Сны и больные фантазии

Выдумка

Пыльный конус света бесцеремонно рвёт мягкий полумрак и в углах оживают тени, ползут по выкрашенным в пастельные тона стенам и потолку, кружатся в непристойном танце. Свет рождает жизнь. Безмолвные картинки призваны утешить и исцелить воспалённый разум.

Она рядом. Она сидит на краешке кровати, вся такая подобранная, прямая, строгая. Изящные пальцы сцеплены на коленях. Кольца нет. Она такая недосягаемая – богиня, непринуждённо скользящая в потоках времени, и одновременно, она так близка, что даже сквозь стрёкот проектора он слышит её дыхание.

Что это, какая-то арт-терапия? Документальный фильм? Образы из прошлого? В его голове умещается так много всего, но он мало что помнит по-настоящему. Сменяющие друг друга кадры должны помочь, но он видит лишь их искажённые отблески на её лице, на шее, на воротничке безупречно белого халата. И в глубоких влажных глазах. Крохотные прямоугольники простыни-экрана застыли на тёмной сетчатке. Экран транслирует события из его жизни – то, чего никогда не было.

А она, кажется, не жалует косметику – только ресницы чуть подкрашены. Бледные губы плотно сжаты. Кожа едва тронута загаром.

Он уже и не помнит прикосновений солнца. Он – вялое тепличное растение, обречённое вытягиваться в поисках животворящего света, пока не надломится тонкий стебель. Разве так было всегда?

Кажется, происходящее на экране очень её увлекает. Боль и сострадание отражаются на лице. И восторг приближающегося открытия. Она жаждет получить ответы. Он ловит отражения в её глазах.

Наверное, у них тут запрещено пользоваться косметикой. Это часть её работы. Дресс-код. Коротко стриженые ногти без лака, строгая юбка, едва открывающая колени, волосы собраны в тугой хвост. И небрежно наброшенный на плечи халат – этакий маленький бунт, против чётко выстроенной системы. Любой бунт несёт в себе сексуальный подтекст. А может, наоборот: секс – как проявление бунта?

Интересно, что она там видит? Что у него было? Большой дом на берегу озера? Прогулки в парке с двумя хаски на поводках? Алые закаты, когда небо тлеет изнутри, готовое вот-вот рассыпаться хлопьями пепла и явить весь ужас безграничной черноты, прячущимся в коконы собственного невежества людям?

Если бы он только мог отделить реальные воспоминания от бредовых фантазий. Она просто жалеет его. Если бы он только мог…

Он никогда не посмел бы коснуться её, но всё случается само собой, так спонтанно. Её ладонь сползает с колена и их пальцы сплетаются, комкают колючее казенное одеяло. Ему так нужно её тепло. Он наконец-то дотянулся до своего солнца и хочет напиться его лучами досыта. Её глаза совсем близко. В них застыли крохотные кристаллы, в гранях которых с бешеной скоростью преломляются яркие картинки. Стрекот проектора всё надрывней. Звук заполоняет собой весь мир. Звук и картинки. Яркие вспышки. Прошлое. Будущее. Тонкая грань между ними. Существует ли она вообще? А потом плёнка комкается, рвётся, и небо прогорает сигаретными ожогами…

***

Почему же она больше не приходит?

– Кто – она? – осторожно спрашивает седоголовый профессор. Он также рыхл как робко жмущиеся в углах тени. На кривом носу очки в тонкой металлической оправе с почти прямоугольными линзами.

– Она. Ваша коллега, я полагаю.

– Да? И как же её зовут?

– Я не знаю. Вы же в курсе, я ничего не запоминаю…

– Но её вы запомнили?

Действительно. Так много времени прошло. Месяцы. Годы? Что там сейчас за окном? Снег? Ржавые листья? Сажа горелого неба?

Бейдж у неё на груди, но не рассмотреть ни фамилии, ни фотографии. В глянцевом прямоугольнике пластмассы пляшут яркие пятна. Вспышки проектора. Вспышки памяти. Что там? Маленькая квартирка в серой многоэтажке, больше похожая на бетонный склеп? Скучная работа, едва позволяющая не выживать даже – существовать? Нелепая иллюзия защищенности. Бесконечная череда дней, до одури похожих друг на друга. Разве не это верный путь к отчаянью и безумию?

– В нашей клинике давно уже не используют проекторы, – говорит профессор, – последний списали лет тридцать назад.

Ну, конечно!

– Её уволили, да? Они всё узнали?

Дураку понятно, как это бывает. Кто-то подсмотрел, рассказал. Потом обвинения: непрофессиональное поведение, не соответствие занимаемой должности. Угрозы огласки. Попытки манипуляций. И она, конечно, ушла. Взыграло чувство стыда? Скорее уж гордости. Она бы не позволила собой манипулировать. За этой внешней строгостью и закрытостью таились такие потаенные страсти, такой внутренний огонь! Она наверняка нашла способ погромче хлопнуть дверью на прощание.

– Что – узнали? – спрашивает профессор, глядя поверх очков. – Кто – они?

По глазам видно – он всё прекрасно понимает. Какой смысл продолжать этот разговор?

– Послушайте, мне не хотелось бы на вас давить, – его пухлые пальцы выбивают мелкую дробь по подлокотнику кресла. У него тоже нет кольца. Интересно, он был когда-нибудь женат? Способно ли это аморфное, скользкое существо ухаживать за женщиной? Добиваться её. Потом строить совместный быт и создавать семью…

– Наоборот, в вашем лечении наметился явный, не побоюсь этого слова, прогресс. Мы с коллегами уже обсуждали возможность выписки. А тут такой шаг назад… Давайте попробуем разобраться о ком вы всё-таки говорите?

Выписка? Разве можно «выписать» чахлое тепличное растение? Взять и пересадить в дикую почву, под иссушающие солнечные лучи, в окружение вечно угрюмых сорняков. Нет, чтобы прижиться там, нужно быть таким же: задеревенелым, колючим, ядовитым. Нет, каждому растению своя грядка. А где он рос раньше? Откуда его выдернули? Остался ли где-то его корень?

Профессор, конечно, врёт. Хочет лишний раз перестраховаться, исключить все риски. Заткнуть рот. Или нет?

Свобода может убить. Свобода так скоротечна. Разве один короткий миг ценнее вечного, но привычного уже, плена? Существует ли свобода вообще? Всего лишь очередная иллюзия? Крохотный шанс. Беспочвенная надежда.

– Она… моя… выдумка…

На одеяле до сих пор остался запах её волос.

– Просто шутка разума. Больная фантазия.

– Уверены?

– Я очень давно не общался с женщинами.

– Это точно, – профессор приторно улыбается. Он кажется таким мягким, но он упивается своей властью – это видно по глазам. В любой власти есть сексуальный подтекст. Или наоборот?

Профессор часто задерживается допоздна в женском отделении. Недавно туда поступила новенькая – совсем юная, привлекательная, даже не смотря на диагноз. У неё в голове живут демоны – свирепые и неудержимые… Чтобы унять их хоть ненадолго ей колют транквилизаторы и пристёгивают к кровати. А потом приходит он – мелкий, бесформенный, в пахнущем хлоркой халате… Обуреваемый собственными демонами.

– Не переживайте, - профессор тихонько посмеивается, – у вас всё ещё впереди. Как только выйдете отсюда…

Он врёт! Конечно, врёт. Безнадежен – так говорили другие. И, всё-таки…

***

Это место медленно убивало её. Всё начиналось как у всех: усталость, раздражение на работу, на себя. Постепенно подкрадывающееся ощущение беспомощности. Страхи профессиональной деформации. Банальное выгорание. Каждый психотерапевт – немного псих, ведь так?

Но у неё всё зашло ещё дальше. То есть стало не «немного».

– Чью карточку? – спрашивала медсестра, хлопая наращёнными ресницами.

– В какой палате? – удивлялся амбалоподобный санитар.

– А точно правильная фамилия? – недоумевали в регистратуре.

Потом долгие сеансы у коллеги из другого отделения. Аккуратные вопросы, взгляды полные притворного понимания. Не вяжется с мужчинами? Часики тикают? Карьера застряла на месте?

Её даже уговаривали остаться. Наверное, попытались бы удержать силой, впаяв какой-нибудь нелепый диагноз, сболтни она лишнего. Предлагали бессрочный отпуск, путёвку в санаторий, чтоб подлечить нервишки. Заставили отрабатывать две недели, надеясь, что она одумается. Она ушла.

Она бредёт по устланной ржавыми листьями тропинке – такая одинокая среди своих огромных псов. Солнце догорает меж бронзовыми тополями, роняя красные уголья лучей в холодную воду. Она почти слышит их шипение.

Он рассказывал ей о бездне, что скрывается за закатом. О великом Притяжителе и великом Отталкивателе. О звёздах цвета собачьих глаз и о собачьих глазах, сияющих как звёзды. О сотнях дорог и тропинок, что ветвятся и ветвятся разрядами молний. О вспыхивающих и гаснущих в одночасье мирах, о складках реальности, лакунах и полостях, созданных в поисках одного единственно верного сценария. О нейронах, аксонах и дендритах… Говорил так, что хотелось верить.

Впалые щеки, страдающий взгляд, тёмные круги под глазами. Слишком неприспособленный к жестокостям реального мира. Мерящий шагами угрюмые больничные коридоры. Никем непонятый – значит гений, а не безумец? Учёный? Художник? Писатель?

Любое творчество имеет сексуальный подтекст, или…

Да, кажется, писатель. У него была эта книга… нет, просто тетрадь. Его дневник? Его рукопись? Тетрадь с большой буквы Т. Заглядывала ли она туда когда-нибудь? Оттуда ли почерпнула жуткие откровения про застывших в ледяной пустоте гигантов и про ненасытное Время, пожирающее своих детей. Про тварей, прогрызающих дыры в Вуали между явью и сном. Про силы, разрывающие космос на части. Про людей, которые таинственным образом исчезают не только из реальности, но и из памяти окружающих.

Ей так хотелось раскопать источник его недуга в прошлом, но было ли это прошлое? Был ли недуг? Синдром патологического фантазирования? Абулия? Параноидная шизофрения? Какой страшный диагноз: его не было вообще!

А теперь и её как будто пытаются вымарать из этого мира.

Мол и Фанни ворошат носами листву, радуются холоду. Ветер ерошит густую шерсть на их загривках. В синих глазах – космос.

– Тихо, ребятки. Что случилось?

Мол напрягается первым – чуткие уши чуть подрагивают на вскинутой голове – а потом заходится таким несвойственным для него лаем и резко срывается с места. Фанни отстаёт всего на шаг. Несколько метров они буквально тащат хозяйку за собой, пока каблуки её сапог не вязнут в мокрой земле, а рукоятки поводков-рулеток не выскакивают из озябших пальцев.

– Фу! – растерянно кричит она им вслед. – Молчун! Фантазия! Сидеть!

Под голыми ветвями старого дерева застыл одинокий силуэт – лёгкая куртка, вязаная шапочка, прямой взгляд.

Надо было надеть им намордники – раскаянье накрывает с головой – да, они никогда не были агрессивными, и всё-таки это не ручные декоративные собачонки…

Она бежит следом, тяжело загребая ногами листву. Она видит, как Мол прыгает первым, как бьёт лапами в грудь незнакомца, сбивая того с ног. Как приоткрытая пасть утыкается куда-то под воротник куртки. Потом присоединяется Фанни.

Мужчина негромко постанывает, а она думает только о том, как бы успеть, прежде чем эти стоны перейдут в хрипы. А потом до неё доходит – он смеётся.

Фанни и Мол весело виляют хвостами, облизывая чужое лицо. Окончательно обессиленная она падает на колени. Подол юбки тут же пропитывает холодная влага. Не в силах отвести взгляда, она смотрит, как он поднимается на ноги, как отряхивает джинсы, и идёт к ней. Дрожь нетерпения пронзает сутулые плечи, отдаётся в руки, корёжит измученное лицо. Уголки губ дёргаются толи в неловкой улыбке, толи в гримасе готового вот-вот разрыдаться человека. Почему-то он не кидается к ней, только стыдливо протягивает руку. Боится, что она его не узнала?

– Они всё-таки выпустили меня…

Сдавленный крик вырывается из её горла. Алые блики заката преломляются в гранях застывших на ресницах кристалликов.

– Я так боялся, что ты всего лишь моя выдумка…

***

Это было так странно – приглашать его в свой дом. Хотя, по сути, она не могла назвать это место ни домом, ни своим. Давно она купила эту хибару? У кого? Последнее время она мало что запоминала.

Давно заброшенный дачный массив? Нелепая попытка побега? Маленький, но безрассудный бунт. Бунт без подтекста? Ещё одна крохотная веточка затухающего электрического разряда.

Почему собаки приняли его как своего? Разве они встречались до этого? Разве он уже бывал у неё, там, в другом мире, другой жизни, на другом отрезке ослепляющей вспышки? Или это она была у него?

Он говорит с ними об охоте. Говорит, что скоро их старания увенчаются успехом и всё закончится… Как будто они могут ему ответить!

Кажется, недоумение отражается на её лице. Он замечает это и улыбается, одними губами. И она почему-то тоже сразу начинает улыбаться, хотя с самой встречи так и не проронила ни звука. Ей так много надо ему сказать, и так мало слов существует для этого. А впрочем, он и так всё прекрасно знает. Теперь они оба знают.

Каждый день человеку приходится делать выбор и каждый новый выбор уводит всё дальше, открывая новое пространство возможностей. Каждое непринятое решение остаётся где-то в другой реальности. Но иногда человек застывает на такой тонкой грани, отделяющей его от бездны, что перед глазами проносится не только прожитая жизнь, но и все те жизни, которых никогда не было. Которые могли бы быть! Ветки, обрубленные очередным выбором, отрастают снова. Ветвятся перепутья судьбы. И если вовремя сделать шаг… Если сознание свободно, и нет ничего, что могло бы удержать, привязать к исходной реальности…

Мол и Фанни остались в прихожей – два преданных стража на границе миров, готовые ждать вечность, если потребуется.

Обволакивающий полумрак. Экстатично выгибающиеся тени. Пылевой узор на светящемся экране ноутбука. Там, под тонким слоем пластика мерно гудит электронное нутро. Там тоже вспыхивают крохотные разряды. Неведомые последовательности рождают миры, отражения которых немыми картинками мелькают на экране и… в его глазах.

