Собака с белым пятном

Глава 1

СОБАКА С БЕЛЫМ ПЯТНОМ

1.

Осенью 1943 года на Кавказе завершалось крупнейшее контрнаступление советских войск, теснивших соединения гитлеровской группы армий «А». После серьезных поражений фашисты, уже оставившие Кабардино-Балкарию, Северную Осетию, Карачаево-Черкесию, попрощались с мечтами о проходе через Большой Кавказский хребет. Враг откатывался к своему последнему укрепленному рубежу – «Голубой линии» на Тамани.

В ночь на 10 сентября начался решающий штурм Новороссийска, и неделю спустя город-порт, ключ от врат Кавказа, был освобождён. Это стало одним из заключительных аккордов в черноморской драме. В Ставку Верховного Главнокомандующего одна за другой летели донесения о передвижениях немецких частей, которые уже вовсю готовились эвакуироваться в Крым, чтобы избежать окружения.

Но не все были готовы смириться с неминуемым поражением. В ряду тех, кто рвался во что бы то ни стало сражаться до самого конца, стоял оберштурмфюрер СС Ганс Фармаллер, командир особой зондеркоманды, приданной 17-й армии. За полтора года кавказской кампании этот выпускник школы СД в Берне прославился зверскими акциями. Под его непосредственным руководством нацисты расстреляли или сожгли не меньше десятка горных деревень, сровняв их с землей – всего лишь по мимолетному подозрению в сотрудничестве местных жителей с партизанами. При этом они не щадили ни женщин, ни детей. За спиной оберштурмфюрера и его кадровых убийц не оставалось ничего, словно дьявольская машина смерти перемолола всё живое.

Сами эсэсовцы между собой называли Фармаллера Ледяным Глазом и шептались, что в груди у него вместо сердца кусок гранита. Члены зондеркоманды, садисты и палачи со стажем, часто даже не решались закурить пока их шеф медленно, будто в каком-то трансе, затачивал о кожаную подошву сапога свою финку.

В одном из сёл, неподалеку от реликтовых Пшадских водопадов, Фармаллер впервые за всё время едва не угодил в смертельную ловушку. Бойцы 2-го Черкесского кавалерийского дивизиона, известные своими славными победами, встретили эсэсовцев кинжальным огнем ППШ, высекавшим злобные искры из древних скал. Хаотично отстреливаясь, оберштурмфюрер каким-то чудом успел вырваться невредимым в густые заросли колхидского самшита, и вместе с ним на юг ушли шестеро карателей – все, кто остались в живых из сорока членов отряда.

Два дня и две ночи после этого каратели пробирались, не разбирая дороги, лишь беспорядочно углубляясь в дикие дебри кавказских отрогов. Вокруг были одни только скалы и высокие сосны, увитые плющом. Провизия заканчивалась, и пополнить запасы им было негде. Положение отчасти спасали встреченные по дороге горные ручьи – эсэсовцы припадали к холодной воде и пили стоя на коленях, как горные шакалы. Кое-где попадались незнакомые дикие ягоды, но каратели, даже несмотря на голод, не рисковали срывать их. Оставшимся членам отряда Фармаллера было ясно, что недавняя стычка стала для них началом конца. На самом высоком уровне уже был отдан приказ во что бы то ни стало найти и ликвидировать остатки зондеркоманды. А сами они, вполне вероятно, при встрече с советскими солдатами не раздумывая бросили бы свое оружие… Но Ледяной Глаз по-прежнему был полон мрачной энергии, он без устали шагал вперед по каменистым отрогам, будто совсем не зная усталости.

Внезапно лес расступился. Эсэсовцы вышли на широкую открытую площадку, оказавшись на высоком утесе. Под ними и дальше, вширь, раскинулось Черное море, рябившее легкими волнами. Оглядевшись, Фармаллер рассмотрел укромную бухту, которая широкой подковой выгибалась к берегу. Поверху шла каменистая тропинка, по которой можно было пройти от восточного края до западного, ни разу не спустившись на берег. Из этого обстоятельства оберштурмфюрер сделал вывод, что здесь бывают люди и, возможно, где-то неподалеку есть жилье. Надо было провести разведку. Трое из зондеркоманды, вооруженных автоматами, отправились в западном направлении, а оставшиеся вместе с командиром пошли на восток. По пути Фармаллер не спускал глаз с моря, выискивая следы неприятельских судов. Но все было спокойно – лишь крупные чайки кружили над водой, пронзительно перекликаясь друг с другом.

Путь до восточного края подковы оказался недолгим. Поднявшись по склону горы, фашисты вскоре оказались на плато треугольной формы, которое, словно пика, вонзалось в пространство. Оно было пустынно, если не считать странного сооружения, стоявшего в десяти-двенадцати метрах от крайней точки обрыва. Фармаллер приблизился к нему, бесстрастно отмечая детали: четыре массивные каменные плиты, пятая крышей покрывает все это строение сверху, выступая на полфута вперед. В передней плите чернело почти идеальное круглое отверстие, некогда закрытое каменной пробкой. Это был дольмен, мегалит, из тех, что немало было обнаружено на Кавказе. Возраст камней отсылал к эпохе египетских пирамид, но при этом даже случайный взгляд поражало мастерство обработки твердого песчаника древними строителями и знание законов геометрии и физики.

Впрочем, Фармаллера мало волновали археологические древности. С одной стороны возвышался лес, из которого они не так давно вышли и где теперь их поджидала неминуемая смерть в облике пока невидимых советских стрелков, неумолимо сжимавших кольцо возмездия. С другой – шумело море. Высота обрыва была не менее сотни метров. В своей прошлой жизни оберштурмфюрер играл в шахматы, в чем неплохо преуспел, и теперь он подумал, что вся эта ситуация напоминает цугцванг, при котором каждый шаг неминуемо ведет к поражению. Эта мысль не вызвала в нем ни малейшего волнения. Ледяной Глаз снова посмотрел на каменное строение в пяти шагах от него. Что-то привлекло внимание эсэсовца. Фармаллер наклонился и поднял странного вида осколок, показавшийся ему подобием стального клинка. Но, смахнув налипший песок, он понял, что ошибся. Это был хорошо заточенный кусок кремния, возможно, некогда служивший кресалом.

- Кехай залиаг, - пробормотал Фармаллер хрипло, ощутив, будто на мгновение пространство резко сузилось до размеров этого осколка.

Один из карателей недоуменно переспросил, в чем дело и невольно отшатнулся, глядя на опустевшее лицо командира.

- Ничего, - отрезал тот.

Ледяной Глаз отбросил осколок в сторону дольмена и на секунду остановился взглядом на этом странном сооружении.

Будь на месте оберштурмфюрера другой человек, более склонный к игре воображения, он бы подумал, что черное око дольмена неотступно наблюдает за ним.

На море играл ветер, взбивавший густую пену на волнах, но здесь, на высоте, ни единый волос на головах у фашистов не колыхнулся. Стояла гнетущая тишина. Время словно остановилось.

Показался один из членов той группы, что отправилась на западный склон бухты. Белокурый каратель был молод, ему едва исполнилось двадцать два, и он был взволнован, поминутно сглатывал, пытаясь отдышаться после быстрой ходьбы. По его словам, они нашли жилой дом. Там можно пополнить запасы провианта и отдохнуть. Из людей никого – только старик и две собаки, но они заперли его в сарае. Они не доставят никаких хлопот.

