - Вы перед нами клопами действительно действительный тайный тайно советник наипервейшего ранга при императрице состоите в переписке. - В какой такой гробнице? Все лакеи хохотали немилосердно. - А где же ваш экипаж Михал Михалыча? - спросила поросячья рожа с генеральскими эполетами на плечах. - Препроводить мы бы тоже-с препроводили. За кухаркин стол. - Нет экипажа. И кареты нет, - сказал я. Все захохотали. - Уехал, верно, Фёдор Фёдорыч, - отвечал швейцар генералу Фёдору Фёдоровичу. - Ну и хер с ним, - сказал генерал. - Уехал, - подхватили все столпившиеся вокруг меня. - Знать, уехал, - вздохнул наконец Фёдор Фёдорович: - ну и... ну и что ж из того? Будьте покойны сперва. Хитрейший и любезнейший здесь. Мы это, рассуждали, как это Михала Михалыч. Хе-хе-хе. Прибыли. До смешного поднялись. Да в какой роковой для России час! До смешного. Как последний... этот самый...как нищий. Как у вас, кстати, миллиёны поживают?- склонившись и приобняв за плечи, похлопал широченной ладонью по тощему животу. - Ну ладно, пускай. И никто-никто уже давно об этом не ведает. Впрочем, вам со своей-то высоты будет видней завсегда. Что? Видней будет, говорю. Михал Михалыча бы увидеть, покалякать, уж простите, за зевоту душевную и прямоту скупердяйскую. Простота то говорят до Киева доведёт. А пустота-то хуже воровства. Уж простите. Простите меня дурака Федьку о трёх женах с пятьюдесятью сыновьями. То есть беднягу и бедняка Федьку. Между тем этот бедняк Фёдор Фёдорович прохвост был ещё тот. Детина двухметрового ростища с огромадным пузом-бочоночком. Заведён я был в огромнейший зал, где от блеска золота и серебра ослеп. Подвели под руки к столу и усадили, как царя в трон. Каков стол! С ума сойти! Таков стол! Длинный на сажень пятьдесят. За ним всяких особ не сосчитать. Кушаний разнообразнейших! Жуть за живот хватает, слюни текут. И это и то, и того и этого, и этакого и разэтакого, и рябка и сёмжинки, и коньячка и наливочки, и арбузика и кренделька с сахаром, и спелый виноград, пожалуйте, и внушительный ананас, рюмочка, стопочка, бокал, вилочка, ножичек... Не успел я в раж войти(распробовать хорошенько весь этот изыск), так как ничего неделю не ел. Маковой росинки во рту не было. Не ел не пил, кроме холодной воды ничего не употреблял. Как надо мной два лакея, яко два херувима, встали и говорят, схвативши за локти. - Кто допустил? Это не проходной двор. - Я!!! ...этот самый... как его? Си... си-си... Сист!!! И по всему залу сразу заохали и заахали. - Гимназист? Не тот, говорят. Генерал ошибился! Заминочка вылезла! Швейцарец перепутал! Кто велел запустить эту животную прорву? Эту животину! Обезьяну! Как смогли спутать тайного советника Михал Михалыча с эдаким сбродом уличным? Вот в чём вопрос! Достойно ли смеяться?(и так далее по тексту) Это непоправимейшая ошибка нашего века! Вешать виновников! Наказывать наказуистов! Самым строгим обрезом. Ну и что, что рост? Лицо? Ну и что, что лицо? Схож? Ну и что, что похож! Не смогли знать!!! Муховоды вы все здесь. Богоотступники, тоись. Ну и что, что не смогли узнать? Начальника должны носом учуять, как верный пёс хозяина. - Я вынужден разжаловать Фёдора Тимофеевича Арбузова, - бубнил негромко заявившийся внезапно Михал Михалыч. За ним вбежал Михал Алексашкович и ввернул: - также всех присутствующих генералов. Такой юбилей испортить! Весь праздник к чертям насмарку! Меня поразило то, как последний был на меня похож, только не намного постарше. Я онемел. -Что ж вы, подлецы, мать вашу? Почему меня не встретили, сукины дети? - вопил Михал Михалыч, как на парадском плацу, расхаживая между рядами вытянувшихся в струнку камердинеров. После этих слов вместе со мною онемели все остальные обыватели. Властный голос продолжал кричать. - Я обращусь к самому государю на вас с жалобой. К самому венценосному супругу нашей дорогой императрицы. Все задрожали. - Спасите, - произнёс кто-то овечьим жалобным голоском. Тотчас подхватили все остальные. - Спасите! Простите нас! На колени перед вами станем, отец родной! Молиться молитвенно