Холодное электричество обжигает кожу, заставляет вставать дыбом волоски. Молнии под его пальцами. Два светлых прямоугольника застывшие на сетчатке – окна в другую вселенную. Картинки сменяются всё быстрее. Нарастает механический гул. Миры рушатся и снова рождаются из пыли, пока…

***

Темно. Пусто. Ноутбук притих в спящем режиме. Она проснулась? Только что возникла в этом новорождённом мире? Мир без него. Позвать? Но она не помнит даже имени.

Рука дотянулась до тачпада. Свет резанул по глазам. Что же это было? Разве она включала камеру?

На экране всё та же комната. Кровать. Багряный закатный луч, преломленный пыльным стеклом, прилип к светлым обоям. Она одна, обнажённая, на скомканной простыне. Она… Так нелепо. Дико! Смешно!

Пальцы прижимаются к губам, чтобы остановить крик. Зачем ей было снимать это? Почему не остановить прямо сейчас?

На экране её лицо – гримаса порочного исступления. И картинки других миров. В самой глубине лихорадочно сияющих глаз они всё быстрее сменяют друг друга, отраженные, сперва, сетчаткой других глаз! Картинка в картинке. Окно в окне.

Едва заметив это, она уже не может видеть ничего другого. Если бы ещё понять, разобрать хоть что-то в этой проклятой рекурсии…

Глаза в глаза… Вселенные, сценарии, пути… Чем сильнее сопротивляешься, тем глубже вязнешь.

Чахлый побег, гибнущий на просторе бескрайнего луга… Настырный росток, пробивающийся сквозь выжженную каменистую почву… Пыль на экране? Нарушенная последовательность пикселей? Выдумка!

Она захлопывает ноутбук.

В прихожей холодно и промозгло. И «стража» покинула свой пост.

– Фанни? Мол?

Неужели она забыла запереть дверь? Они забыли! Они оба! Она и её выдумка.

Мучительный скрип петель. Ни солнца, ни луны над головой... За порогом притаилась скоротечная вечность. Небо давно прогорело, и внутрь вползает тьма…

Чужая кровь

Трещит автоматная очередь, одна… другая – эти звуки ни с чем не спутаешь!

Солдат резко садится в постели, ногами сбивая в ком влажное одеяло. Мысли – рваные и больные – мечутся в сумрачной голове бешенными псами. Сумрак вагона наполняют истошные крики и требовательный клёкот чужой речи.

Холодный озноб колотит тело, горло сдавливает болезненными спазмами, стремящимися вывернуть наизнанку пустой желудок, но поддаться страху сейчас страшнее смерти. Повинуясь инстинктам, Солдат скатывается на пол, забивается под полку. Из оружия у него только швейцарский нож – таким много не навоюешь.

Лязгает отрывисто одиночный выстрел и женский голос заходится безумным воем. Ему вторят другие – осиротевшие волчицы в ночном лесу. По узкому коридору плацкарта вышагивают долговязые фигуры в камуфляже – лица скрыты балаклавами, в руках калаши. Они похожи на хищных птиц с холодным пламенем в глазах. Чёрные стволы-клювы шарят во мраке открытых купе плацкартного вагона, выискивая себе пищу. Цепкие лапы стягивают с людей одеяла, или стягивают на пол самих людей. Они ищут мужчин, они ищут солдат, они ищут чужую кровь, а когда находят…

Ещё один выстрел, сменяется болезненным стоном. Люди вскакивают со своих полок, мечутся в панике. Сохранившие рассудок прорываются в конец вагона, но падают сражённые короткими очередями. Других сшибают прикладами – иногда расстреливают в упор, иногда просто перешагивают.

Сердце колотится в груди, вторя дробному перестуку колёс. Солдат понимает: попасть под шальную пулю это даже удача – он знает, что они делают с пленными. Но воцарившийся хаос даёт надежду на спасение.

В своём купе он один, купе – в конце вагона. Дверь, ведущая к туалету, дребезжит, словно в припадке издевательского хохота, из-за неё тянет могильным холодом.

Времени на раздумья нет. Главное сломить страх, сломить сопротивление в себе, как вдалбливали на КМБ. Проползти, не отсвечивая, не поднимая головы всего несколько метров, а потом…

Холодный пот обжигает кожу, тельник липнет к спине. Солдат не выдерживает, вскакивает и на дрожащих ногах бросается к выходу. Пуля лязгает по металлическому поручню, рикошетом задевая предплечье. Возмущенно каркает «чёрная птица»:

– Руски, руски!..

Его заметили! Им не прорваться так сразу сквозь обезумевших от страха пассажиров в этом узком коридоре – небольшая фора есть, но почему больше не стреляют? Хотят взять живым!

Лёгкие пробирает стылой сыростью. Солдат судорожно дергает дверь в тамбур –заперто. Дверь в туалет – тоже. Кажется, совсем недавно была остановка. Санитарная зона? Конечно, а как бы ещё эти твари попали в поезд? Твари!

Окно напротив слегка опущено. За ним гудит предрассветная тьма и бешено колотятся колёса. Капли влаги блестят на тёмном стекле.

Солдат кидается на длинную металлическую ручку, повисает на ней всем весом и окно подаётся.

За отбивающей чечётку дверью, в какофонии криков и стонов, уже различимы тяжёлые шаги и ругань. Солдат вскакивает на короб для мусора – если пролезет голова, значит пройдёт и всё остальное – и повисает, высунувшись наружу по пояс.

Ухватиться не за что. Нормально оттолкнуться не получится. Солдат бессмысленно таращится в темноту, пока глаза не привыкают и материя не начинает отделяться от воздуха.

Под ним месят километры колёсные пары, с визгом циркулярных пил высекая искры из рельсов. Мимо летят кусты и деревья, и слегка заалевший уже клин неба пронзает тьму над просекой. В его призрачном мерцании Солдату мерещится что-то живое, крупное, неуловимо быстрое. Могучими скачками оно движется вслед за поездом, хрустит ветками, незримое во мраке чёрного леса. С азартом голодного хищника следит за жалким человечком, зависшим меж двух миров.

Эта чужая земля проглотит его, перемелет, не оставив ни косточек, ни знаков отличия. Ещё один без вести пропавший. Ещё одна строчка в длинном списке. Но внутренности вагона отзываются глухим выстрелом, яркая вспышка в соседнем окне, преломляется россыпью оранжевых искр среди голых ветвей, и первобытный ужас сменяется ледяным ожесточением.

Уперевшись руками в холодный металл, Солдат выталкивает себя наружу, пытаясь хоть как-то сгруппироваться в падении. Сверху трещит автомат, взрывается невидимыми осколками стекло. Острый щебень впивается в шею и под лопатки, гремящим оползнем волочит с насыпи в черноту, заросшей бурьяном канавы, отрезающей полотно дороги от пролеска. Левую ногу под самым коленом пронзает острая боль – хочется кричать, но дыхание перехватывает. Запоздалая очередь срезает верхушки с высоких стеблей, прямо у Солдата над головой.

«Птицы» разъяренно вопят, упустив вожделенную добычу, но их голоса всё дальше и тише. Перестук колёс постепенно затихает, сливается со стуком зубов.

Во рту горечь. Штаны пропитались пугающе теплой влагой, но боль будто отключили щелчком тумблера.

Пространство сворачивается, окружая бескрайним лесом. Скругляется небо над головой. В нём ещё полно звёзд, но отчего-то Солдат не может узнать ни одного созвездия. Это чужое небо. Чужая тьма дышит на дне канавы, тяжело и хрипло, заставляя бурьян идти волнами. Дыхание сменяется гулким рыком, так похожим на приближающийся шум двигателя. Они едут за ним?

Солдат вспоминает, что в кармане должен быть нож. Главное сломить страх, сломить сопротивление в себе. Один точный удар прямо в сонную артерию, чтобы не мучиться долго, чтобы не достаться им. Но воли не хватает даже на это. Руки не слушаются. Тьма довольно урчит, медленно поглощая разум.

***

Над выжженной землёй воет ветер. Обугленная трава рассыпается в пыль под ногами.

Так больно видеть этих горемык в потёртых платках и пёстрых юбках, измученных, голодных, перемазанных сажей. Война забрала их мужчин, навсегда стёрла улыбки с лиц, оставив взамен только стылые ночи, полные зубовного скрежета. А по ночам небо гудит и с него падают звёзды, погребая под собой целые города.

Выцветший вечер чернит и уродует лица. Запах гари терзает лёгкие. Где-то плачет ребёнок.

Женщины тоскливо шатаются по развороченным улицам, сидят прямо на земле, бессмысленно пялясь в зёвы воронок – горстка страдалиц, уцелевших на руинах. Их пытали и насиловали бывшие соседи. Люди в синих касках заставляли прыгать собачонками ради пакетика с пайком – жалкие сто двадцать грамм на человека. Но Солдат не может дать и этого. Раньше на таких как он смотрели как на героев, теперь поняли – они тоже несут с собой лишь смерть.

Он не запомнит её лица – оно такое же серое и безжизненное, как земля под ногами. Но она не опускает взгляда, и он всё смотрит и смотрит в её большие тёмные глаза.

Коршуном налетает старуха, принимается лупить его костлявыми кулаками, ругается и плачет, глотая слова всхлипами. Солдат лишь прикрывается, пряча в локтях лицо и подставляя бока. Роняет с головы берет.

– Не смей… Животное… Убью… – вспыхивают знакомые слова в чужой речи.

Он мог бы просто вырубить старую прикладом. Но сейчас эта высохшая, почерневшая от горя женщина, кажется ему такой знакомой, почти родной, что рука не поднимается. И он медленно отступает под смех товарищей, пока воздух не сотрясает предупредительный выстрел.

Бедолаг не трогают, только разгоняют по уцелевшим зданиям. Им всем обещано помилование. Завтра их должны вывезти на безопасную территорию. Солдат знает, что доедут не все. Что среди руин есть и мужчины – мягкотелые, трусливые, спрятавшиеся за женские юбки. Ему нет до них дела. Но ещё не успевает окончательно стемнеть, когда темноглазая сама выходит к его посту. Она совершенно не боится нацеленного на неё дула, лишь выставляет перед собой землистые ладошки, показывая, что безоружна. Удивительно спокойная, сосредоточенная – как снайпер на позиции.

Она знает, что завтра сюда подтянутся основные войска, те, кто считают эту землю своей. Они не будут разбираться и слушать её. Они – звери в человечьем обличии. Хуже зверей! Но ведь Солдат – другой. Это не его война. А она ведь просит совсем о малом. Даже не о своём спасении просит…

Он не понимает и трети из её слов, но всё равно согласно кивает, глядя в эти горящие, полные жизни глаза. У него ещё не было женщины. Он думает: успела ли она закончить школу, до того, как началась война? И сам до конца не верит, что сможет к ней прикоснуться, но словно чувствуя это, она тянется к нему первая…

***

Прикосновение жжёт кожу, отдаётся под лопатку. Солдат судорожно дёргается, выпадая из пропасти сна, беспомощно булькает горлом и открывает глаза.

Низкий белёный потолок. Серый полумрак комнаты. Она рядом. Она туго затягивает бинт на его предплечье, поправляет одеяло. На мгновение оказывается так близко, что он видит глубокие поры на бледном лице, жилку, бьющуюся на шее, каждую трещинку в бескровных губах.

– Тыхо, тыхо… – шепчут эти губы, и Солдат подчиняется им, снова роняя голову на мягкое. На подушку?

В тело медленно возвращается покалывающая жизнь. Где-то кипит вода. Пахнет горелой пластмассой и сыростью.

Она заглядывает ему в лицо, по-собачьи склонив голову набок. Нет, не та девчонка из разбомбленного городишка, но, чтобы понять это, Солдату требуется целая вечность. Эта совсем другая: с мягкими чертами лица, по-хозяйски степенная… взрослая. За её спиной трещит очаг и волосы, собранные под шерстяную повязку, на просвет отливают красной медью. Её глаза – тёмно-синий космос с пульсирующими чёрными дырами зрачков в самом центре – тьма, не отпускающая ни свет, ни взгляд.

– Спик инглиш? – голос, неожиданно низкий, грудной, завораживает своей глубиной.

Солдат безвольно мотает головой и в затылке оттаявшей жабой шевелится боль, а вместе с болью возвращаются воспоминания: нестерпимо яркий свет звёзд, тени, пляшущие над кустарником, треск сухого бурьяна. Чьи-то сильные руки выволакивают его из канавы, тащат по мокрой после дождя земле. Ему холодно, ему больно, его жутко трясёт и… Снова темнота.

– Руски? – вкрадчиво продолжает допрос женщина.

Теперь под ним сухая постель, поверх одеяла лежит тяжелая фуфайка, но его всё равно потряхивает. Он голый. Чтобы убедиться в этом Солдат ощупывает себя под одеялом и отголоски оставшегося после сна вожделения, сменяются жгучим стыдом. Это она раздела его? Она притащила его сюда? Что она знает о нём? Есть ли смысл скрываться, строить из себя немого или контуженного?

– Рус-ский, – собственный голос, слабый, надтреснутый, пугает Солдата. К горлу подкатывает тошнота.

– Хо-ро-шо! – с заметным акцентом тянет хозяйка.

Мало хорошего – думает Солдат. На чьей он сейчас территории? Пленник ли? А если нет, то долго ли ждать, пока сюда придёт враг, или миротворцы накроют развалюху «дружественной» бомбардировкой?

Она лопочет что-то на своём – Солдат разбирает с пятого на десятое: разбудили выстрелы… решила посмотреть… рана не глубокая…

Он думает: как далеко успел отъехать поезд от последней станции? Здесь не должно быть населённых пунктов. Он видел карты – на многие километры вокруг только лес.

… она не боится. Ей плевать на эту войну. Она готова помочь любому…

Как бы не так! Но ему нужна сейчас передышка. Дайте только отлежаться. Хотя бы несколько дней, раз не получилось сбежать из этого ада. И если рана действительно не глубокая, и если он ничего не сломал…

Солдат вспоминает свой прыжок, вспоминает боль в ноге, теплую влагу пропитавшую штанину. Пропорол сухим стеблем? Обмочился? Ни спросить, ни проверить не хватает смелости.