Каратели двинулись на запад, оставив дольмен за спиной. Фармаллер пока не думал о том, как изменит их положение это нежданное открытие. Для начала надо было увидеть все это собственными глазами и оценить ситуацию на месте.

Западный склон оказался более извилистым и неровным на подъем. Фашисты то поднимались в гору, то обходили лежавшие на дороге кряжистые валуны, то спускались в русла пересохших ручьев, начинавшихся высоко в горах – в сезон дождей они падали с обрыва, образуя живописные водопады. Почти радостное предвкушение скорого отдыха овладело карателями.

Проводник вывел их на неширокую поляну, окруженную разлапистыми соснами, сквозь которые виднелось бирюзовое море. Под прикрытием мощного векового дуба стоял крепко сколоченный приземистый домик с пологой крышей и узкими, почти незаметными окнами – вынужденная мера в краю, где часто бушуют сильные и внезапные штормы. Чуть в отдалении виднелись пять или шесть ульев, за ними стоял небольшой сарай, который сейчас охраняли двое фашистов. Фармаллер кивнул им, приказав отпереть дверь. Это было исполнено в ту же минуту. На свет вышел невысокий старик со смуглым, выдубленным на солнце лицом, в традиционной кавказской бурке, вышитой по краям геометрическими узорами, и шапочке на редких седых волосах. У его ног показались две некрупные, но сильные и поджарые собаки, одна черная, другая с рыжими подпалинами. Обе настороженно принюхивались к незваным гостям.

Фармаллер, двинув автоматом, приказал одному из карателей, владевшему русским языком, допросить старика.

— Ты кто такой? – спросил переводчик с сильным акцентом. – Говори!

Старик посмотрел на него с еле скрываемой в бороде усмешкой.

— А вы что думаете? Пасечник я. Пчел развожу.

— Ты один тут?

— Один. Высоко тут, дико.

— Почему не ушел отсюда?

Глаза старика потемнели. Дула автоматов в руках карателей еле заметно качнулись на весу.

— Это моя земля, фриц. Это мой дом. Здесь кости моих отцов и дедов. И здесь будут лежать и мои кости тоже. Куда я уйду отсюда?

Он помолчал, глядя на эсэсовцев.

— В доме хлеб есть, сыр, вода. Берите, если надо.

Они повели его под прицелом к дому – за провизией. Дед шел спокойно, ничем не выдавая своего волнения. Собаки крутились рядом под ногами.

Внутри хижины не было ничего, кроме простого деревянного топчана, стола у окна и сундука, прикрытого старой циновкой. На столе фашисты нашли обещанную еду – большую буханку хлеба, полкруга адыгейского сыра и полведра чистой воды. Не отходя, каратели принялись уминать провизию, жадно заталкивая куски хлеба с сыром за обе щеки, смачно глотая воду.

Фармаллер стоял посреди хижины, не принимая никакого участия в этом пиршестве. Что-то не давало ему покоя. Ледяной Глаз не чувствовал голода, и, пожалуй, мог бы прожить без еды еще несколько дней, но ощущение какой-то загвоздки свербило его мозг хищника.

Подняв голову, он успел заметить, как старик, будто чего-то испугавшись, стремительно отвел свой взгляд от собак. Фармаллер присмотрелся. Черная и рыжая псины лежали на полу у сундука, еле слышно поскуливая. Их, казалось, ничуть не волновало присутствие в доме чужаков. Оберштурмфюрер приблизился к ним, медленно нагнулся. Его серые глаза переходили с одной собаки на другую без малейшей приязни.

Внезапно один из его подручных, переводчик, рыгнул и громко захохотал. Фармаллер нетерпеливо вскинул руку, приказав ему замолчать. Воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь скулением собак.

— Собаки устали, — сообщил старик.

Что-то в его голосе не понравилось командиру карателей. Но об этом он решил подумать чуть позже. Ему показалось, что за тонким собачьим воем он различает другой звук – еле слышный, почти незаметный, доносившийся словно из-под земли. Фармаллер напрягся. Поднявшись одним рывком, он подозвал к себе двоих спутников и приказал им отодвинуть сундук от стены.

Сам же оберштурмфюрер снял автомат с предохранителя и хмуро уставился на старика-пасечника.

— Что, порешить меня прямо здесь хочешь? – поинтересовался тот.

Собаки, потревоженные шумом, вскочили, заметались по хижине. Один из фрицев наподдал рыжую в левый бок, отчего та, взвизгнув, едва не прокусила ему сапог. Черная зарычала, оскалив пасть.

— Идите! – встревоженно крикнул старик им, взмахнув рукой. В любое мгновение мог прогреметь выстрел, но пасечнику было не до того. Собаки, послушавшись, исчезли на улице.

С усилием подвинув сундук, немцы обнаружили под ним чугунную крышку с витой ручкой.

— Открывай! – приказал переводчик, поймав взгляд своего командира.

В спину пасечнику уперся автомат, не оставляя ему выбора.

Старик выполнил приказ. Руки у него подрагивали.

— Господи, помилуй! – прошептал он так, что никто из фрицев его не услышал. – Моя жизнь кончена. Но хоть их-то ты помилуй!

Какое-то мгновение было тихо. Семеро фашистов и один пасечник стояли у разверстой дыры, откуда шла прохлада, и пахло сухой травой. Белокурый фашист с автоматом нырнул во мглу. И тут хижина наполнилась звуками: заплакал ребенок, кто-то пронзительно закричал. Над полом показалась голова в белом чепце. Наружу выбралась девушка лет семнадцати, сжимавшая в объятиях годовалого ребенка, который заливался в плаче. Девушка безуспешно что-то шептала малышу. За ней последовал мальчик детсадовского возраста в холщовых штанишках, вставший рядом. Он в ужасе смотрел на немцев, целившихся в них из автоматов. Следующей была девчушка в легком сером платье, шмыгавшая носом.

Фармаллер выгнал всех прятавшихся в подвале на улицу. Оказалось, под полом скромной хижины скрывались четверо детей и девушка по имени Маша. Все они жили в одном из тех аулов, которые отряд Фармаллера несколько дней назад вырезал на корню. Когда развернулась адская бойня, деревенские дети прятались в здании местной школы под присмотром лаборантки Маши. Когда деревня заполыхала в огне, она, не дожидаясь карателей, рискуя своей жизнью, вывела их по тайной, одной лишь ей известной тропке. По ней они и пришли в домик горного пасечника, который и укрыл несчастных в своем тайном подвале.

Эсэсовцы смотрели на малышей, жавшихся друг к другу, переводили взгляд на своего командира.

— Что дети-то вам сделали? – сказал старик, которого переводчик держал за отворот бурки. – Чем они-то провинились?

— Кехай!.. – тонко и пронзительно вскрикнула девочка в сером платьице, в ужасе глядя на Фармаллера. – Кехай!..

Фармаллер приблизился к пасечнику. Его стальные, пронизывающие холодом серые глаза встретились с горячим взором старого жителя гор, в котором плескалось пламя.