станем! -Просить станем, - зароптал зал. И вся эта тьма народу, не исключая дам, генералов, их жён, ублюдочных сыночков и прочих господ опустилась на свои толстые оплывшие жиром колени и жирком коленки, хором заголосила: - Михал Алексашкович, простите нас! Михал Алексашкович, простите нас! Михал Алексашкович, простите нас! Михал Алексашкович хоть и был препорядочный жук, но общество не мог не простить, потому что опять же куча родственников собралась, сестёр и братьев почему-то, племянников и племянниц оказывается. Как не крутись, кругом семейный подряд. Только поэтому и простил. А как обернулся - увидел меня. Так и скрасел, как рак, не хуже редактора- А это кто? Тело Михал Алексашковича тут же подхватили добрым десятком рук. Иначе упал бы в оморок этот самый Сашкин. Иначе оно упало бы на пол, это тело, будучи в глубоком обмороке, это самое Михала Сашковича. Вот таким образом, ценой неимоверных усилий, Михал Алексашкович остался на ногах в невменяемом состоянии, будучи под стрессом схваченный схваченными событиями, с расставленными в разные стороны ногами и раскинутыми руками. Хотя об этом уже и сам подхваченный под руки не подозревал. Его лицо усиленно опрыскивалось водой и нашатырём. Щёки у временно успокоившегося нервно вздрагивали. Меня мигом уложили на пол. Я пришёлся почти рядом с Михал Алексашковичем. Голова к голове. С той лишь разницей, что тело одного украшал наимоднейший парадный сюртук, а тело второго обёрнуто в потрёпанный армячишко. Его относительное соседство грело меня не долго. Затем также бесцеремонно под церемониальный марш меня вздёрнули за шкирки, как какого-нибудь пьяного бурсака, перебравшего много лишку на ярмарке или нашкодившего тихохонько незаметно в углу по маленькому котейко или и того хуже, как случайно заглянувшего под юбки своей престарелой барыне крепостного, и под громогласный оркестр выпроводили чёрным ходом два дюжих молодца из свиты этого самого холёного полководца-юбиляра. Я оказался на тёмной улице под вечерним небом на свежем воздухе, стоящим плотно обеими ногами ступней на булыжной мостовой. На устах моих не обсох ещё густой сладковато-приторный заморский коньяк с каким-то странным названием из трёх букв. Витали парижские духи. Вспоминать не имело смысла. Есть прекрасное русское слово! Достойная замена. Правда, оно ругательное. Я облизал губы сухим шершавым языком. Посмотрел на ноги, к которым моментально пристроилась какая-то рыжая потрёпанная собачонка с порванным ухом, обнюхала и вздёрнув заднюю ногу, приготовилась сделать свои дела. Из чего я бесстрастно заключил: Кобель. Он и в Африке кобель. Вздохнул и побрёл под собачий визг.

IV Многие ночи... многие ночи, думал я, и не было мне успокоения. Только помню, как искал верёвку и сон, который потом снился мне в последнюю ночь. Толстый городовой бежал за мной и стрелял из пистолета навскидку, не целясь. Тайные советники раскатывали в бричках с открытым опущенным верхом. Потом зарумянилось небо. Я запер дверь в каморочке. Я был один. Прятаться не от кого. Как всегда пеньковая верёвка хорошо пришлась к потолку. Мне не трудно, оказалось, встать на шаткий табурет и шея внезапно очутилась в окружении этой самой грубоватой пеньковой верёвки. Поправил руками, представил на секунду, прежде чем душа полетит в волшебную весёлую страну, где поют ангельскими голосками божьи коровки. Где трубят, стрекочут и скачут кузнечики, светлячки и сверчки, а с жучками и паучками водят хороводы бабочки с радужными крылышками. Одна бабочка подлетела к самым глазам и я даже с удивлением разглядел на ней человеческое лицо с чертами Держиморды. Невольно улыбнулся приветливости здешнего мира. Следующим мгновением, крикнув. - Помилуй, господи, - отлетел в сторону с грохотом шаткий табурет с подломившейся ножкой и моё тело обвисло со страшными судорогами. И вот ещё что... пока сердце не остановилось совсем и мозг ещё реагирует на нехватку кислорода... в этой каморочке, в маленькой шкатулке осталось десять рублей ассигнациями, да три рубля, полученные от редактора за «Протест»...