Сухая ладошка ложится ему на лоб, приятно холодит кожу, на короткое мгновение заставляя отступить боль.

Женщина недовольно цокает языком.

– Ждать!

Быстро распрямляется и уходит, гремит посудой возле огня. Солдат беспомощно вертит головой: какие-то вышивки на стенах, заваленный книгами стол, плотно занавешенные окна.

Пользуясь моментом, он приподнимает одеяло и осматривает своё тело. Ноги на месте, на вид – обе целые. Он сгибает левую, щупает под коленом – больно, но раны нет. Солдат радуется как мальчишка, потом запоздало осознаёт – на нём нет даже трусов – и кровь с новой силой приливает к лицу.

Хозяйка стоит у него в ногах, склонив подбородок на грудь: глухое чёрное платье в пол, серая шаль на покатых плечах. На губах снисходительная улыбка. Красота её кажется странной, даже угрожающей. За внешней мягкостью и податливостью проступает что-то совсем не женское, не человеческое. Война стирает человеческие черты.

– Пей! – она суёт ему в руки горячую кружку. Густой пар щекочет ноздри ароматом крепкого чая с горькой травяной примесью.

Солдат неловко пытается сесть, и она поспешно помогает ему, подкладывая под спину подушку, а потом отходит к окну и отдёргивает занавеску.

В комнату сочится мутный свет – будто через толщу воды. Солдат щурится, вглядываясь в стекло: что там, снаружи? Затянувшийся рассвет? Новый закат? Сколько времени он был без сознания?

Снаружи топорщатся голые ветви кустарника, густо переплетённые, похожие на мотки колючей проволоки. Сквозь них проглядывает лишь водянистое небо и рыбий хребет леса вдали.

Хозяйка прижимается лбом к запотевшему стеклу и Солдату мерещится слабый вздох облегчения. Мерещится быстрый язык, собирающий со стекла влагу, широкий, как у лягушки.

Всё-таки у него жар. Кружка подрагивает в ладонях, перед глазами всё плывёт. Солдат пытается сконцентрироваться хоть на чём-то. На ней.

Как эта бедная женщина выживает в такой глуши одна? Откуда у неё столько храбрости и самообладания, чтобы уйти в ночь на звуки выстрелов и притащить в дом чужого мужчину? Откуда силы, наконец?

Мягкие изгибы тела под чёрной тканью не отпускают взгляд. Всё происходящее кажется нереальным, похожим на мрачную средневековую сказку. Он – раненный рыцарь, сошедший с тропы и едва не сгинувший в заколдованном лесу. Она – прекрасная дева, немногословная и таинственная. Её обветшавший замок скрыт от внешнего мира зарослями колючего терновника, надёжно спрятан от людской злобы и кровопролития. Её не коснулись страх и ненависть, и она врачует его раны и выхаживает его, пока…

– Пей! – снова повторяет дева, отворачиваясь от окна, и сейчас, в скудном свете хмурого ноябрьского солнца, её лицо уже не кажется таким прекрасным. Черты как будто смазались, кожа – рыхлая и болезненно жёлтая. У переносицы залегли глубокие тени. Но её глаза сверкают холодным внутренним светом и пронзают насквозь, затмевая все несовершенства. Из них смотрит сама бездна.

Солдат покорно делает глоток – вряд ли бы его спасали, чтобы потом отравить.

Горячая жидкость прокатывается по пищеводу. В животе начинает голодно урчать. Хозяйка тихо смеется и снова начинает что-то рассказывать. Солдат напрягается изо всех сил, чтобы не упускать суть: скоро будет еда… земля проснулась… всё будет по-другому… врагам не найти сюда дорогу… а звёзды… скоро придут… пришли…

Солдат уже не уверен, что правильно понимает смысл её слов. Он думает, что мог бы взять её в жёны, когда закончится проклятая война. А потом к нему будут приезжать корреспонденты и он будет рассказывать им, как эта женщина спасла его от смерти, а он уже не смог её отпустить...

Она улыбается, будто читает его мысли. Быстро пересекает крохотную комнату, зарывается в перекошенный на выломанных ножках шкаф и кидает ему на кровать брюки с рубашкой.

Осталось от отца? От мужа? Солдат беспомощно оглядывается – а где его одежда? Джинсы, тельник… трусы, в конце концов! Где нож?

– Давай, – нетерпеливо подбадривает хозяйка. Солдат стыдливо косится на своё одеяло, и она вновь заходится смехом. Качает головой, но отворачиваться, кажется, не собирается. Смотрит, не отрывая бездонных глаз, и Солдат уже готов сгореть от стыда, когда его тело под одеялом отзывается на этот манящий взгляд. Но тут где-то снаружи громко хлопает дверь. Женщина вскидывает голову – Солдат видит, как трепещут её ноздри.

– Кто там?! – выпаливает он. – Ты знаешь кто пришёл?!

Сердце колотится в груди и остатки чая выплескиваются на постель. Женщина, не удостоив его ответом, бесшумно выскальзывает из комнаты. Солдат поспешно вскакивает с кровати, пытается попасть ногой в чужие брюки – не хватало ещё, чтоб его застали здесь с голым задом.

Одежда оказывается на пару размеров больше, чем надо и пахнет плесенью. А комната, наоборот, как будто уменьшилась, растеряв последние крохи уюта. На полу бурые земляные разводы, остатки какой-то домашней утвари и пучки соломы по углам. На столе расползаются клочьями отсыревшие книги. И вышивки никакой нет – только грязное тряпье прикрывает щели в стенах.

– Сека! – раздаётся откуда-то из прихожей. Голос грубый, раскатистый. Явно мужской.

Внутри у Солдата что-то отрывается и падает на самое дно пустого брюха. Ну вот и всё – конец сказки. Нет никакой принцессы и заколдованного леса нет. Реальность куда страшнее – в ней не бывает чудесного спасения! Не бывает – долго и счастливо! Ясно же: не может женщина одна выживать в таком захолустье. Не могла она тащить его в одиночку! И может ей действительно плевать на эту войну, но мужчины – другое дело.

За приоткрытой дверкой буржуйки весело пляшут язычки пламени. На прогоревших поленьях отпечатался логотип палёных Wrangler. Из сгустка оплавленной пластмассы, торчат раскалённые до красна лезвия швейцарского ножа. Солдат делает несколько неуверенных шагов и чувствует, как пол уходит у него из-под ног.

***

На пороге избы его встречает мать – маленькая, сухонькая, в аккуратном белом платочке и засаленной душегрейке. Солдат обнимает её, держит как ребёнка в своих крепких руках, просительно заглядывает в лицо, но глаза её холодны и пусты.

Иссохшие руки развязывают поясок, перекидывают ему через голову, будто старушке не хватает рук, чтоб обнять горемычного сына. Тонкая полоска ткани впивается между рёбер. Сильная, - думает Солдат, – столько лет прошло, а крепости не растеряла. А потом он вдруг вспоминает – так она же мёртвая! Умерла давно, ещё до того, как он решил испытать судьбу в чужой, раздираемой войной стране. До того, как натянул на голову проклятый чёрный берет. Была бы жива – не отпустила бы, костьми бы легла, но не дала лить кровь людскую.

Зачем? Нет, религия тут не при чём. Ты же знаешь, я никогда не верил…

Деньги? Разве жалкие двадцать марок стоят того, чтобы рисковать ради них жизнью?

А сколько стоили жизни гражданских, которых колоннами вывозили с завоёванной территории? Той девочки, которая следующим утром с надеждой высматривала его в толпе, пытаясь довести до спасительного автобуса замотанного в женское тряпье брата? Ведь Солдат же ей обещал! Почему тогда оттолкнул? Зачем сорвал грязный платок с головы мальчишки? Каким диким отчаяньем пылали её тёмные глаза, когда она поняла, что всё в пустую!

Женщины – молодые и красивые – отлично подходят для постелей и кухонь, но у них хотя бы есть шанс выжить. Мужчины – все, кто способен удержать в руках автомат – они не нужны вовсе. Их кости останутся гнить в безымянных братских могилах, в полостях и пустотах этой содрогающейся в конвульсиях земли…

Разве мог Солдат хоть что-то изменить?! Разве стал бы подставляться из-за мелкого оборванца, который всё равно обречён? Какая наивность! Он – только наёмник, пушечное мясо! Нет, его никто ни к чему не принуждает, эта война – его выбор, но… Тогда зачем?!

Ты не поймёшь…

Солдат пытается оторвать от себя покойницу, но та вцепилась как клещ. Уткнулась лицом ему под ключицу и тянет оттуда тепло.

– Не надо, мама! – кричит Солдат, но голоса нет, дыхание перехватило, грудь стягивает стальной обруч – вот-вот треснут кости.

В свете качающейся лампочки пятна гнили разбегаются по потолку стаями насекомых. Утробный клёкот хищной птицы рождается у матери в горле, хрупкие плечи дрожат – она смеётся над ним, она знает, что, даже научившись убивать, он так и не стал взрослым.

***

За кухонным окном жалобно поскрипывают на ветру старые яблони, царапают ветвями низкое небо. Меж замшелых стволов и зарослей сорняков видны остатки грядок, больше похожие на провалившиеся могилы. А позади чёрной стеной стоит лес.

Она называет его – Бато, он её – Сека, вроде – брат и сестра. Он крупный с типичным для здешних мест носом-хоботом и кустистыми усами, но не солдат. По крайней мере форму не носит и оружия при нём нет. Разве что огромный кухонный нож, которым он нарезает пршут.

Солнце, бледное и остывшее, медленно скатывается к завалившемуся горизонту и лес накрывает грязно-серым одеялом тумана.

– Ести, ести… – подбадривает здоровяк, подкладывая ломти вяленного мяса Солдату в тарелку. Нет, Солдат – это только позывной, глупый, обезличенный, ничего не значащий. А он…

– Ести, Янко!

Странное имя. Чужое. Его называли так лишь однажды, так давно, что он уже не уверен, было ли это на самом деле. Уже ни в чём не уверен. Сны и реальность тесно переплелись, став продолжением друг друга.

А может и не было её – другой жизни в другой стране. И войны никакой нет. Вот же он сидит, в грубых шерстяных брюках, в рубахе местного покроя. Рядом Сека, подпёрла щеку рукой, смотрит как он ест и довольные глаза мерцают как у кошки. А в печи мерцают прогоревшие головешки и… больше ничего.

Бред? Сильное нервное истощение? Но предплечье сдавливает тугая повязка, значит было, всё было!

Они называют своё жилище – салаш – одинокий хутор, вдали от крупных поселений. Здесь жили их родители, а до этого их деды и прадеды. Теперь их осталось тут только двое. Этого места нет ни на одной, даже самой подробной карте. Сюда никогда никто не придёт. Их никогда не найдут. И его – Янко – тоже не найдут.

Звучит как угроза, но деваться теперь всё равно некуда. Ему бы только прийти в себя, собраться с силами, разобраться, в том, что здесь происходит…

В отличие от своей загадочной сестры Бато много говорит и смеётся. Над чем смеётся? Может над ним, над глупым Янко, рухнувшим в обморок как девчонка, едва заслышав мужской голос на пороге?

Сека легонько касается руки Солдата – холодная, колючая, но кожу словно пронзает разрядом тока, поднимаются волоски на запястье. Мучительное желание рождается в паху и прокатывается по всему телу, но прежде, чем он успевает хотя бы взглянуть на неё, женщина встаёт и выходит за дверь.

Солдат сосредоточенно жуёт, стараясь не смотреть Бато в глаза. Мужчина здоров и крепок – почему он не на фронте? Дезертир? Спрятался от войны? Тогда почему тут такое запустение? Почему не слышно скота или птицы на улице? Откуда мясо?!

Невысокая плетёная изгородь, отделяющая сад от двора, местами прогнила и развалилась. Двор тоже запущен, зарос лебедой и колючками, завален всяким хламом. На покосившемся столбике висит ржавая велосипедная рама. Как же они тут живут? Жалкая развалюха больше похожа на гнездо какой-нибудь ползучей твари, чем на человеческое жилище.

Но в животе разливается сытое тепло, веки становятся тяжелыми и тревожные мысли притупляются. Нет, он сбежит отсюда, обязательно сбежит. Главное выйти к железной дороге, а там…

Небо быстро темнеет. Старый дом вздыхает и поскрипывает в окутавшем его сумраке. Из отсыревших углов тянет сгнившей травой, болотной тиной и кладбищенской землёй. И новый кусок мяса встаёт комом в горле, отдавая сладковатым ароматом смерти.

Бато бьёт его по плечу, суёт под нос стопку пожелтевших листков, кивает довольно. Солдат, борясь с тошнотой, непонимающе разглядывает неровные столбцы цифр. Какие-то закодированные данные? Координаты, градусы… Потом он узнаёт символы планет с левого бока и созвездий – с правого. Губы невольно кривятся в улыбке: когда-то в школе он увлекался астрономией и даже пару раз сам расчерчивал такие таблицы, высчитывая положения небесных тел… Но здесь… Они что, астрономы? Астрологи?

Бато обнимает его за шею и обещает доверительно, прижавшись лбом ко лбу:

– Ско-р-ро.

Его выпученные рыбьи глаза без белков, сочатся болезненными слезами, будто не приспособленные к местной среде. Такие же чёрные и бездонные как у сестры… А сестра ли она ему? Что-то Янко не заметил в доме второй кровати. Ну вот, уже ревнует, хотя ему ничего тут не обещали. Интересно, а хватило бы сил выбить у здоровяка нож и вогнать ему же под рёбра?

– З-земля… – Бато долго подыскивает слово, но отчаявшись, просто сжимает и резко разжимает могучий кулак, очевидно изображая взрыв, – бух!

А потом тычет пальцем в низкий потолок:

– Придёт…

– Кто? – холодно спрашивает Солдат. Тело его прошибает озноб, но предательская дрожь в руках внезапно проходит.

– Она! – в антрацитовых глазах здоровяка отражается вставшая над лесом луна, заменяя ему зрачки. Её тусклый блеск сводит с ума, заставляя позабыть обо всём на свете. В голове пульсирует единственная мысль, страшная, неумолимая и сам дом слегка вздрагивает, словно по нему прошла мгновенная судорога… предвкушения.