— Достаточно ты уже убивал… фриц, – сказал старик, секунду помедлив, будто увидев в Ледяном Глазе кого-то ещё. – Но отпусти детишек, и зачтется тебе.

Переводчик, слегка помедлив, перевел на немецкий. Лицо Фармаллера подернулось рябью.

— Скотина, – пробормотал он по-немецки. – На колени!

Пасечник не послушался.

— Преклоняться пред… фашистской гнидой? Ну нет уж!

Он едва слышно прошептал что-то себе под нос.

Мгновенно рассвирепев, Фармаллер обрушил на старика удар приклада. Что-то хрустнуло в сухом воздухе сумерек. Пасечник осел на землю, придерживаемый сзади переводчиком. Оберштурмфюрер наставил дуло прямо между глаз непокорного деда и с остервенением вдавил курок до отказа…

Дети заплакали в полный голос. Маша, не так давно сама бывшая ребенком, по-матерински прикрывала своим телом малышей, тщетно пытаясь защитить их от ужасного зрелища. И ни секунды не думала о себе.

Две собаки, оставшиеся без хозяина, бросились на Ледяного Глаза. Черная вцепилась в его бедро, прокусив плотную ткань армейских брюк, с каждым рывком вгрызаясь все глубже. Рыжая пыталась добраться до горла карателя. Тот вращался из стороны в сторону, бесплодно пытаясь сбросить обезумевших фурий со своего тела. Неизвестно, чем бы все это кончилось, но Фармаллеру удалось вытащить из-за пояса финку. Быстрым движением он перерезал горло черной собаке, а затем вспорол брюхо второй. Он встал в полный рост, презрительно посмотрев на животных. Здоровой ногой он пнул рыжий труп, отчего тот дернулся в последней судороге, и развернулся к карателям.

Фашисты увидели искривленное, замершее в гримасе отвращения и отторжения лицо своего командира, покрытое полосами грязи и крови; вздувшиеся бычьи жилы пульсировали на шее, бледные губы свернулись в почти неразличимую полоску. Серые глаза, в которых шумело и плескалось не чувство, но одно лишь безумие, прожигали взглядом группку из четверых детей под прикрытием хрупкой девушки Маши. В них одних сошлись для Фармаллера все несчастья и провалы прошлых дней, они одни стали вдруг виноваты в его бедах, они заставили его прийти сюда, они же натравили на него этих кусачих тварей.

Автомат жег ему руки. Фармаллер пошел вперед, одновременно вздымая ствол. Нажал на курок… Маша, плача, прикрыла глаза, крепче прижимая к себе заходившегося криком ребенка.

Ничего не произошло. Последнюю пулю Фармаллер выпустил в пасечника. В раздражении он отбросил ставшее бесполезным оружие в сторону. Нетерпеливо потребовал автомат у переводчика. Тот, помедлив с минуту, отдал свой MP-40; он почти не владел собой – в глазах у него плыл звериный ужас. Он огляделся, словно в поисках подмоги. Но никого не было вокруг – лишь сосны, бросавшие густую тень. Небо стремительно затягивалось тучами, взявшимися будто бы из ниоткуда – еще полчаса назад здесь не было ни облачка. Свежело.

Фармаллер встал в двух шагах от Маши, глядя в ее изможденное, запачканное лицо. Тяжкие заботы исказили полудетские черты, очертания их обострились, но в какое-то мгновение рыдания девушки вдруг ослабли, и на фашистского монстра упал взгляд громадных голубых глаз, глубоких и бездонных, как море в час заката. Настала секунда – особая секунда. Из тех, что случаются в жизни лишь раз и не повторяются больше никогда.

Ты ничтожество, – казалось, прочел тогда Фармаллер в ее взгляде. – Ты не человек. Тварь ползучая, никчемная.

Словно синий огонь полыхнул в воздухе, обжигая черное фашистское сердце. И защищаясь от него, он нажал на курок, и закричал, до боли, до надрыва, и в остервенении поливал свинцовым ливнем все вокруг, и лишь пятна, красные пятна вспыхивали адскими огнями и стояли у него перед глазами. Автоматный ствол дымился, жег ему ладони, но он не бросил его, продолжая кричать.

Будто отвечая ему, ударил небесный гром, небо распорола трескучая молния, прошившая пространство сверху донизу. Шквальный ветер внезапного шторма налетел на тихую досель поляну; поток воды обрушился стеной…

Крик оберштурмфюрера слился с яростью стихии.

…Следующим утром, когда взошло мирное сентябрьское солнце, к хижине пасечника вышли наконец черкесские стрелки и русские пехотинцы, вместе преследовавшие Фармаллера. Порядочно наслышавшись о зверствах зондеркоманды и став свидетелями многих преступлений нацистских зверей, солдаты были готовы без колебаний привести приказ командования в исполнение. Но то, что они увидели на тихой горной поляне, заставило даже бывалых бойцов замереть в первобытном ужасе.

У сарая они застали тело старика с простреленной головой, рядом с ним валялись две мертвые собаки, буквально выпотрошенные грубым ножом. Из семи карателей шестеро лежали тут же – грудой тел. Все они были скошены автоматной очередью. Подойдя ближе, черкес с винтовкой тихо отвернулся – выражение беспредельного ужаса на лицах убитых было невыносимо. Они будто бы увидели, как в последнее мгновение их жизни разверзлись врата ада, и сам дьявол вырвался на волю, охваченный огнём преисподней.

Дольше всего солдаты стояли, смотря на детские тельца, словно впечатавшиеся в землю. Один за другим бойцы стаскивали свои шапки, пилотки, повязки, замирали в скорбном молчании. Дети лежали совсем как живые – дождь смыл кровавые пятна и грязь с их лиц – и казалось, что они просто уснули, внимая свисту ветра.

Командир седьмого разведбатальона Максим Гафуллин громко выдохнул, глядя на Машу. Девушка раскинулась по земле, одной рукой прикрывая тельце мальчугана, а другой – касаясь головки малышки в сером платьице. Вместе со смертью страх покинул ее лицо, черты разгладились, напряжение ушло. Всепобеждающая юность проступила на нем, как обещание не гибели, но новой жизни.

Гафуллин сжал зубы – крепко-крепко, так, что скулы свело.

Он отметил одну странность – убитые лежали будто бы в разомкнутом кругу, выцарапанном чем-то острым… может быть, фашистской финкой.

— Неужто мы так это спустим, бойцы? – прошептал он тихо, но его почему-то услышали все. – Неужто этим гадам и такое сойдет с рук?

Полдня солдаты рыли могилу под раскидистым дубом. Несмотря на то, что почва здесь была каменистая, яма вышла просторная, широкая. По одному солдаты опускали сюда тела – детей, Маши, пасечника… Последними они похоронили двух собак. На свежий холмик накатили найденный поблизости камень.

А потом солдаты двинулись дальше. Кавказ был почти освобожден от фашистской нечисти, но до конца войны было еще далеко, так далеко, что никто еще и представить себе не мог, как много всего еще им придется пережить и выстрадать. Впоследствии отряд Гафуллина сражался на подступах к Днепру, а часть его черкесских стрелков даже дошла до Берлина.