Но тут за спиной взвизгивает на петлях дверь и заходит Сека, прогоняя болезненный морок. Янко уже не схватывает смысл их речи, но ему помогают подняться, выводят в слепые сумерки. Странно – солнце давно село, а ночь так и не наступила. И как же низко висит небо! Глубокое, раскрашенное множеством цветов и оттенков, усыпанное звёздами и при этом абсолютно прозрачное. И деревья на горизонте бесконечно вытягиваются куда-то вверх, будто это небо подпирают.

Его ведут меж примыкающих к избе построек, покосившихся сараев и пустых хлевов. Только Бато. Сека остается позади и оборачиваясь, Янко уже не различает её глаз – вместо них два чёрных провала на бледном лице.

Холодный воздух обжигает лёгкие, дерёт горло. И без того слабое ещё тело бьёт мелкий озноб. Ветер перебирает незримыми пальцами стебли мертвенно-серой травы, тоскливо поскуливает в прорехах крыш.

Все двери распахнуты или оторваны. Ржавые петли выворочены из гнилой древесины. Внутри пусто – только прелые снопы сена, да старый сельскохозяйственный инвентарь.

Огромная луна скалится с неба, похожая на покрытой плесенью круг сыра. Что-то чёрное, живое шевелится по её краям – не тучи – косматые тени с жалящими языками-щупальцами.

В одном из сараев Солдат замечает тёмный бесформенный силуэт, подвешенный к потолку, словно висельник в петле. Тянет уже знакомым «душком» несвежего мяса.

Когда ему было шесть, он видел, как дед забивает козу. Держит за рога, поглаживает впалые бока, успокаивает, тихо бормоча в усы. А потом берёт остро наточенный нож – одно неуловимое движение и кровь горячей струёй бьёт о стенку железного таза. По дну струится пар. Дед держит остывающую тушу, пока животное не перестаёт хрипеть и дёргаться, а потом подвешивает вот так же в сарае, чтоб удобнее было снимать шкуру.

В желудке сворачивает тугой ком, кислой отрыжкой ползёт вверх по пищеводу.

В тот день Янко впервые увидел своего деда. Плечистый старик со смуглой кожей и окровавленным ножом в руке долго и пристально смотрел на него, а когда из глаз мальчишки брызнули слёзы ужаса – отвернулся и каркнул брезгливо:

– Чужая кровь!

Старик так и не смог признать в светловолосом выродке своего внука. Не смог признать его мать, гордую женщину, не желавшую покрывать волосы платком. Не смог простить сына – отца Янко – который бросил родные земли и уехал в другую страну, погнавшись за большими заработками, а потом долгие годы трусил показаться отцу на глаза.

Но всё это Янко узнал гораздо позже, когда нашёл на чердаке старые письма. И детский страх, стыд и обида вспыхнули с новой силой!

Поэтому Солдат вернулся сюда снова? Чтобы доказать, что он мужчина? Чтобы отомстить? Кому? Когда началась война, деда уже давно не было в живых. Тогда, быть может, всей этой земле, что так и не признала его своим?

Контрабанда, грабежи, этнические чистки… На войне нет праведников. Само понятие чести становится бессмысленным, когда каждый день ходишь под смертью. Теперь он льёт кровь этих людей, режет их как скот… резал, пока что-то не сломалось внутри и ужас снова не взял верх, как тогда, в детстве. И захотелось заплакать, уткнуться матери в бедро, лишь бы не видеть... Но время не повернуть вспять. Этот ужас неотвратим.

А может дед был прав?

Бесформенная тень от туши пляшет около входа и движения её совсем не совпадают с прорывами ветра, словно живёт она своей, чуждой этому безумному миру жизнью. В неровном лунном свете Солдату мерещится, что у козла вместо копыт солдатские берцы. Страх вонзается под кожу острыми занозами, но Бато уже тащит его дальше, повторяя нараспев:

– Ку-па-ти-ло… Ку-па-ти-ло…

Баня – наконец, доходит до Янко, когда перед ним распахивается перекошенная дверь и в лицо бьёт волна жара.

Алые отсветы дрожат на закопчённых стенах. Внутри так темно – требуется время чтобы привыкнуть.

Они оставляют одежду на узкой лавке в предбаннике. В голове гудит, пот струится по лицу. Бато довольно смеётся и суёт в руки тазик. Ржавые разводы на дне кажутся Янко узорами галактик, созвездий и проходящих по ним планет.

В печи нещадно чадят сырые дрова, но густой дым стелется по полу, не мешая дышать. А вверху жаркий пар обволакивает тело, размягчает мышцы, туманит голову. Раненное предплечье приятно зудит под повязкой. Солдат забирается на полку и поспешно стягивает с руки бинт. А ведь действительно – рана пустяковая. Пуля прошла по касательной. Значит скоро он уйдёт отсюда. Сбежит? А как же…

В предбаннике кто-то есть. Солдат скорее чувствует это, чем слышит. Поднимает тяжёлую голову и замечает ползущую по стене тень. В печи лопается полено. Язычки пламени вырываются из-под чугунной плиты, на которой стоит котел с кипящей водой. Тень дёргается и разбегается лоскутами, обретая плоть. Сека! А кто ещё?!

Жалко оставлять её здесь, но иначе никак. Это не его женщина, не его мир. Это только страшная сказка, бредовый сон… Но зачем она пришла?

Сека обернута полотенцем. Капли пота дрожат на голых плечах. Ноги до колен скрыты дымом, словно не идёт – плывёт среди густых облаков.

Янко стыдливо прикрывается веником, косится на Бато, но тот только шутливо толкает его в плечо и хохочет.

Она подходит ближе и роняет полотенце. Как будто – случайно, но на её лице нет смущения. Янко видит гармонично сложенное тело с широкими бедрами, груди, плавно покачивающиеся в такт шагам, влажные волосы, ниспадающие на плечи. Её бледная кожа мерцает в отсветах огня, фосфоресцирует, словно пещерные грибы.

Она так близко. Она обходит Янко по дуге, как дикий зверь делает со своей добычей. Упругие мышцы перетекают под тонкой кожей. Черты лица плывут – рот то распахивается лягушачьей пастью, то вытягивается в нитку. Холодный блеск глаз гипнотизирует.

Он чувствует её жаркое дыхание на своей коже даже сквозь горячий пар. Она дышит тяжело и часто, словно животное, и когда её длинный язык касается его шеи, мрачная дрожь ужаса, сотрясает его грудь. Он не смеет даже шелохнуться, но его собственное тело подводит его.

Бато заходится в раскатистом хохоте, когда веник, с тихим шлепком падает на пол.

– Браво, Янко!

Огромные немигающие глаза здоровяка следят за ними с любопытством и вожделением. Землистая кожа покрылась бугорками и бородавками. Усы топорщатся, сейчас больше похожие на живые стрекательные отростки.

Руки женщины ложатся Янко на плечи. Они всё ещё холодные, но больше не колючие – её кожа лоснится, источая из пор маслянистую слизь. Он чувствует противоестественную пульсацию её тела, но вместо того, чтоб оттолкнуть, бережно поддерживает под спину, когда она забирается ему на колени. Его пальцы утопают в её теле, словно в расплавленном воске, оставляя глубокие вмятины – воронки на выжженной земле. Что-то невидимое в дыму обвивает Янко за лодыжки.

Её плечи с хрустом прогибаются, голова падает на грудь. Под кожей перекатываются бугры, надуваясь пузырями на шее. Она довольно урчит как огромная жаба. Её голос распадается на десятки, сотни голосов и звуков. Мольбы. Плач. Протяжные стоны и яростные крики. И клёкот «чёрных птиц». И автоматные очереди. И шум моторов. И гул самолётов. И рвущиеся бомбы. И скрежет металла…

В её глазах он видит тьму. Чёрный лес на фоне поистине бездонного неба. И тень – огромную, косматую, хищную – застывшую над деревьями.

В её глазах он видит пламя. Знаки хаоса пылают в небесах. Звёзды и планеты выстраиваются в незнакомые рисунки. Горит земля, омытая кровью, вывернутая наизнанку взрывами. Мёртвая земля. Но что-то копошится в её разлагающемся теле, в глубоких порах и трещинах, в тёмных пещерах, полных трупного яда. Что-то спавшее долгие годы, поднимается на поверхность, прогрызая ходы сквозь время и пространство, открывая тайны бесконечности...

Он – Солдат. Он – чужая кровь. Он – лишь семя, брошенное в эту землю…

Щёлк!

В доме опять что-то щёлкало, время от времени, ненавязчиво, но, если прислушаться – как будто крутятся массивные шестерни. Медленные, заржавленные, вот они выводятся из зацепления, замирают, словно механизму едва хватает мощности чтобы не рассыпаться вовсе, а потом стёртые зубья сцепляются снова и…

Щёлк!

За окном давно рассвело. Тусклый зеленоватый свет пробивался сквозь занавески, резал глаза. Щурясь, Михал Саныч перевалился на другой бок. Жалобно скрипнула металлическая сетка кровати, привычно заныла поясница. Потревоженный Фейнман, до этого спокойно дрыхнувший в ногах, потянулся, выгнув дугой крапчатую спину и тяжело спрыгнул на пол.

– Ну чего ты, старина, не обижайся…

Щёлк!

Из-за этого он проснулся? Нет, было что-то другое. Михал Саныч нашарил на тумбочке телефон, потом очки. Помассировал нижние веки прямо под толстыми линзами.

Одно новое сообщение.

Ему давно уже не присылали ничего кроме раздражающей рекламы, банковских предложений или предупреждений о разбушевавшейся погоде. Некоторые он удалял не глядя, но сейчас…

«Папа, нужна помощь! Разбил твою машину…»

Глупое сердце предательски пропустило удар. А ведь мог бы и купиться…

Михал Саныч спустил ноги с кровати, наощупь отыскал тапочки.

– Нет у меня ни машины, ни сына. Выкусите, сволочи!

На завтрак была яичница, сладкий чай с сухарями и порция магазинного паштета для Фейнмана. Тот принял угощение без особого восторга, но съел и теперь умывался на подоконнике, равнодушно повернувшись к человеку спиной.

Щёлк!

Ну вот, опять. Надо будет долить воды в систему отопления – через месяц уже зима. Но это потом. Сперва раскачаться немного, после беспокойного стариковского сна.

Телевизор Михал Саныч включать не стал – чего там смотреть? Перелистнул под резинку очередной листок календаря. Покрутил ручку настройки радиоприёмника – «пошарил» по коротким волнам. FM вместе с его расширенным диапазоном он на дух не переносил – ни одной путёвой станции. Такой же мусор и развлекалово, как по «ящику». А на КВ иной раз можно было «нащупать» радиолюбителей. Правда, слушать лучше всего было по вечерам, да с нормальным, как у Михал Саныча, оборудованием, да отключив все импульсные источники питания, неплохо бы ещё и в ближайших соседских домах…

В динамике женский голос запел на китайском. Ну, пусть так.

– Фейнман, а чего у нас не прибранно?

Фейнмана, впрочем, рядом не оказалось. На улицу слинял? С недавних пор приспособилась животина лазать через форточку. Ну ладно, сам бардак устроил – самому и разгребать.

Михал Саныч примостил приёмник на рабочий стол. Так, что тут у нас? Набор отвёрток, канифоль, паяльник… Когда он последний раз всем этим пользовался? Стопка пожелтевших газет – ну это на всякий случай. Карманные часы без цепочки – уже и не вспомнить откуда. Старенькие, а всё исправно тикают. Жаль только корпус поцарапан.

А ещё книги, книги… Эк, сколько навалено! Крупская… «Тахионный антителефон как метод предотвращения угроз делу революции»… «Большой разрыв ткани реальности посредством тёмной материи, дабы увидеть край Вселенной»… Чудна́я была баба – так превзойти своё время! Погодите-ка, а где очки?

В памяти всплыла странная эсэмэска – совсем оборзели мошенники! А ведь кто-то ведётся – включаются родительские инстинкты. Себя готовы продать с потрохами лишь бы сыночка выручить. Так что у одиночества есть свои плюсы. Да и о каком одиночестве может идти речь?

– Фейнман, где очки?

Фейнман спрыгнул с подоконника, вытянул длинную шею и, булькнув пастью, отрыгнул на палас зеленовато-чёрный комок.

– Да чтоб тебя, скотина! Во дворе не мог что ли?!

Михал Саныч выудил из стопки газету, оторвал несколько листов, припал на одно колено…

Щёлк! Щёлкнуло в суставе. А может прямо под полом?

Китайские песнопения резко оборвались и стало подозрительно тихо. Даже белый шум пропал. Батарейка села?

В попытке распрямится – посмотреть подсвечен ли дисплей приёмника – Михал Саныч ухватился рукой за край тумбочки и под пальцами неприятно хрустнуло. Очки!

– Ну вот, пожалуйста! Ты доволен, Фейнман?!

Левая душка пополам – теперь выкраивать из пенсии на новую статью расходов.

И тут вдруг эфир взорвался:

– …спонтанно! Туннель возвращает к началу!..

Короткая пауза.

– Повторяю! Отец, если ты слышишь это, значит мы не справились! Времени нет! Касательная крайне нестабильна…

Чисто так, без привычных шумов и потрескиваний. А потом – тишина.

Позабыв про колени, Михал Саныч подскочил к приёмнику, прошёлся ещё раз по диапазону – без толку. Вернулся привычный шорох эфира.

Фейнман запрыгнул на стол, уселся, опоясав себя хвостом и не сводя с человека глаз.

– Ну и что это было, а, старина? - Михал Саныч поскрёб лысеющий затылок, непонимающе уставился на обрывки бумаги, до сих пор зажатые в руке.

Щёлк!

– Ах ты ж!

Но палас оказался чистым. Неужели сожрал, зверюга?

– Ну и отвратное же ты существо, Фейнман. Ладно, пойдём покурим.

В небе опять полыхало – то изумрудно-синим, то почти оранжевым. Спазматическими волнами прокатывалось от зенита к горизонту и обратно.

– Что-то рановато в этом году, – Михал Саныч вытащил под навес раскладное кресло, бросил старое тряпьё. – Давай, Фейнман, вей своё гнездо!