Но никому из них так и не удалось выполнить тот приказ до конца и уничтожить жестокого зверя, Ганса Фармаллера. Он один ушел тогда в грозовую ночь и бесплотным призраком растворился в диких ущельях Кавказа.

2.

Герман Гафуллин, гендиректор крупной строительной фирмы в Москве, мог бы позволить себе многое. Например, уехать в отпуск с семьей – женой и десятилетним сыном – в пятизвездочный «Хилтон» на берегу Средиземного моря. Туда, где горничные убирают три раза в день, и вы никогда не найдете ни малейшего пятнышка на идеально выглаженных простынях, не говоря уж о комочках пыли у стены. Да что там! Он бы потянул, пожалуй, и невообразимый дубайский «Бурдж Халифа», некогда прославившийся благодаря летающему Тому Крузу с его невыполнимой миссией. Перед Гафуллиным были распахнуты все двери, и мир лежал во всем богатстве нехоженых дорог.

Однако, когда встал вопрос о том, где провести месяц отпуска, он к изумлению жены Екатерины, сказал, что они поедут на Кавказ.

…С Германом Катя познакомилась в недешевом московском ресторане «Апсны», где она, студентка четвертого курса МИСИС, после сессии подрабатывала официанткой. Двадцатипятилетний Герман уже тогда был партнером в крупной фирме, которая зарабатывала на сносе старых домов. Начав ухаживать за ней, он словно бы брал крепость приступом, не считаясь ни с чем – встречал ее после работы на своем «БМВ», дарил дорогие букеты, и после месяца свиданий безапелляционно заговорил о свадьбе. Сопротивляться подобному напору Катя долго не могла – да к тому же ей в глубине души льстило, что этот хорошо одетый джентльмен так хочет видеть её своей супругой…

С первого же дня их семейной жизни Гафуллин продолжал удивлять ее своей упертостью. Он относился к тем мужчинам, для которых чаще всего не существует интересов, отличных от их собственных. Это качество, роднившее его с цепким бульдогом, наверное, помогало ему в бизнесе, но, в то же время, доставляло немало огорчений Кате. Днями он пропадал на работе в офисе, появлялся дома только поздно вечером. Ужинал, рассеянно чмокал жену и валился спать, едва удостоив ее парой фраз. Куда пойдем на выходные? – У меня деловая встреча, сходите с Мишей в кино.Как ты думаешь, подойдет ли мне вот это платье? – Смотри на свой вкус, Катя, я сейчас занят. – Почему ты не обращаешь на меня внимания, Герман? - Что за глупости! А ну-ка вытри эти сопли!

Но и на прагматичного Гафуллина порой находили странные порывы. Не тратя лишних слов, он махнул рукой – поехали. А где мы остановимся? – осторожно поинтересовалась Катя. Где понравится, – был краткий ответ. – Где понравится, там и бросим якорь.

Так и вышло, что якорь они забросили не в ОАЭ, и даже не в Геленджике или в Анапе, а в безвестном местечке Ланхот, которое даже на картах было трудно сыскать. Гафуллин вел машину по шоссе Сочи-Новороссийск, попутно крутил ручку громкости магнитолы, где звучали меланхоличные «Nine Inch Nails» со своим последним альбомом «Locusts» – и тут их двухлетний «БМВ» вдруг резко затормозил. Катя с сыном играла в города на заднем сиденье, и внезапный толчок едва не сбросил их обоих на пол. Испуганно озираясь, Катя поглядела на мужа.

— Что случилось? – прошептала, даже, вернее, прошелестела она.

Герман не ответил. Просто разглядывал указатель, стоявший на обочине дороги. Старый указатель – белые буквы на синем выцветшем фоне. Там было одно слово: «ЛАНХОТ». И стрелка, обозначавшая поворот через двести метров.

— Мы поедем туда, — кратко сообщил Гафуллин. – Тихое местечко. И жилье можно снять недорого.

— Откуда ты знаешь? – удивилась Катя. Она сама о Ланхоте слышала в первый раз.

— Было дело. С дедом в этот аул приезжали, – пояснил Герман. И, помолчав немного, добавил: – Он в этих краях воевал…

В голосе его Катя не уловила ни малейшей ностальгии, ни тепла… Впрочем, она привыкла уже к тому, что муж не был особенно склонен к проявлению эмоций.

Герман умолк, положив руки на руль, и терпеливо разглядывал указатель, будто ожидая указаний от невидимых проводников. Костяшки его пальцев побелели от напряжения. Наконец он дал газу, и машина рванулась вперед, навстречу Ланхоту, который, как втайне надеялась Катя, станет для их семьи чем-то вроде Эдема – местом, где сбываются мечты. Где они смогут наконец-таки разобраться со своими проблемами. Отдохнуть от всего.

В конце концов, машина остановилась на главной площади Ланхота – она же была здесь и единственной. На широком пятачке стоял киоск автобусной станции, на котором висело расписание ближайших рейсов до Геленджика и нескольких соседних деревушек, в тени абрикосовых деревьев можно было заметить пару побитых жизнью «шестерок» с выцветшими, но все ещё узнаваемыми «шашечками» по бокам. С другой стороны от кассового пункта женщина в широкополой шляпе а-ля Бриджит Бардо продавала ежевику. Она пряталась в тени рядом с бетонной коробкой, единственным украшением которой были замызганные окна в пол (вывеска гласила, что это столовая «Голубая линия»). Здесь же высокий худой армянин предлагал разнообразную чурчхелу, которая ровными пулеметными лентами лежала на некрашеном столе. Больше ничего интересного на этой площади не было. Дальше дорога, сужаясь бутылочным горлышком, шла к морю.

— Что будем делать? – поинтересовалась Катя.

Муж кивнул на армянина – он наверняка сдает жилье. Надо узнать. Не успела Катя его остановить, как Герман уже вышел из машины и направился к продавцу. Они перекинулись парой фраз. Армянин указал куда-то в сторону ущелья, послушал Гафуллина, сделал жест рукой, означавший: «по-божески!» Герман вернулся в машину. Да, он оказался прав. Армянин предложил отличный вариант – дом в горах на три недели. И недорого. Вскоре появился и сам домовладелец, передавший свою кулинарию под присмотр тетки с ежевикой. Вместе они поехали в горы, смотреть жилье.

По дороге Герман разговаривал мало. Больше болтал их новый знакомец, Вардан, который с характерным акцентом расхваливал свое гнездо. Отличный дом, шикарные условия. Больше никто вам такого тут не предложит!

Не сомневаюсь, подумала Катя. В такой глуши-то…

Дом стоял в горной лощине, со всех сторон окруженный соснами и грабами, облепленными плющом и диким виноградом. Чтобы добраться до него, надо было подняться по неширокой дороге в гору, миновав узкое извилистое ущелье.

Двухэтажный особняк из серого камня угрюмо смотрелся на фоне бушующей зелени. Запыленные окна выдавали отсутствие хозяйского пригляда, подъездная дорожка была завалена камнями, будто в причудливой вариации на тему японского сада.

Когда Катя спросила у Вардана, когда был построен этот дом, он цыкнул, будто она сказала что-то донельзя неприличное. Но потом все же сообщил, что особняк построил его отец сорок лет назад.

- Место заповедное, - со значением подчеркнул он. – Нигде такого больше не найдете!