Сам уселся прямо на крыльце, вытянул негнущиеся ноги. Закурил.

Солнечный диск страдальчески пульсировал над низкими крышами соседских домов – тусклый, будто подёрнутый плесенью. Раскидистые ветви старой черёмухи безвольно висели над головой щупальцами выброшенного на берег кальмара, роняя последние иссиня-бурые листья. Кольца сигаретного дыма завиваясь спиралью, медленно стекали к земле.

Она появилась со стороны дороги, хотя шума двигателя Михал Саныч не слышал. Пересекла заросший травой пустырь. Неуверенно озираясь по сторонам, вышла на узкую тропинку, ведущую к его дому.

Может пенсию принесла – пришла в голову бредовая мысль. Только пенсия Михал Санычу давно уже приходила на карту. Да и не похожа была странная гостья на почтальоншу. Слишком молоденькая и несуразная какая-то: из-под штормовки цвета хаки выглядывал подол легкомысленно короткого сарафанчика. Волосы выкрашены в какие-то кислотные тона – молодёжь ни в чём не знает меры. И взгляд потерянный, будто сама не понимает, что здесь забыла.

Порыв внезапного ветра ударил ей в лицо, растрепав разноцветную гриву, заставил пошатнуться. Странно – ещё успел подумать Михал Саныч – а во дворе совсем спокойно.

Побелевшие пальчики вцепились в низкий штакетник. Девчонка ахнула, заметив хозяина, вытаращила и без того огромные светлые глазища. Даже рот слегка приоткрыла, очевидно силясь что-то сказать, но не смогла, только двигала бледными губами, как аквариумная рыбка.

– Вам кого, девушка? – не выдержал Михал Саныч.

– Эт-то… Это… Это ты! – наконец прорезался голос у пигалицы.

– Я, – с некоторым ехидством согласился Михал Саныч. – Только мы с вами на брудершафт не пили вроде…

Он слегка прищурился, разглядывая незнакомку. Хорошая у той была штормовка. Брезентовая. Слегка уже выбеленная временем, но качество советское. Он и сам раньше в такой по турпоходам мотался. А этой от деда что ли досталась? Вон рукава как закатаны – не по размеру ведь.

– Это ты, ты, ты!.. – продолжала гостья с настойчивостью заевшей пластинки, а потом её прямо-таки прорвало. – Ты не помнишь меня? Миша, Мишенька… Это же я! А это ты! Постарел… Так постарел… Ну это ничего. Главное, что – ты…

– Так, девушка… – не без труда, но не роняя собственного достоинства, Михал Саныч поднялся на ноги, одёрнул свитер, боясь просквозить поясницу. – Вы что тут устроили? Какой я вам Мишенька?! Вы ж мне во внучки годитесь!

Девица даже руки заломила, как-то совсем уж театрально.

– Ты что, правда, не помнишь?! Я тебя ищу, ищу… А у тебя… Погоди, сколько лет прошло? Сколько тебе сейчас? Ой, прости…

– Сегодня в дурке день открытых дверей что ли?! – не выдержал Михал Саныч. – Это что, розыгрыш? Или как там оно сейчас у вас называется… Пранк? Где камера?

Девушка ещё больше выпучила глаза.

– Блин… А если не ты?.. То есть ты, но другой ты…

– До свиданья! – буркнул Михал Саныч, разворачиваясь к двери. Разговаривать с сумасшедшей совершенно не хотелось. – Фейнман, айда!

– Нет! – всполошилась девица. – Стой! Стойте! Я, кажется, поняла! Нет, ни черта я не поняла, но мне нужно поговорить с то… с вами. Хотя бы выслушайте, прошу!

Она вцепилась в ручку калитки, задергала её, не соображая, как надо повернуть.

– А ну! – прикрикнул Михал Саныч. – Чего ломитесь?!

А сам подумал: а может пьяная она? Или под дурью какой. Жалко, конечно – такая молодая. И симпатичная – чего уж греха таить. Был бы он моложе лет хотя бы на сорок… Эх!

– Послушайте, если вам нужна помощь, я могу вызвать скорую, – смягчился пенсионер, и добавил для острастки, – или полицию.

– Не надо, – печально вздохнула девушка. Как будто успокоилась, сплела руки на груди. – Если всё так, как я думаю – мне уже не помочь. Всему миру не помочь! И всё же… Ты только не уходи… Можешь не пускать меня, но хотя бы выслушай… Миша…

– Михаил Александрович! – насупившись отчеканил Михал Саныч. – Я слушаю. Чего вам от меня надо?

Он достал новую сигарету, твёрдо решив для себя: докурю и уйду. А если не уйдёт она – вызову полицию.

– Так странно с тобой на «вы», – девушка глянула ему прямо в глаза, серьёзная, внезапно – такая взрослая. Даже морщинки в уголках глаз наметились – может от холода?

– Я, наверное, должна сейчас сказать что-то такое, чтобы… вы… смогли мне поверить… Я всё про… вас… знаю, вот только… Вы – физик. Изобретатель. Работали в НИИ местном. В восемьдесят третьем вам было тридцать – что-то около того. И зовут вас… Михаил А-ле…

Она осеклась и вдруг расхохоталась, громко, совсем безумно, захлебываясь и глотая слова.

– Вот же… Вот же я дура, да?! Я ведь… даже… фамилию твою не знаю! Ничего не знаю! Свалился, блин… как снег на голову!..

Михал Саныч невольно покосился на зажатую меж пальцев сигарету – половина ещё. Пигалица, кажется, заметила – поняла. Тут же снова успокоилась, быстрым движением протерла повлажневшие глаза.

– Погодите, погодите… Я знаю, что у вас есть шрам от аппендицита… И ещё на ноге. С велика в детстве упали…

– Кто ж с него не падал? – Михал Саныч только хмыкнул скептически. – И с работой вы тоже промахнулись, милочка. Да, увлекался физикой в юности, но дальше не пошло. Всю жизнь на транспорте. Ветерана труда дали…

Он был даже рад, что уел очередную мошенницу, хотя никак не мог взять в толк, чего же конкретно она от него добивается. Втюхать что-то? Так вроде с пустыми руками пришла… Но деваха не сдавалась.

– Вот как… Я помню, ты говорил что-то про вытесненные воспоминания. Быть может, ты живёшь не своей жизнью, быть может тебе так легче… Ой, простите – вам…

Она грустно улыбнулась.

– Да, не так я представляла себе нашу встречу… Но я могу понять. Мне тоже было тяжело. Очень тяжело. А ведь у меня прошло… Стой! Часы!

Очередной перепад настроения – отметил про себя Михал Саныч, уже смирившись с фамильярностью девчонки – явно не всё в порядке с головой.

– Твои часы… Они всё ещё у тебя? Круглые такие. Карманные. Наверное, даже раритетные… «Молния», кажется…

Так вот в чём дело – вспыхнула ослепляющая догадка. Ходит такая девица по домам, пудрит старикам мозги, а потом старинные вещички у них выманивает…

– Цепочка оборвалась, когда мы… – не унималась мошенница, – а впрочем, неважно. На задней стенке нацарапаны три буквы. В, Л, М. Лесенкой. Это я нацарапала. А ты ругал меня, такой смешной – обиделся из-за каких-то часов. Это я потом поняла, почему ругал…

Михал Саныч в растерянности посмотрел на дотлевающий бычок.

– И вот ещё! – девица потянула с себя штормовку. – Это ведь твоя. Знаю, глупо было её оставлять. Ты должен был забрать всё своё с собой, но мы так торопились… И так хотелось, чтобы хоть что-то от тебя осталось на память… Она ведь до сих пор тобой пахнет!

Ветер надул вывернутую брезентуху парусом, но Михал Саныч всё равно увидел вышитую на руке эмблему родного турклуба – звезда, компас и песочные часы.

Глупость какая! Наверняка, его – точно такая же – штормовка валяется где-нибудь на дне шкафа. И всё-таки… Михал Саныч сделал несколько осторожных шагов и протянул руку. Вот – неумелый шов на рукаве. Это ведь он латал после того, как напоролся на острый камень… Только когда это было? И где?

Глаза девушки вновь наполнились слезами.

– Ну, вспомни… пожалуйста! Я ведь так ждала этой нашей встречи, а теперь… Да что же это я… Миша… Прости, прости… Ничего не вышло… Ни-че-го-у-нас-не-выш-ло…

Она спрятала лицо в ладонях и разревелась. Тонкие, веснушчатые плечи моментально покрылись гусиной кожицей, задёргались в такт рыданиям.

– Так… – Михал Саныч неловко затоптался на месте. – Так… Ну вот что. Вы это хватит…

Мелкие капли дождя густой взвесью повисли в наэлектризованном воздухе. В волосах незнакомки блестели самоцветы дождинок – изумрудные, фиолетовые, почти красные. Вот только дело как будто было не в цвете волос. Сами пряди сейчас показались Михал Санычу какими-то поблекшими, выбеленными, точно, как старая штормовка, оставшаяся в его руках сброшенной змеиной шкурой.

– Хватит, говорю! – не выдержал он. – Одевайся, давай! Тебе только пневмонии сейчас не хватало!

Постарался чтобы прозвучало строго, но голос всё равно смущённо дрогнул.

Девчонка хлюпнула носом, глянула на него сквозь пальцы с надеждой.

– Ты вспомнил? – спросила осипшим голосом.

– Помню я достаточно, – крякнул Михал Саныч, перегнувшись через штакетник и снова накидывая куртку ей на плечи, – долгую жизнь прожил. Где штормовку взяла?

– Ты мне дал, – её ледяные пальчики с разноцветными ноготками как бы невзначай коснулись его ладони, но Михал Саныч тут же отдёрнул руку. Кто её знает, что в голове у малолетки этой? Может она вообще клофелинщица какая?

– Очень интересно. И когда же это случилось?

Она влезла в рукава, принялась растирать и без того покрасневшие глаза.

– Около месяца назад. Я на самом деле уже не знаю. Структура линейного времени почти растворилась. Каждая секунда может оказаться последней…

Опять дурь какую-то мелит – подумал Михал Саныч. Ну хорошо, где он был месяц назад? Тут и был – думать нечего! Его дни давно слились в однообразный тягучий поток: приготовить, прибраться, сходить в магазин. Вечером – «пошарить» в эфире, почитать и лечь спать. Близких родственников не осталось. Детей тоже не нажил. За всю свою долгую жизнь даже женой не обзавёлся. Женщины были, конечно – куда ж без них – да вот что-то ни с одной не сложилось. А почему? А друзья где? Ведь сорок лет, что называется от звонка до звонка, работал он с кем-то бок о бок. Забыли? Не нужен стал? Как будто и не было её, той жизни. Осталось только здесь и сейчас. Растянувшееся до бесконечности мгновение.

– Ну вот что, – вздохнул Михал Саныч, – последний шанс тебе девочка. Начни с начала.

Девочка грустно хмыкнула.

– Да я уже и не знаю, где оно, начало… Для меня всё началось с этих вот вспышек…

Она подняла глаза к горизонту.

– Северное сияние не такое уж уникальное явление для здешних краёв, – попытался возразить Михал Саныч. – Сколько себя помню – всегда оно было.

– А сколько ты себя помнишь? – нервно прыснула она. – Какой, по-твоему, сейчас месяц? Какой год?

Михал Санычу остро захотелось поставить на место зарвавшуюся малолетку, но проследив за её взглядом, на фоне изумрудных переливов он увидел багровое солнце, похожее на раздутый уголёк и осёкся. Уже закат? Сколько ж времени он тут стоит? Так, стоп. Надо мыслить критически. Анализировать. Не позволять запудрить себе мозги.

– Ты говорил, что эти всполохи, – продолжала девчонка, – это прорехи в ткани реальности. Но тогда ещё никто не придавал этому значения. Мой ролик в сети обозвали фейком и дешёвым хромакеем. Ржака, да?

Ага – подумал Михал Саныч – так значит она всё-таки из этих, из блогеров. Ну точно – жди беды.

– А потом посыпались привычные законы физики. Спонтанно сокращались или увеличивались расстояния. Менялась гравитация – тоже спонтанно – в разных местах и в разное время. В черте города стали замечать новую фауну – в основном насекомые и мелкое зверьё… А в парке развлечений человек пропал прямо из кабинки колеса обозрения, в самой верхней точке. Сам пропал, а голос его остался – я слышала этот дикий вопль…

Девушка вздрогнула – то ли от холода, то ли от жуткого воспоминания, но тут же продолжила, обхватив себя руками за плечи.

– А ещё проблемы с техникой и резкий рост числа транспортных происшествий. Тогда уже многие были в курсе, но в панику не впадали, в первую очередь потому, что не в состоянии были понять, масштаб происходящего. Но были и те, кто вовсе не замечал перемен, считая, что так было всегда, как будто в их голове складывались воспоминания из нескольких реальностей. Этакий глобальный эффект Манделы. А потом появился ты. Я сначала не поверила тебе. Ты всё твердил про какой-то туннель… Что ты научился им управлять… Что создал для этого специальную машину. И что-то про замкнутые времени подобные линии. Я думала, что ты псих. Смешно, правда? Теперь мы поменялись местами… Ты был молод и утверждал, что пришёл из тысяча девятьсот восемьдесят третьего! За четверть века до моего рождения! Но за тобой и вправду гнались… какие-то люди с серыми, похожими на маски лицами… Как будто и не люди даже… Ты был такой безрассудно храбрый и одновременно такой уязвимый. Ты нуждался в помощи. Нуждался во мне…

– Ну хватит! – рявкнул Михал Саныч. – Всё что вы говорите, девушка – полнейшая чушь. Я уж не знаю, что это у вас за развод такой оригинальный… Да и чего ради? Сбережений у меня всё равно нет. Дом и тот на ладан дышит. Часы? Ума не приложу откуда вы про них узнали, да только они – никакой не раритет. И стоят от силы тыщу на блошином рынке…

– Ты думаешь мне деньги нужны? – вспыхнула девица. От возмущения она даже отпрянула на миг от забора. – Дурак!

И тут же расхохоталась:

– Ста-р-рый…

Михал Саныч даже уже не злился. Смотрел мимо, наблюдая как над улицей свивается туман. Странный лиловый пар тянулся от каждого камня, от каждой травинки, от прогалов между чужих домов. И в этом тумане мерещились ему размытые лица людей, которых он никогда не знал.