Заповедное… только глушь глушью, - подумалось Кате.

Но, впрочем, на деле все оказалось не так плохо. В доме была горячая и холодная вода, имелся душ, все розетки были исправны, нашлись даже два телевизора – по одному в каждую спальню. Вардан провел гостей по своим владениям, показав, что где находится, оставил свой номер и ушел, пообещав, что Гафуллины проведут здесь лучший отпуск в своей жизни. Место заповедное, повторил он, никто здесь не бывает. Никто. Никто…

Герман сразу же облюбовал себе комнату на мансарде, под самой крышей. Катя с сыном обошла все помещения дома и нашла, что здесь довольно уютно – люди не совсем покинули его, но будто бы всего лишь вышли ненадолго. Остался запах свежеиспеченных лавашей, еле различимый аромат корицы и аджики, отзвук чьих-то голосов, проносящихся будто бы с легким ветерком. Спалось здесь крепко, местная еда была сытной и питательной, до моря рукой подать – пятнадцать минут неспешной ходьбы.

Неделя прошла именно так, как и хотелось Кате – безмятежный отдых, не омраченный никакими происшествиями. Одно только печалило ее – муж, с которым она надеялась сблизиться во время отпуска, казалось, отдалялся от них еще больше. В один из дней она пришла в его комнату, чтобы угостить порцией свежих хинкалей. Он шагал по комнате, закинув руки за спину, с рассеянным выражением на лице, временами что-то бормотал себе под нос.

Катя около минуты стояла в дверях, не решаясь окликнуть его и не в силах отвести взгляд. Ей казалось, что она видит какого-то незнакомца, невесть как попавшего в их дом. От этой мысли ледяные ручейки бежали между лопаток у женщины.

А потом как-то ночью Катю до полусмерти перепугал дикий вопль, который донесся с соседней кровати. Вопил Герман. Он лежал с открытыми глазами и надрывался на крике, сминая простыни в мокрых пальцах.

— Хальт! – кричал он. – Хальт!..

…Утром, за завтраком, он ни о чем не вспомнил. А когда Катя, стараясь оставаться спокойной спросила его, что за кошмары ему снились, муж лишь посмотрел на нее с недоумением. Отставил в сторону вилку с нанизанной дымящейся сосиской и сказал только:

— Странные у вас, Цукерманов, вопросы, конечно…

На второй неделе отпуска они сели в машину и направились в Геленджик, в аквапарк, где провели незабываемые несколько часов. Миша прокатился почти на всех горках, исключая разве только что самые крутые, Катя нежилась в бассейне на надувном матрасе, а Герман загорал в шезлонге, читая свежий номер «Эсквайра». На обратном пути они много шутили, делились впечатлениями. Казалось, что тот лед, который лежал между членами семьи Гафуллиных, наконец-то начал трескаться и таять в лучах кавказского солнца.

Они уже поднимались по дороге к дому, когда вдруг раздался несильный толчок и скрежет. Машина затормозила. Оказалось, что из горных зарослей прямо под колеса выбежал какой-то пес. Гафуллины – все трое – склонились над ним. Черная псина лежала на боку и часто дышала, высунув язык. Лапы собаки дергались. Левая задняя лапа была неестественно выгнута в сторону.

Откуда она взялась здесь, на скале? Куда бежала?.

Миша со слезами на глазах дотронулся до головы несчастного животного. От его прикосновения собака неожиданно встрепенулась, обернув к нему взгляд своих черничных глаз. На лбу меж ушей у нее светлело белое пятно. За исключением этого она вся была черной как смоль. Шершавый язык коснулся носа мальчика, обдав его влажным жарким дыханием.

— У нее сломана лапа, – сказал Миша, обернувшись к родителям. – Ей больно!

— Брось, – отозвался отец. – Куда мы денем ее?

Катя уловила в его голосе раздражение, смешанное с некоторой долей неловкости. Муж коснулся лба, будто прогоняя начинающуюся мигрень. Глаза его на какое-то мгновение застекленели.

Собака лежала на боку, еле заметно подергиваясь в беспокойных конвульсиях. На черной шерсти оседала серая каменная пыль.

— Герман, – сказала Катя. – Мы не можем её тут так оставить…

Будь это всё в другой день, старший Гафуллин ни за что бы не позволил себе дать слабину. Но сейчас, вероятно, после чудесных часов в аквапарке, он немного размяк. Сдавшись под молчаливым напором жены и сына, Герман взял животное в охапку и перенес его на заднее сиденье. Миша сел рядом с собакой, осторожно погладил ее по белому пятну.

А Кате это клеймо напомнило что-то из детства. Какие-то истории, которые ей рассказывал дед Иван, прошедший всю войну на Кавказе. Хотя она не могла пока вспомнить деталей, вид несчастной собаки тревожил её.

…Ночью мальчик внезапно проснулся от того, что в раскрытую форточку залетел порыв ветра. Створка окна ударилась об откос с таким сухим резким звуком, что он напоминал хлесткий выстрел. Миша раскрыл глаза и устремился на потолок, где лежали неровные тени, которым при желании можно было придать любые формы и очертания. С ними можно было разговаривать, их можно было лепить, как снежки. Они текли. У них были свои имена. Мальчик не спускал с них глаз. Если забыть о тенях, хотя б на секунду, они могли сначала скрыться из виду, а затем измениться и стать чем-то иным. Чем-то совсем другим, нежели то, чем они являлись до этого.

Миша услышал тонкий собачий визг, донесшийся до него сквозь полуоткрытую дверь. Он спустил босые ноги на пол, нашарил свои шлепанцы, затем двинулся на звук, вытянув перед собой руки. В старом доме было слишком много острых углов…

Собаку они пристроили на первом этаже. Катя нашла где-то на чердаке коробку из-под телевизора, и приспособила ее в качестве будки для животного. Она же отыскала пластиковую плошку, которая стала миской, и щедро наполнила ее нехитрой едой – картошка, вареные сосиски, тушеная капуста. Однако собака только лежала, подвернув раненую лапу, и особенного аппетита не проявляла. Перед тем, как уйти к себе спать, Миша долго сидел на корточках, глядя, как собака неловко ворочается, стараясь не потревожить свою конечность, и грустил. Ему было очень жалко это животное, которое казалось ему почти человеком – с такими умными глазами и доброй ухмылкой на морде.

Теперь же, когда дом был погружен в тишину и полумрак, собачий привизг был единственным звуком, который нарушал покой этого уединенного поместья. Миша вышел на лестницу, перегнулся через перила, глядя вниз – нет ли там кого? – но никого не заметил. Он спустился на первый этаж.

Собачий скулеж стал отчетливее. По коже мальчика поползли неприятные мурашки. Он представил себе, как собака корчится от боли, лапа неестественно вывернута под широким углом…

Коробка-будка стояла в углу, в паре шагов от двери на кухню. Миша различил темнеющий силуэт – собака не спала. Голова ее отчетливо выделялась на фоне серой стены. Мальчик оглянулся, проследив направление взгляда животного.