– Мне ты был нужен! – девчонка обиженно засопела. – Мы разминулись на этой проклятой временной тропе! Хотя… Она ведь и свела нас. Быть может, она только для этого и предназначалась! Тогда я поняла, что люблю тебя, Миша! Всегда буду любить – разделяй нас хоть тысячи лет, хоть бесконечное множество пространств. Вот только Вселенная не оставила нам шансов. Не было у нас никаких тысячелетий, даже секунды лишней не было. Твоя машина запустила процессы, способные положить конец этому миру. Всему множеству миров. Реальность распадалась на части. Чтобы остановить это, ты должен был вернуться в начало и уничтожить свой механизм. Обрубить лишние ветки. Прожить жизнь заново. Мы бы никогда не встретились и мир бы остался прежним. Я должна была всё забыть… Но не забыла! Посмотри вокруг – этот мир продолжает сходить с ума! С каждым днём всё больше и больше… Наверное, мы оба в этом виноваты… Но я просто обязана была найти тебя снова! Только ты можешь это остановить!

– Да что ты?! – не выдержал Михал Саныч. – И как же? Где, по-твоему, у меня припрятана чудесная машина времени? На что она хоть похожа? Как оно там… Долорес? Делориан?

Она глянула на него с опаской.

– Ты не помнишь даже этого? Технически твоя машина… не похожа на автомобиль. Она вообще ни на что не похожа. Я, конечно, в таком не шарю – для меня это просто нагромождение механизмов, микросхем и проводов, но там был замкнутый контур. Весьма внушительная конструкция, которую просто так не потеряешь. Ты должен был оставить себе хоть какое-то напоминание!

– Чушь! – гаркнул Михал Саныч. – Ты ещё мне сюжет терминатора перескажи. Наглая, тупоголовая малолетка! Чего ты вообще ко мне привязалась? А впрочем – ты не первая. Вон с утра уже «сын» эсэмэску присылал… Думаете, если дед – то любую дичь впарить можно?!

– Сын! – вспыхнула девчонка. – У тебя есть сын?! И жена может есть?! Ты нашёл себе кого-то, да?! А про меня забыл! Ну, конечно, забыл…

– Нет у меня никого! – отрезал Михал Саныч. – И не надо! Я – старик. Дайте мне спокойно дожить свой век!

Но девушка уже его не слушала.

– Сы-ы-ын… – задумчиво протянула она и вдруг челюсть её поползла вниз, а ладошки вцепились в плоский животик под распахнутыми полами куртки.

– Вот я дура-то, дура… Месяц ведь уже прошёл…

Михал Саныч брезгливо поморщился, чувствуя куда ведёт новый загон девицы.

– Миша, да ведь это же наш сын! Это всё меняет!Значит есть ещё будущее! Или…

Её голос упал почти до шёпота.

– Или из-за этого ничего и не вышло? Ты оставил в этом времени не только куртку… Куртка, это ведь такая мелочь… А тут…

С гибкостью кошки она вдруг перегнулась через забор и вцепилась Михал Санычу в рукав.

– Что он написал?! Что наш сын тебе написал?!

Её искажённое отчаяньем лицо прорезали глубокие морщины и вдруг оно показалось Михал Санычу не взрослым даже – старым. Морщинистые руки безумной старухи держали его мёртвой хваткой. Из высохшего рта вырвался едва разборчивый хрип:

– Ты хоть знаешь, как его зовут?!

Михал Саныч рванулся назад, едва не втащив её за собой. На мгновение девчонка – опять девчонка? – повисла на заборе, перегнувшись пополам, но спохватившись, соскочила обратно, ухватившись за живот.

– Прости, прости мальчик мой… Теперь я должна быть осторожна ради тебя…

На подгибающихся ногах Михал Саныч поспешил к дому. Ветер издевательски швырял ему в спину обрывки фраз:

– Машина, Миша!.. Забудь, что я сказала! Я дура, дура, дура! Если ты уничтожишь её – ты убьёшь нашего сына!

Деревья угрожающее раскачивались, отзываясь рябью в глазах. Вправо-влево… Вперёд-назад… Одновременно!

Прямо как электроны – пришла в голову будто чужая мысль – электроны из движущейся системы отсчёта, быстро колеблются во времени и «перекладывают» эти колебания в пространственные.

– Машина создаёт пузырь! – кричала сумасшедшая. – Защитный пузырь линейного времени! Радиус не большой, и мощности не хватит надолго. Но он сможет нас защитить, пока мы…

Фейнман настороженно высунул остренькую мордочку из похожего на воронку гнезда, моргнул вертикальными веками.

– Домой! – рявкнул Михал Саныч. – А, чёрт с тобой, зайдёшь через форточку!

Распахнул дверь и крохотные сенцы показались ему тёмным, уходящим в бесконечность туннелем. «Кротовая нора»… Трёхмерный узел… Отрицательная масса материи… Эффекты кривизны пространства-времени…

Чужие… Чужие мысли!

… есть ветки Вселенной, где время идёт вспять… Есть складки времени и новые временные линии… Их стало слишком много… Он создал их… Создаёт раз за разом, каждое мгновение, каждым своим поступком или… Слишком много парадоксов!

Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Щелкнул шпингалет.

Что будет, если, переместившись в прошлое, убьёшь собственного отца, ещё до того, как он успел тебя зачать? Что будет, если, попав в будущее убьёшь собственного сына, которого даже не зачинал? Следствие предшествует причине. Но ведь многомировая интерпретация не множит сущности! Вселенные не появляются, они уже есть!

Михал Саныч забежал в комнату, прижался лицом к оконному стеклу. На небе, среди рваных облаков, как будто подсвеченных стробоскопами, проступали бездонные чёрные пятна, похожие на ожоги. Звёзды кружились там в хороводе, словно в безумной Гёделевской Вселенной. А за забором клубился лиловый туман, вспыхивали статические разряды, но она всё ещё была там. Ветер рвал с неё штормовку, раздувал подол сарафана… Такая хрупкая, тонкая – маленькая девочка с розовыми прядями в растрёпанных золотистых волосах, и, одновременно, древняя иссохшая мумия…

Михал Саныч рванул занавеску, едва не сорвав с карниза…

Щёлк!

… а потом снова отдёрнул её.

Сквозь стекло сочился мутный зеленоватый свет. Старая черёмуха за окном воздела свои щупальца-ветви к переливающемуся небу. Как же бесконечно много этих ветвей и отростков! А за забором никого. Правда сам забор слегка завален, вместе с плоскостью горизонта…

И впрямь – старый дурак! Совсем крыша поехала! Может она одурманила его чем-то – есть же парфюм, вызывающие галлюцинации? А была ли она вообще, эта взбалмошная девица? Могло бы что-то у них получится, если бы он встретил такую сорок лет тому назад? Или если бы вдруг стал моложе на сорок лет? Как бы поступил, если бы в его руках действительно оказалась машина, угрожающая целой Вселенной, но способная вернуть ему любовь, семью, и, может быть, даже молодость?

Щёлк! Щёлк! Щёлк!

Михал Саныч пощёлкал тумблерами приёмника, в поиске каких-нибудь странных сигналов. Если сквозь разрыв в пространстве-времени проходит голос – да с чего он взял, что она говорила правду?! – то почему бы не проходить и радиоволнам?

Нет. Ничего. Да и чёрт с ними! Всему можно найти разумное объяснение. Однажды, на своей рации он поймал звук похожий на барабан, который ритмично отстукивал какую-то жуткую мелодию, повторяя её циклически, причём одновременно на нескольких частотах. А потом оказалось, что источник этого таинственного сигнала китайская гирлянда, висевшая на окне и мигавшая по своей программе светодиодами.

В динамике снова запели на китайском.

Михал Саныч глянул на календарь – десятое июня, как и с утра. Каким месяцем у нас заканчивается осень? А что там было, в том сообщении? Что-то про касательную Вселенную? Про возвращение к началу?

Дурень! Нахватался терминов в умных книгах. Старик покосился на томик Крупской. «Карманные измерения в нестабильных условиях классовой борьбы». Стоп, а где очки? Да вот же они, на тумбочке! И душка целая.

Вместе с очками Михал Саныч прихватил и мобильник. Глянул ещё раз сообщение.

«Папа, нужна помощь! Разбей свою машину!»

Щёлк!

Глупости… Наша реальность детерминирована. Каждая сраная частица, разметанная по Вселенной Большим Взрывом, уже имеет свою траекторию и заданную конечную точку. Вселенная вечно расширяется, разрушается и возрождается снова. Повторяет саму себя. Прямо как…

С подоконника спрыгнул Фейнман, высунул из пасти кончик раздвоенного языка и содрогнувшись в спазме изрыгнул на палас зеленовато-чёрный комок. А потом, довольно урча, принялся его пожирать.

Путешествиями во времени ничего не изменить. Всё уже случилось! Всё, что люди привыкли рассматривать как случайность или проявление свободы воли, на самом деле было предрешено еще на той стадии, когда даже атомы не сформировались!

Вот же часы на столе – «Молния», всё правильно. И стрелки идут вперёд, а не назад. На задней стенке криво нацарапанные буквы… Он так и не спросил, что они обозначают. Время-Летит-Мимо? Вечность-Лучшее-Место? Или, ну скажем, Вика любит Мишу… Он так и не спросил её имя…

А может есть хоть одна Вселенная в бесконечном множестве, где он не прожил свою жизнь в пустую? Может он и вправду смог встроить в эти жалкие квадратные метры ещё одно измерение?

Под линзами очков стало мокро.

Где же искать первопричину всего того, что происходит с нами в этой реальности? В её завершении? Будущее предопределяет прошлое? Все основополагающие события происходят в будущем, ведь они куда более требовательны к обеспечивающим их факторам. Они УЖЕ произошли! И может быть, в конце времён, когда даже темпоральные процессы Вселенной остановятся, там, на самом дне нас будет ждать то, что определило и породило всю окружающую нас реальность. Творец? Случайность? Ничто?

В каком из миров самонадеянный изобретатель заглянул глубже, чем это подвластно человеческому разуму? Успело ли то, что нельзя видеть человеку, заметить его?

В каком из миров он убегал от жаждущих власти «серых», не осознававших, что нечто чужеродное посредством его изобретения жаждет свернуть само время. Переформатировать реальность далекого прошлого в реальность далекого будущего, создавая безвременное состояние, в котором все причины и следствия, каждое событие, происходят в одно мгновение.

А где и когда он преподавал геометрию множественных пространств?

Михал Саныч тихонько заскулил, обхватив голову руками, чувствуя, как рушатся оковы памяти. Он заставил себя всё забыть, спасаясь не от горький воспоминаний о потерянной любви. Он спасался от безумия. В каком из миров?

Его дом – рваная рана в реальности… Пульсирующая, живая, шипящая и щёлкающая конструкция, открыто существующая в этой окровавленной Вселенной. Так, где он мог спрятать свою машину? Внушительная конструкция, замкнутый контур, механизмы, микросхемы, провода…

Щёлк! Щёлк! Щёлк! Щёлк! Щёлк!

Стены жужжали, будто за каждой из них притаилось по целому пчелиному улью. Лампочка под потолком замерцала незнакомыми оттенками. И вдруг всё стихло.

«А может конец времён уже наступил – подумал Михал Саныч – в эту самую секунду.

Или секунду назад – просто я не заметил. Я слишком привык к этим одинаковым как под копирку дням. Но существует ли хоть что-то реальное? Где та конечная точка, ради которой я был создан в этом мире?»

Потом он вспомнил, что видел в сенцах кувалду.

И когда Вселенная просто перестала существовать Михал Саныч начал крушить пол и стены.

В лабиринте

Узенькие проулки, крохотные дворики, арки, арки... И мёртвый сад – голые деревья, пожухлая трава – за высокой кованой решёткой.

Темень. Только в некоторых окошках горит свет. Окна высокие, узкие как бойницы. И все зашторены.

Снова арка. Длинная. Бесконечная. И окна.

На стенах плесень. Чёрные гнилые доски. Тлен. Всё – тлен. Всё рушится и умирает.

Кажется, уже видел это место. Дежавю? Чудно́е слово, французское. Так и переводится: уже видел. Это же надо! Молодцы французы – такое придумать!

– Подсобите! – просит профессор: кругленькие очочки, твидовый пиджак, острая седая бородка. – Эй, гимназист!

Окно огромное, тёмное, но над ним ещё одно, светится тёплым, жёлтым. И в небе жёлто-алые всполохи стекают каскадами к горизонту. Тревожно.

Приседаю на корточки и профессор, неуклюже кряхтя, взбирается мне на плечи. Он пухленький, но не высокий и не тяжёлый. Хватаюсь за решётку и медленно встаю. Решётка – мощная, кованная – ею забрано нижнее окно. А за окном тяжёлые портьеры – лишь узкая полоска с самого края остаётся не прикрытой. Внутри – мрачно, душно.

Откуда знаю, что душно? Просто знаю. Воздух сгущается, становится похожим на кисель. Или это сгущается время?

Уже тяжело дышать – стою из последних сил.

– Вы стойкий! – говорит сверху профессор. Интересно, что он там видит?

За портьерами мебель из чёрного дерева. Массивные столы и шкафы. Очень много шкафов и все заставлены книгами. Огромные, толстенные тома. КРУПСКАЯ – выведено на нескольких корешках поверх названий. Причём здесь Крупская? Разве она писала? Или здесь писала?

Чтобы увидеть больше, прижимаюсь щекой к холодному металлу. Что это, свинец? Чугун, дурья башка! Металл жжёт кожу. Разве сейчас зима? Нет – вокруг все чёрное: чёрные стены, чёрная земля, чёрные портьеры. А зимой – снег.

– Пора! – вскрикивает профессор уже откуда-то снизу.

Я оступаюсь, клонюсь вбок и понимаю: поздно!

– Машеньку спасайте! У Машеньки обморок!

Машенька? Погодите-ка, так нас трое?

Мечусь в узком арочном коридоре как очумелый, бьюсь между сырых каменных плит, пока в моей ладони вдруг не оказываются холодные пальцы. Уже очнулась? Теперь – бежать! Поздно, но всё равно надо бежать!