Справа от входной двери, которая сейчас была заперта, начинался коридор, уходивший куда-то в неразличимый туман. Там кто-то стоял. Кто-то очень высокий и широкоплечий. Незнакомец сделал шаг вперед, и Миша различил армейские нашивки на груди, черную фуражку на голове… все это было какое-то чуждое, не русское. И колким холодом веяло от него, будто кто-то вдруг вывалил на пол дома глыбу льда, от которой кожа покрывалась морозной коростой, и глаза порошило инеем.

Собака завизжала – пронзительно, отчаянно, как будто лапу ей выворачивали, выдирали с мясом.

— Что ты здесь? – спросил отец. – Михаил!

Миша непонимающе воззрился в угол. Но никаких фашистов с нашивками там уже не было. Рядом стоял лишь Герман и переводил взгляд с сына на собаку и обратно. Он был в своих широких трусах-боксерах и майке. В руке он держал бутерброд с ветчиной и сыром.

Собака заскулила тише.

— Разбудила она тебя? – поинтересовался отец. – Скулит тут… Ну, ничего… Иди спать. Иди…

Миша замешкался. Прежде чем подняться по лестнице, он еще раз посмотрел на отца, который стоял рядом с собакой с белым клеймом и жевал бутерброд. За секунду до того, как он отвернулся и пошел к своей спальне, мальчику вдруг почудилось, что отец вот-вот замахнется и поддаст собаке в раненый бок. От этой картины Миша сам съежился, согнулся и заспешил в покинутую кровать. Спал он плохо и то и дело слышал то собачий визг, то детский плач, то собственный крик, звеневший на предельной высоте, и все это сливалось в одну какофонию, из которой невозможно было выделить отдельных внятных фраз.

Перелом, наверное, оказался не слишком серьезным, или, как предположила Катя, на деле это был просто вывих, потому что дня три спустя после происшествия собака уже самостоятельно, пусть и сильно хромая, передвигалась по дому. Окрепнув, она начала осваивать и близлежащие территории. Вернувшись с пляжа, Катя с Мишей застали ее во дворе у массивного дуба, где псина блаженствовала в тени раскидистой кроны. Заметив женщину с сыном, она завиляла хвостом, коротко тявкнув в знак приветствия. Это порадовало Катю, которая не могла выбросить из головы мысль, что станет с ней, когда они уедут домой. Она задрала голову в поисках окна мансарды, где обычно уединялся муж за своей работой. И вздрогнула. Он – неестественно прямой – стоял у стекла в полный рост, заложив руки за спину, как на допросе, и наблюдал за ними.

Видимо, собака с белым пятном родилась под счастливой звездой. За три дня до отъезда Гафуллиных она вовсю играла с Мишей, словно и не было никакого ДТП, и перелома или ушиба, или что там такое случилось с ней.

Катя, украдкой выглядывавшая в окно кухни и теребившая воротничок своей легкой летней блузки, невольно любовалась, как её ребенок с собакой, смешно подволакивавшей переднюю лапу, носятся по лужайке у дома.

Хоть бы это продлилось подольше, – подумала она. Ей тут же стало стыдно за эту мысль.

Это так было не похоже на обычное поведение Миши, который отличался меланхоличной, не по годам задумчивой натурой, отражавшейся какой-то невысказанной горечью в прозрачных небесно-голубых глазах, будто он хотел заплакать, но никак не мог.

Она думала, что все дело в их отношениях с Германом, в том, что муж не уделяет достаточно времени семье, слишком погружен в какие-то свои дела. Но на все попытки поговорить с мальчиком на эту тему он отвечал лишь безмолвным взглядом, в котором распускалось удивление. Ты о чем, мама? Так она и не добилась толку, не сумела понять, отчего в глазах сына она будто бы видит слезы, которым не суждено высохнуть, даже в самых жарких солнечных лучах.

Но вместе с этой собакой Миша был почти нормальным ребенком – веселым, беззаботным, подвижным, озорным. Он будто бы нашел старого друга, с которым мог быть самим собой. Они бегали вокруг старого дуба – псина заливалась лаем, мальчик хохотал во все горло – потом валились вместе в траву, и катались, борясь, и тогда все мешалось в кучу – руки, лапы, хвосты, ноги, лица, и не различить было, где человек, где зверь. Это был самый счастливый день для Гафуллиных за все время их отпуска. Кроме одного из них. Герман смотрел со стороны, но не принимал в этом веселье участия. В его глазах леденела непроницаемая пустота.

Да, это был счастливый день. Потому что несколько часов спустя собака пропала.

3.

Катя с мальчиком ездила в исторический музей Геленджика; в городе они также побывали в тире, понежились на пляже… Для собаки они купили свежий корм из мясной нарезки с овощами. Вернувшись в Ланхот, мать с сыном первым делом отправились кормить свою питомицу. Но они не обнаружили ее на привычном месте в коробке. Никаких следов ее не было в доме. Катя с Мишей обошли дом по кругу, обыскав все уголки, где могла быть их любимица – дуб, кусты жимолости, акации, дровяной сарай. Но нигде не было ни намека на ее присутствие.

— Герман, ты не видел собаку? – спросила встревоженная Катя мужа, когда они сели полдничать. На столе были манты и зеленый салат, но кусок не лез в горло ни Мише, ни его матери.

Отец был невозмутим.

— Я работал, – сказал он, отправив очередную порцию в рот. – Собака убежала, наверное. Выздоровела и подалась в свое логово. Бывает…

Это не вполне убедило Катю. Но животного не было нигде поблизости, и ей ничего не оставалось, кроме как смириться. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, она принялась рассказывать о том, что они с Мишей увидели в Геленджике.

— Там хороший музей, – сказала она. – Очень богатая экспозиция. Особенно по войне… Кстати, твой дед показывал, где они воевали?..

— Кавказ, – туманно отозвался Герман. – Тут каждый камень в крови.

Мыслями он был где-то далеко отсюда. Может быть, вспоминал своего деда Максима, который умер в 2002 году в маленьком провинциальном городке.

— А что если она попадет под колеса? – вдруг спросил Миша. – Она же еще не выздоровела!

— Дорогой… – Катя бросила быстрый взгляд на мужа. – Мы тут уже ничего не сделаем…

— Надо найти ее! Вдруг ей плохо? – мальчик был почти в отчаянии. Она стала для него другом, и теперь, потеряв ее, он вдруг ощутил страшную пустоту там, где должно было быть сердце.

Не дождавшись слов поддержки, он выбежал на улицу и устремился к дубу, где они с собакой провели столько счастливых часов. К еде он так и не притронулся. Катя хотела, было, последовать за сыном, но Герман удержал ее взглядом: не надо.

— Да пусть ревет, – холодновато сказал мужчина. – Пройдет.

Миша сидел, спрятав лицо в коленях, и беззвучно сотрясался в рыданиях. Беспредельная обида наполняла все его существо. Он не мог взять в толк, почему вдруг все стало так плохо после того, как совсем недавно все было так хорошо. Ветерок пронесся по его разгоряченному лбу. Мальчик поднял голову. Рядом он увидел незнакомую девочку в сером платье простого покроя. Она с любопытством разглядывала его.

— Привет, – выпалил Миша, смущенно утирая слезы с лица. – А ты кто?

— Меня зовут Маша, – сообщила нежданная гостья. – А это Витя и Вика.

Из-за спины Маши показались еще двое детей лет по пяти, которые сразу же вцепились в подол ее платьица.