Стук шагов разносится гулким эхом. Сколько их, преследователей? Трое? Четверо?

Шаги за нашими спинами, и по бокам, и где-то – над. Всего лишь эхо. Извилистый лабиринт, промозглый воздух, скользкие камни под ногами. Чёртова арка!

Хлопок выстрела! Кажется, в таком замкнутом пространстве наган должен звучать громче, но… Вскрикивает профессор и его грузное тело оседает на булыжную мостовую. Мостовая! Значит, мы почти вышли!

Ныряю в узкий закуток, скрытый от глаз кривой каменной кладкой, тяну за собой барышню. Шуршит оборками платье. Тонкие пальцы крепко сжимают мою ладонь. Жму в ответ. Тихо, только тихо…

Лица не видно. Она так близко, но кто она? Какая она? Льняные, слегка влажные волосы пахнут солью. Не всё ли одно? Она такая тёплая, мягкая… Она нуждается в защите.

Шаги совсем близко! Вот-вот и… Нет. Начинают удаляться. Победа! Только тихо. Рано радоваться.

Отсюда слышно, как волны бьются о гранитную набережную – гудящие, злые, хлёсткие. Скоро этот город смоет со всеми его дворами, садами и библиотеками. С проклятыми арками…

А эхо шагов смолкло. Спаслись? Спаслись! Надолго ли?

***

Белым бело. Снег мерзко скрипит под протекторами тяжёлых ботинок. Снег даже в помещении. Стены серые, оштукатуренные, но огромные оконные проёмы пусты и за ними тоже снег. И ещё чёрный бушующий океан.

– Айсберг, – бормочет в усы геолог.

Точно – айсберг. И он, то ли медленно тает, то ли проседает под воду. Осталось всего несколько дней и тогда – всё.

В чугунной воде океана что-то недружелюбно сверкает, переливается изумрудно-синим.

– Помощь идёт, – геолог стягивает с головы ушанку и оказывается совершенно лысым, как бильярдный шар. – Объявляю общий сбор!

Не успеют – понимаю. Запасы пищи закончились. Тепло почти выветрилось. Но надо сохранять самообладание. Собрать всех. Нас… трое?

Техника давно обесточена. База разрушена. Всё разрушено. Остались только сотни лестничных пролётов, уходящие вглубь гигантского айсберга, но половина этажей, наверняка, уже затоплена чёрной маслянистой водой.

В густом полумраке бродят смутные тени. Шарахаюсь от лестницы к лестнице, ныряю в сеть узких коридоров с металлическими стенами. Иду за ней – лишь бы успеть.

Тени шныряют рядом, дышат в спину. Воздух становится гуще. Мир проседает. Но впереди – знакомый шорох куртки. Пушистые пряди выбиваются из-под упавшего на глаза капюшона. Не понять какого цвета – светлые или тёмные – но такие родные. Хватаю маленькую ладошку в огромной рукавице и тяну за собой. Тени совсем близко. Нам надо бежать, бежать… Выбраться из этой тьмы. На свет. Зачем? Лишь бы вместе!

– Стой! - её голос! Вот бы расслушать, запомнить… Некогда!

– Да стой же ты!

Жёсткие, онемевшие от мороза пальцы – потеряла рукавицу? – впиваются мне в плечо, но стоять никак нельзя.

– Мы должны бежать! – кричу, а над головой надрывно гудит океан. Гулко щёлкает в стенах.

– Почему?!

И как только смогла переорать эту какофонию? Сам уже не смогу. Да и что тут ответить? Потому что они заберут тебя у меня, глупенькая!

А кто – они? Действительно, почему мы всегда должны убегать? Почему должны бояться? Ведь этот мир… Весь этот мир – это только мой… Да нет, придёт же такое в голову!

Надо бежать! Не впервой, прорвёмся! Ведь у нас уже, кажется, получалось… Ведь она моя… Машенька?

***

Площадь забита народом. Солнечный свет слепит глаза. Музыка. Лёгкая, танцевальная. Но сцены нет. Толпа пялится на причудливое розовое здание с изящной колоннадой и покрытыми барельефами стенами.

На балкон выходит старик, худой, высохший как мумия. Покрытый трупными пятнами. Трупными? Пигментными! Он начинает танцевать, так как и положено танцевать старику. Нелепо двигает руками с выставленными указательными пальцами. Улыбается беззубым ртом.

В толпе говорят, что он очень богат и известен в этом городе. У него сегодня день рождения, но все пришли посмотреть не на него, а на его молодую жену. Говорят, в такие дни она устраивает на балконе настоящее шоу со стриптизом.

Надо уходить, но путь мне преграждают полицейские. Странная форма: почти прозрачные короткие рубашки, дутые штаны с бахромой. Карнавал!

Пячусь, но они двигаются вместе со мной.

– Вы меня не выпустите?

– Оставайтесь и смотрите, как все.

Их двое. А я – один?

Полицейские расстёгивают рубашки. Толпа на площади начинает раздеваться. На балконе уже выплясывает холёная девица с тюнингованным лицом и огромной грудью, обтянутой тугим платьем. Паника подкатывает к горлу.

– Пошли! – настойчивый шёпот. Чужие волосы щекочут ухо. Ладони касается холодная рука. Тянет меня за собой. Нет, не чужая! Она!

Идём меж домов по каким-то закуткам и проулкам. Нашу пропажу уже обнаружили. Нас ищут. Надо бежать как можно быстрее, но так и тянет обернуться.

Действо на площади превращается в какую-то гротескную оргию. На балконе беснуются богачи. В толпе рыщут преследователи. Мы сворачивали уже столько раз, почему до сих пор вижу это безумие?

На светлые стены особняка накатывают мрачные, чугунные воды… Что-то вышло из берегов… Река? Озеро? Море? Балкон рушится вниз вместе со стариком и его женой.

– Бездна проглотит их.

Бездна вышла из берегов! И мы вышли. Я больше не вижу площадь. Жаль, но я не вижу и её – мою спасительницу. Только чувствую прикосновение. И жаркое дыхание на своей щеке. А она стала решительней – уже не задаёт лишних вопросов.

Сидим на лавочке у какой-то забегаловки. Нам надо прийти в себя, набраться сил.

– Кажется, я знаю тебя…

Наконец, я могу дать хоть какую-то характеристику её голосу: взволнованный и такой растерянный.

– Ты гимназист?

Надкушенный хот-дог выпадает из рук. Из серой, похожей на пористую губку сардельки вываливаются белёсые черви.

– Нет, погоди, полярник?

***

– Хотите, сегодня поговорим про ваши сны?

– Думаете это важно?

– В прошлый раз я заметила, как вы воодушевились, когда мы затронули эту тему. А что сами думаете – важны для вас сны?

– Да я уже и не знаю… Это же просто сны, разве нет? Мозг прогоняет в голове события прошлых дней, яркие впечатления и всё такое…

– И всё-таки, вы сомневаетесь?

– Я правда не знаю.

– Вам ещё снилась та девушка?

– Ох… Я покраснел, да?

– Если вы сейчас не готовы говорить на эту тему…

– Нет, нет. Всё нормально. Просто я не знаю, как это можно пересказать – получится полный бред. Да я и помню уже только обрывки. Каждый раз новое место, а может и время. И я каждый раз кто-то новый, но всё-таки я. Я вижу что-то такое, чего не должен был увидеть. Мир медленно умирает. Иногда умирает кто-то рядом. А потом за мной гонятся и я убегаю. И всегда есть девушка, которую нужно спасти. С которой мы должны спастись вместе…

– Всегда одна и та же девушка?

– Вроде. Я не вижу её лица. Сначала я думал, что это просто такой собирательный образ, знаете, как в кино – «девушка в беде». Мужчинам нравится быть спасителями. Быть для кого-то героем. Но в последнем сне… Не знаю. Не могу объяснить…

– Попробуйте. Не торопитесь.

– В такие моменты я чувствую себя полным психом. Хех… Иногда вот сидим тут с вами, и кажется, сейчас зайдут санитары со смирительной рубашкой…

– Это центр психологической помощи, а не психиатрическая больница.

– Знаю. Просто шучу.

– Множество людей приходит сюда с похожими проблемами, и никто из них не является психически больным человеком.

– Да.

– И вы не являетесь.

– Я понимаю.

– Всё, что вас волнует мы проработаем на сеансах, но, к сожалению, пока не придумали волшебной таблетки, которая решит все ваши проблемы за вас. Вам придётся поработать.

– Вы говорили…

– И если вы не сможете до конца раскрыться мне, я не смогу оценить всю картину вашей проблемы в целом, а значит не смогу и помочь…

– Ладно, ладно…

– Итак…

– Вы думаете это сны по Фрейду?

– Что вы имеете в виду?

– Подавленные желания и всё такое. По-моему, это первое, что должно приходить в голову. Типа, что у меня есть тут, в этой реальности? Осточертевшая работа. Одинокие вечера за компьютером... А там я герой захватывающего приключения с погонями и необъяснимыми явлениями. Каждый раз – нового. Там есть девушка, которая нуждается во мне…

– Даже если так, разве это плохо? Вы подсознательно стремитесь изменить свою жизнь, насытить её событиями…

– Да нет же! То есть – да, наверное, так и есть. Но эта девушка… Я больше не уверен, что она всего лишь собирательный образ, созданный моим разумом. Она стала вести себя… Иначе. Не так, как это должно быть во сне. И ещё, прошлой ночью она узнала меня. Меня настоящего, понимаете?

***

– Знакомая арка… – она замерла на границе света и тени, прижавшись спиной к обшарпанной стене. Вижу только побелевшие костяшки сцепленных на груди пальцев.

Обычный дворик. Скучные панельки. Трамвай грохочет на повороте, разбрасывая искры. У соседнего подъезда курит какой-то мужичок в спортивном костюме.

Нет, арка не та же самая – совсем крохотная. Ничто не повторяется. Никогда.

– Ты помнишь?

– Мы убегали… – голос глубокий, задумчивый. Не такой, как был в прошлый раз, но это она, точно. – Ты был такой смешной. Словно из прошлого века…

Интересно, а у нас один и тот же прошлый век?

– Сейчас ты… другой.

Знаю, что другой, но какой? Здесь никогда не бывает зеркал. А если бы были?

– А меня звали как-то смешно…

Машенька…

Сегодня это город. Мой город? Её город? Наш? Как странно. Слишком заурядно.

Хотя… Разве бывают такие цвета? Только чёрный и белый, но столько оттенков. И дома выгибаются под неестественными углами – тёмные, пустые, поросшие ноздреватыми грибами. И деревья впились в землю голыми ветвями, выпростав наружу корни.

– А как тебя зовут на самом деле?

На ней светлое платье, лёгкое не по сезону. А какой сейчас сезон?

Хрупкая безликая фигурка на фоне чёрно-белого безумия изломанных линий, покосившихся столбов и нарисованных теней.

– Я… – она надолго задумывается, а потом вдруг спрашивает, – это ведь просто сон, да?

Если бы я только знал! Как жаль, что всё, что мы можем – задавать друг другу бесконечные вопросы.

Ждёт ответа. Серьёзная. Лица не видно, а знаю, что серьёзная.

– Конечно, сон, что же ещё, – вру, бессовестно вру, а что ещё остаётся?

Доносится, нарастает шум моря. «Никогда не видел море…» – откуда это? Век бы его не видеть!

Как жаль, что уже…

– Чей? – тихо спрашивает она.

Эй, а куда делся тот спортсмен у подъезда?

… надо бежать!

***

– Раньше вы практиковали осознанные сновидения?

– Нет! В том-то и дело: они стали такими совсем недавно. Думаете, это опасно?

– Почему вы так решили?

– Ну… Внетелесное переживание один из симптомов шизофрении, нет?

– Вы перечитали интернета.

– Я готовился, чего уж там. Кстати, а вы знали, что Крупская тоже писала книги? Да, та самая. Наверное, нашему поколению не стыдно такого не знать. Я случайно узнал. Во сне. Только названия книг там были совсем другие.

– Запомнили что-то?

– Э-э-э… Названия? Не ожидал, что вы заинтересуетесь. Нет, не запомнил, если честно. Кажется, что-то научное…

– А не хотели бы попробовать записывать свои сны?

– Зачем?

– Так вам было бы проще разобраться в них. Расставить всё по полочкам. И – нет – внетелесное переживание это не про вас. В ваших снах нет ничего опасного.

– Спасибо, что всё-таки проговорили это.

– Напротив, в них содержится много информации. Воспоминания, чувства, подавленные эмоции, страхи…

– И девушки…

– Почему бы и нет? Ваш воплощённый идеал. Машенька, кажется?

– Это не её имя. Одно из имён. Просто попытка мозга повесить на неё ярлык…

– Хорошо. А какая она?

– И снова неожиданный вопрос…

– Почему же?

– Я-то думал вы скажете: чувак, живи реальной жизнью! В снах нет ничего важного…

– Но это важно… Раз это важно для вас. Я не опровергаю того факта, что это сон. И всё-таки, чем быстрее вы столкнетесь со своим подсознанием лицом к лицу, так сказать…

– Ну да, ну да… Помню. Я во сне – это моё сознание, всё что вокруг – подсознание. И – всё? Ничего другого быть не может?

– А вам нужно что-то ещё?

– Я не знаю. Эта девушка, может это моя Тень? Анима? Только не смейтесь, пожалуйста. Да, я много чего нагуглил…

– Вы же сами сказали: собирательный образ…

– Но мои сны изменились! Она больше не «девушка в биде́». То есть я всё ещё спасаю её, но… Это как будто выдуманный тобой персонаж вдруг начинает говорить с тобой на равных. Начинает скучать по тебе, ждать… Обретает личность…

– Тем интереснее. Так какая она, эта личность?

– Я… Я не знаю. Пока не знаю. Внешне каждый раз другая, как и я. Да и не получается у меня её рассмотреть – всегда лишь отдельные черты, кусочки пазла нескладывающиеся в общую картину. И всё время кто-то гонится. И нужно бежать… И мир вот-вот рухнет… А может это психика моя отмирает, а? Шучу, шучу…

– Если это преследование так мешает вам, почему бы не прекратить его?

– Это ещё как?