— Почему ты плачешь? – спросил маленький Витя, остриженный под машинку на манер довоенных детдомовцев. На скуле у него виднелся глубокий шрам, будто бы от пули, прошедшей рикошетом.

— Я потерял мою собаку, – ответил Миша. – Она сломала лапу, и мы держали ее дома. А теперь она куда-то убежала. Вся черная, с белым пятном на лбу. Вы не видели ее тут?

Маша покачала головой, грустно пожав плечами.

— Ее здесь нет. И никогда она сюда больше не придет. Но я знаю, куда она ушла. Ты можешь ее найти там.

Небесно-голубые глаза Миши с надеждой устремились на девочку. Ее голос вдруг наполнился шумом ветра, сливаясь с шелестом листьев, со скрипом ветвей.

— На восточной окраине бухты есть гора, – сообщила девочка. – Собака убежала туда.

— Ей страшно! – вскрикнула Вика, вдруг разразившись слезами. – Она совсем одна!

Витя, наверное, ее братик, в ответ заплакал тоже.

— Но как я найду ее там? – озаботился Миша. – Это же так далеко…

Тогда Маша кивнула на пса с рыжими подпалинами, который вышел из дубовой тени. Пес приблизился к Мише, осторожно ступая по траве – так, что ни единая травинка не шелохнулась.

— Он приведет тебя на место, – пообещала девочка. – Не бойся его. Но тебе надо поторопиться… Кехай следит за нами…

Она с тревогой посмотрела на молчаливые окна старого дома, и в особенности на мансарду, где на этот раз не было никого, и лишь ветер развевал штору в открытых створках. Потом она снова повернулась к Мише – и здесь он с немалым удивлением заметил, что у девочки такие же небесно-голубые глаза, как и у него самого.

Рыжий пес нетерпеливо гавкнул, призывая Мишу поторопиться, и Маша кивнула ему – что ж, вперед!

Мальчик не стал более колебаться ни секунды. Собаке – его собаке! – может быть, угрожала неведомая опасность, и он хотел ей помочь, пусть пока и не зная, как именно и чем.

Он миновал стоявшую на подъездной дорожке машину, и начал спускаться вслед за рыжим псом по тропе вниз. Несмотря на то, что Ланхот был изучен семейством Гафуллиных хорошо, по крайней мере, его пляжи и столовые, как добраться до скалы на краю бухты, Миша не знал. Но он вполне доверился чутью своего рыжего проводника, и шел за ним быстро – почти бежал.

Так они спустились на дорогу, проходившую через ущелье – обычно по ней они на машине выезжали на трассу «Геленджик – Сочи» – но теперь пес повел мальчика совсем в другую сторону. Они прошли мимо пары торговок орехами, миновали поворот на Ланхотский пляж, где неподалеку стояла закусочная, в которой готовили неплохие манты, а затем пес вдруг исчез в зеленых зарослях. Миша, секунду помедлив, последовал за ним. Оказалось, от дороги в гору ведет почти незаметная тропинка, которую, не зная, не сразу и рассмотришь. Она круто шла в гору, и приходилось смотреть в оба, чтобы ненароком не сверзиться в ущелье. Впрочем, пес, казалось, совсем не испытывал затруднений с подъемом – он ловко гарцевал, перебираясь от одного незаметного выступа к другому, как-то умудряясь не задеть ни единого камешка. Временами останавливался в зеленых кущах, поджидая своего не столь расторопного спутника. Минут десять спустя они наконец-таки выбрались наверх, оказавшись на обочине довольно неплохой дороги. Пес словно только и ждал этого момента – он припустил вперед, – и Мише не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ним…

Исчезновение сына не осталось незамеченным старшими Гафуллиными. Катя вышла во двор, чтобы позвать Мишу домой – пора было уже готовиться ко сну – но ни во дворе, ни у дуба она его не нашла. В душе у женщины начала нарастать звенящая паника.

— За собакой пошел, – проворчал Герман, не скрывая своего раздражения. – Вот что ты будешь делать?

Взяв ключи от машины, он, не теряя времени, пошел разогревать мотор.

— Куда ты? – крикнула Катя.

— Искать сына, а ты что думаешь?

Он не задумывался над тем, как будет искать Мишу. Почему-то он был уверен, что с этим не возникнет никаких проблем. Где парень мог спрятаться на этом клочке земли? Скорей всего на пляж вышел, решил Герман. Туда-то он и поехал, не набирая скорости, разглядывая каждый подозрительный поворот, каждую тень на обочине.

Его внимание привлекла местная торговка, сидевшая с лотком, полным орехов. Затормозив, Герман поинтересовался, не видела ли она здесь маленького мальчика. Это мой сын, он ищет свою собаку.

— Видела я тут паренька одного, – сообщила женщина. – Пробегал недавно по дороге. Сын ваш, говорите? Вы скажите ему, чтоб не носился он так. Машины тут, бывает, летают как угорелые.

Тетка попалась словоохотливая. Вглядевшись в лицо Германа, она сказала ему кое-что еще.

— А эта собака-то ваша давно удрала? У наших, местных, такое сплошь и рядом. Словно проклятие какое-то... И долюбливают они все верхний кряж, у дольмена. Это у них там сходка своя. Тут уж мы все знаем – если собака пропала, то ищи ее там, наверху…

Герман воздел бровь в вежливом удивлении, но не преминул уточнить, как можно добраться до упомянутого кряжа на машине. Оказалось, это не так просто, дорога узкая, но если постараться…

Когда Миша, ведомый рыжим псом, добрался до крайней точки бухты, уже начало темнеть. Они остановились на открытой площадке, где лишь кое-где росли стройные сосны. Повсеместно можно было видеть застарелые пни от деревьев, некогда росших здесь. Среди пней стояла большая глыба из серого песчаника, возвышавшаяся едва ли не в три человеческих роста.

Миша обернулся, выискивая своего рыжего напарника, но не нашел его. Словно пес, приведя мальчика до места назначения, счел, что на этом его миссия оказалась завершена. Зато он услышал знакомый скулеж. Из-за глыбы появилась пропащая душа, блистающая белым пятном. Донельзя обрадовавшись новой встрече, мальчик принялся обнимать собаку, что-то шепча ей на ухо.

Повеяло прохладой. Поднимался ветер. Миша наконец-таки встал, впервые задумавшись о том, что он будет делать теперь, после того как нашел свою беглянку. На море легла тень от облаков, стремительно набегавших на чистое до того небо.

— Уходи отсюда! – услышал он крик. Обернувшись, увидел Машу в сером платьице, которая неизвестно когда успела добраться до камня. Девочка плакала. – Тебе нельзя здесь оставаться!

— Пойдем, дружок, – сказал Миша, потрепав собаку по загривку. – Пора домой.

Но собака с белым пятном вовсе не спешила уходить. Вырвавшись из-под рук своего юного друга, она выбежала на край обрыва, что-то высматривая в морской дали.

Ветер быстро усиливался. В воздухе запахло свежестью надвигающейся грозы.

Миша зажмурился – свет фар ослепил его. На поляну откуда-то с невидимой дороги выехала машина, в которой он узнал отцовский «БМВ».

— Уходи, уходи, уходи! – кричала девочка, и девичий крик свистел в ушах Миши воем ветра.

Но он не был готов уйти в одиночку. Не для этого он проделал столь долгий путь. Он бросился ловить собаку с белым пятном.

— Сын! – звал его отец. – Михаил! Иди сюда! Хватит носиться! Упадешь!

Герман вышел из машины, и на него обрушился неожиданный порыв ветра, смешанный с первыми каплями дождя.

Темнело, как будто кто-то там, на небе, опускал гигантские шторы. Миша увидел, как погасли фары «БМВ», хотя отец в это время шел к ним. Уже знакомое чувство холода начало просачиваться в него через поры.

Герман вдруг пошатнулся. Его виски вновь пронзила стрела мигрени. Он бесплодно тер их пальцами, стараясь успокоить, но голову сковала нечеловеческая боль. Какие-то образы плыли у него перед глазами, мелькали в безумной свистопляске, чьи-то давно забытые голоса поднимались со дна его души.

Громовой раскат раздался прямо над камнем. Миша невольно вжался в песчаник всем телом, стремясь избежать опасности.

А когда он вновь посмотрел туда, где стоял отец, то не увидел его. У дольмена темнел высокий серый силуэт широкоплечего мужчины с черными эсесовскими нашивками на фашистском мундире.

Где-то плакала Маша, к ней присоединились и другие детские голоса. Шумел ветер, и трудно было сказать, сколько их здесь всего.

Собака с белым пятном тряслась в объятиях мальчика, по телу ее прокатывались крупные судороги. Каждый шаг фашиста, приближавшегося к ним, отзывался в животном волной дрожи.

В ужасе Миша смотрел на то, как монстр в плаще вздымает к груди свой автомат, и гремит раскатистая очередь. Детский крик, звеневший над морем, внезапно оборвался. Замолчала и Маша, замолчали и другие дети, плакавшие вместе с ней.

Фашист остановился у камня, глядя на Мишу сверху вниз. Мальчик закрыл собаку всем своим телом. Этого не может быть, шептал он, как заклинание, как мантру, как спасительную молитву. Это просто сон, это просто сон, это просто…

Это просто… Кехай, - отозвался в его голове чей-то голос.

Сильная рука схватила его за шиворот, подняла в воздух. Рывок – и Миша отлетел в сторону, едва успев понять, что происходит. От падения на какое-то мгновение перехватило дыхание.

Кехай занес свой приклад над собакой, что-то выкрикнув по-немецки… Не думая ни о чем, Миша схватил первое, что попалось под руку – грубо обтесанный камень, похожий на стальной клинок… И со всей мочи запустил его в серый силуэт. Кем бы он ни был, удар достиг своей цели. Тот вскрикнул от боли и, разъяренный, обернулся. Теперь уже не о собачьей жизни шла речь для Миши – а о его собственной.

Он смотрел, как эта тень надвигается на него – большая, громадная, заполнявшая собой весь белый свет – и думал, что нельзя скрыться от нее, нельзя убежать, нет-нет, это попросту невозможно, это бесполезно… Мамочка! – со слезами подумалось Мише.

И тут из сумрачной грозовой мглы, из водоворота дождя и пыли вылетели две тени. Два пса, рычавшие, как демоны, наконец-таки дорвавшиеся до крови. Они вцепились в фашиста, выдирая клоки из его плаща; рыжий пес с подпалинами пытался добраться до горла истязателя, а черный терзал его ногу. Размахивая руками, садист бесплодно пытался сбросить животных со своего тела – они вцепились намертво. Он хотел, было, выхватить финку из ножен, болтавшихся на поясе… Но финки там не было.

Мальчик с трепетом смотрел, как фашист, гарцуя в танце смерти, приближается к краю пропасти. Дождь заливал лицо, Миша захлебывался, но не мог отвести взгляда от этой фантасмагорической картины. Немец замер на мгновение на обрыве, раскинув руки, словно артист балета в прощальном приветствии… И две собаки, две тени, раздиравшие его на клочки, вдруг резко увеличились в размерах, как будто крылья в момент у них выросли, – что-то полыхнуло, грохнуло, громче, чем тысяча, миллион ядерных взрывов, и в ярчайшей вспышке света нацист растворился в воздухе, будто его никогда и не было.

Не умея совладать с собой, Миша пополз вперед. Там, у края, он застал и собаку с белым пятном. Она, не обращая внимания на дождь, тонко скулила и дрожала всем телом, и смотрела куда-то вниз, туда, где лилась стеною вода. Потом она тихо взвизгнула и положила голову на колени мальчику. Только пять минут спустя он понял, что животное больше не дышит.

Эпилог

Тело Германа Гафуллина было найдено на берегу Ланхотской бухты на следующее утро, немного времени спустя после того, как местные полицейские, поднятые по тревоге, отыскали насмерть перепуганного Мишу на утесе в обнимку с мертвой собакой.

По версии следствия, мужчина стал жертвой трагического несчастного случая. Он приехал на утес искать сына и, видимо, просто не удержался на мокрых камнях. Такое, увы, случалось здесь и раньше. Так что никакого уголовного дела возбуждено не было.

Единственной странностью, которая осталась без объяснений, стала комната Германа. Полицейские, проводившие осмотр в кабинете на мансарде, обнаружили там изрезанную острым ножом деревянную стену. Ее описывал разорванный круг диаметром около трех метров. Судя по царапинам, Гафуллин выцарапал это за день или за два до своей смерти.

Когда полицейский – молоденький лейтенант – спросил об этом Катю, она твердила одно: «Нет, нет, я даже и не знала… Ничего не видела…» Но, кажется, при этом она больше хотела убедить саму себя. Лейтенант только пожал плечами, подумав про себя, как много все-таки жёны не знают о своих мужьях…

А она в этот момент вспоминала тот страшный крик Германа, когда он чужим голосом орал: «Хальт! Хальт!» И ещё вспомнилась ей совершенно сумасшедшая мысль, что стучала в то мгновение у неё в голове: «Кто это кричит? Кто сейчас рядом со мной?»

Пожалуй, единственным человеком, который отчасти мог бы ответить на все вопросы, был Миша. Несколько недель спустя после возвращения в Москву он просыпался от одного и того же кошмара – как будто перед ним вставала фигура в широком плаще с нашивками в виде черепов; холодный взгляд серых глаз словно бы протыкает его насквозь… Просыпался и лежал при включенном ночнике, пока наконец не приходила его мать, и долго-долго успокаивала его, убеждая, что это только дурной сон.

Наконец Катя, по совету своей давней подруги, пригласила в дом священника, отца Василия (бывшего, кстати, офицера разведки). Он о чём-то долго разговаривал с Мишей, пока мать ждала в соседней комнате. Потом батюшка трижды окропил спальню Миши святой водой и около часа читал молитвы над постелью мальчика.

— Бог не оставит вас, – сказал он Кате, прощаясь. – Если что – пишите…

Усилия отца Василия не пропали даром – мучительные кошмары у Миши наконец-то прекратились.

И более во всю свою жизнь ни сам мальчик, ни его мать вслух не вспоминали ни о доме в ущелье, ни о собаке с белым пятном, ни о том, что случилось в ту сентябрьскую ночь под знойными южными небесами.