– Вовремя вспомнить, кто в доме хозяин. В реальном мире человек вынужден подстраиваться под множество различных факторов. Вы переносите эту модель поведения в свои сны. Но там – всё наоборот. В осознанных сновидениях вы можете создавать что угодно и как угодно. Не существует более чистой формы творчества.

– Творчества? Хех! Пару месяцев назад я купил гитару…

– Отлично! Занятия музыкой помогает сублимировать накопленный стресс…

– Да, только я до сих пор не смог разучить и пары аккордов.

– Это вовсе не характеризует вас как нетворческого. Скорее говорит об отсутствия мотивации. Да и речь сейчас не об этом. Вы производите впечатление разносторонне развитого человека, способного на самоанализ и саморазвитие. Не хватает лишь чуточки уверенности в себе…

– Ух, сейчас опять покраснею…

– И то, что вы ищете в своих снах скрытый символизм, это не плохо, наоборот…

– Нет! Нет, символов я не ищу. Уж это точно.

– А что тогда вы ищете?

– Эм… Вопросы, наверное.

– Вопросы?

– Знаете, говорят, если хочешь получить ответы, научись задавать правильные вопросы. Как-то так.

– Мне нравится ход вашей мысли… Главное помните, не получится вечно убегать от своих проблем. Надо уметь взглянуть им в лицо.

– Я… Я обещаю, что присмотрюсь к ним… к ней… в следующий раз.

***

Ночью нельзя выходить на поверхность!

Небо чёрное – жирные мазки сажи на свинцовом полотне. Там внутри, глубоко-глубоко, догорает малиновый уголёк вздутого солнца. Под ногами… песок? Пепел? Ил?

Хрустит бетонная крошка. Над курганами шлака торчат дома-муравейники. Буквально. Высоченные пирамиды с осыпавшимися гранями – это только крыши, остальное – под землёй.

Вниз! Вниз! Вниз!

Нет, погони нет. Пока. Просто хочется поскорее убраться подальше от блуждающих голубых туманов и жёлтого зарева. Прочь от тяжёлых лязгающих шагов и хихикающих тварей, рыщущих в этой угольно-алой ночи.

Слепо шарю руками в потемках – ищу заветную ладошку, но меня уже тянут за рукав, как беспомощного мальчишку.

– Это ты?! Это ведь ты?!

Жёсткие пальцы впиваются в запястье, в предплечье… Дыхание – тяжелое, сбивчивое – опаляет щеку.

– Я так боялась, что ты больше не придёшь!

Она боялась! Ей было плохо без меня! А что – без меня? Что происходит тут, когда я просыпаюсь там? А что происходит там, пока я здесь?

Бесконечные подземные уровни, ржавые остовы непонятных машин, узкая спираль лестницы. Катакомбы. Пещеры. Тупиковые ходы. Зернистые призраки, привязанные к древним терминалам. Один такой рассказывает нам что-то, беззвучно шевеля прозрачными губами. Слова рассыпаются набором бессвязных символов. Мудрость тысячелетий утеряна навсегда.

У неё прическа Сары Коннор из первого терминатора. И полные решимости глаза, как во второй части. Ну конечно – я сам слепил её из обрывков моих воспоминаний, фантазий, вожделений и надежд! Сознание определяет бытие, разве нет?

– На что он похож? – спрашивает моё олицетворённое подсознание. – Мир… Нет, не этот. Место, в котором ты проснёшься.

– Там скучно.

Гул быстрой подземной реки многократных эхом отдаётся от низких земляных стен. Хорошо хоть не море!

Мы на берегу – рука в руке. На каменных глыбах тускло мерцают узоры из плесени. Мох живым ковром шевелится под ногами.

А что, кажется, получилось! И погони нет и разрушительную стихию заперли в русле… А, впрочем, какая разница? Такой же бурный, беснующийся поток. И вода чёрная и густая. И переливается там что-то под поверхностью изумрудно-синим. Опасно? Или я сам создаю здесь опасности?

– Но там не приходится убегать?

Приходится. Ещё как приходится. Просто там – это бестолковое занятие. Убегая от себя, лишь ещё больше заходишь в тупик.

– Там нет тебя.

Её взгляд смягчается. На щеках играют блики. Волосы расцвечены зеленым и синим. Кажется, шрам на подбородке?

– Я есть… – не говорит – шепчет.

Лицо вдруг оказывается так близко, что уже не разобрать черт. Глаза в глаза – смотрит, изучает.

– Я не знаю кто я…

Тень? Анима? Нет! К чёрту Юнга! К чёрту Фрейда!

– Я даже не уверенна, что проснусь, когда ты уйдёшь. Но я есть. Я буду в каждом из миров…

– Тогда я найду тебя…

Касание легких пальчиков прошивает кожу нежным электричеством. Закусила губу.

Почему так колотится сердце? Это у меня? Здешнего или того, кто спит? Ну вот… Приехали!

Она такая податливая и горячая. С ней так уютно в этой фосфоресцирующей темноте. Разве не этого ты хотел, заигравшийся сновидец? Герой-спаситель! Глупый божок. Ты для неё – весь мир, она жаждет тебя – бери, владей. Почему медлишь?

Подавленные желания, долгое воздержание… То, чего не хватает там – компенсируешь здесь, ведь так? Против физиологии не попрёшь!

Тогда почему бы не сжать её в объятиях, не сорвать одежду, как в какой-нибудь второсортной мелодраме? Не упасть прямо на ковер мерцающего мха – ведь это только антураж, дорисованный сознанием для достоверности. Или подсознанием? Так кто в доме хозяин?

Так близко, так тесно… Тонкие руки обжигают мне шею. Вцепилась как клещ…

Почему так стыдно? Почему чувствую себя идиотом? Потому что знаю, чем заканчиваются такие сны? Боюсь вывалиться в тот скучный мир в растрепанных чувствах и с мокрым исподним? Пялиться в темноту, силясь вернуться к ней, пока серый рассвет не просочится сквозь занавески? Пока будильник не взорвётся давно ненавистной мелодией?

Жалкий. Бесхребетный. Боюсь, что, мозг получит свою дозу гормонов и вовсе оборвёт наши встречи?

– Не исчезай. Обещай, что не оставишь меня. Только не сейчас…

Так хочется раствориться в её шёпоте. Раствориться друг в друге.

Сознание определяет бытие, да! Только после того, как бытие определит и сформирует сознание.

Совру, опять совру!

Кажется, речка выходит из берегов. Славьтесь, боги сна!

***

– Давайте немного отмотаем назад. Я тут себе пометила, вы как-то сказали: «что у меня есть в ЭТОЙ реальности?»

– Да? Я так сказал?

– Мне это показалось интересным. Вы действительно рассматриваете свои сны, как некую другую реальность?

– Ну что, уже пора вызывать санитаров?

– Опять шутите?

– Извините. А вы разве не слышали про теорию мультивселенных? Она сейчас очень популярна, даже дети знают.

– Разве это как-то связано со снами?

– Знаете я столько всего прочитал за последние дни, столько сайтов перелопатил…

– На тему снов или мультивселенных?

– Всего. А что, если подсознание тут не при чём?

– Так…

– Что, если всё-таки существует нечто большее? Информационное поле, ноосфера, если хотите. Среда, в которой могут встретится два спящих разума. А что, если эта среда захватывает не только нашу реальность, а всё множество миров? Настоящий запутанный лабиринт!

– Вы в это верите?

– Я… Нет! Конечно, не верю. Это просто теория, которую не возможно ни доказать, ни опровергнуть. Выверты мозга. Но вот вам интересный научный факт: возраст наших атомов примерно пять миллиардов лет. У нас в голове пять миллиардов лет памяти. А память — это энергия, она не исчезает бесследно.

– Не совсем понимаю к чему вы ведёте…

– Что, если моё сознание действительно путешествует по мирам? Тем, которые уже были, будут, или могли бы быть… Что если я сам создаю эти миры лишь бы было где встретится с ней, с той единственной?

– С Машенькой?

– Не называйте её так. Может когда-то её так и звали… В одном из миров…

– Кто же она такая по-вашему?

– О, вариантов куча! Чужое сознание, что видит те же сны, что и я. Или отголосок сознания. Давно умерший человек, которого я каким-то образом выдернул из общей памяти. Собрал из разных осколков. Или вовсе не человек! Существо из параллельной вселенной. Информационный код, внезапно обретший самостоятельность… Видите? Что угодно, лишь бы не списывать всё на игру собственного разума. Лишь бы жизнь не казалась такой банальной и скучной.

– Ваша жизнь скучна?

– Разве это не очевидно? Мы тратим свою жизнь убеждая себя, что действительно живём… Не помните, кто это сказал?

– Первый раз слышу.

– Наверное, подцепил из какого-нибудь фильма… Так вот я уже не уверен, где я действительно живу. Вся моя жизнь свелась к этим снам. К ней…

– Ну хорошо. Тогда давайте вернёмся к вопросу о внешности.

– Ах, да, я же обещал вам… Но она каждый раз другая. Другой голос, другая причёска, глаза, губы…

– Вот видите. У неё нет индивидуальности. Это не самостоятельная личность, а протоформа, меняющаяся в зависимости от ваших желаний и прорисованных декораций.

– И всё-таки она кажется мне такой знакомой. Как будто надо лишь присмотреться… научиться смотреть… Я думаю, я узнал бы её, если бы встретил…

– В реальном мире?

– Реальном? Можно я задам вам один вопрос?

– Для этого мы здесь.

– Вы чувствуете ваш язык?

– Язык…

– Он так неуместно валяется во рту... Чувствуете? Стоит только задуматься об этом и тут же появляется желание уложить его как-то получше, и он уже как будто даже не помещается... А занавески у вас на окнах… Какого они цвета?

– Они…

– Да никакого! Цветов не существует! Мозг постоянно обманывает нас! Вы знали, что в глазу каждого человека существует слепое пятно? Даже если зрение идеальное. Присмотритесь: прямо перед глазами, чуть левее от центра висит большая тёмная точка! Мозг закрашивает её и дополняет картину мира, чтоб изображение казалось целым.

– Я до сих пор не понимаю...

– Мы не видим окружающий нас мир – только то, как мозг его интерпретирует! Вы хорошо знаете своё тело? Сколько раз в минуту вы моргаете? Сколько делаете вдохов? Вы моргнули – это потому, что я напомнил вам? Вы не забыли вдохнуть? Где вы в своём теле?!

Кто смотрит на вас из зеркала?

– Это гораздо больше, чем один вопрос…

– Тело лишь механизм. А мозг его часть. Система, которая постоянно тебя – ой, извините – вас обманывает. Вы ведь даже не знаете, как на самом деле звучит ваш голос. Быть может, наши ощущения – лишь театр, разыгранный для секундного квантового состояния, прозванного для простоты жизнью. Почему тогда мы думаем, что этот мир реален? Помните, как засыпали прошлой ночью? Когда сон накрыл вас? Нет? Вы просто были и потом вас не стало, так ведь? Так откуда нам знать, что всё это – не сон? Что мы вообще когда-либо просыпались. Что, если каждое утро просыпается другой человек. Точная копия. Клон. Как при перезагрузке! Да, у нас есть наши воспоминания, но кто сказал, что они настоящие? Ведь мозг постоянно лжёт нам. Ради нашего же блага. Так что такое «я»?

– Вам надо передохнуть. Ваш взгляд…

– Простите, если напугал. Всё-таки, безумец, да?

– Вы слишком зациклились на своём психическом состоянии. Это становится вашей навязчивой идеей. Вам страшно, я понимаю, но страх – это нормальная реакция...

– Вы не понимаете! Мне страшно, да. Но только потому, что даже если мой мозг болен, я не уверен, что хотел бы избавиться от этой болезни.

***

Бежим! Бежим! Бежим!

Странно – еще никогда не начиналось так. Сразу с погони.

Ветхие дома. Дождь стучит по низким крышам просыпанным горохом. Поникшие фонари затянуты в коконы жидкого света.

Уже бывал здесь? Буду? Нет, каждый раз новое место.

У позеленевшей чугунной скамьи двое. Лучше обойти – лиц не видно, но у теней, трепещущих в сгустившемся воздухе, вытянутые звериные морды.

Пространства и улицы сворачиваются змеиными кольцами вокруг домов. Сплетаются в липкую паутину…

Узкая ладошка в моей руке. Такая холодная… Нет, показалось. Конечно, она не призрак! А я?

Не отстаёт. Её шаги бесшумны, как будто летит, не касаясь мокрого асфальта. А почему молчит? Какой сегодня у неё голос? Сопит как ёжик! Обиделась?

В липком сумраке жуют и чавкают дома. Скабрезно подмигивают перекошенными окнами.

Опять этот гул. Волны крошат бетон. Прямо за спиной.

Тот, кто во сне перешёл границу, знает, что мир нам только снится… Что это? Какая-то песенка? Оттуда?

Вываливаемся из темной подворотни на сияющие неоном улицы. Всюду вывески, баннеры, указатели. Свет нескончаемых фар размыт над дорогой. Море света. Это оно грохочет, лязгает, звенит? Или…

Волны прямо за нашей спиной. Чёрные и тяжёлые. Неоновые блики на гребнях.

Тонкие пальцы сдавливают запястье. Только бы не упустить! Только бы вытащить её отсюда, пока…

Такая лёгкая, почти невесомая… Ещё шаг…

Волны колышутся между громадных бетонных строений. Мы на крыше? Когда успели? А может и впрямь я здесь хозяин?

Она больше не Сара Коннор. Застыла на самом краю. Губы крепко сжаты. И смотрит не на меня, в сторону. В проклятую маслянистую тьму.

– Как же это… – голос с лёгкой хрипотцой, будто простужена. Но – говорит! Значит не всё потеряно!

– Неотвратимо!

Холодная, чужая, обхватила себя руками за плечи…

Боится! Разве может призрак бояться? И я боюсь! Боюсь, что сверкающая волна слизнёт её с парапета. Отнимет навсегда. Растворит в бессознательном. В хаосе. В информационном поле.

– Кто я? Как ты нашёл меня? Из какой могилы достал?

– Я не знаю.

Искры мелких чернильных брызг оседают вуалью на лице.

– Почему я здесь?! Зачем?

– Ты нужна мне.

Я готов создавать для неё миры, бесконечное множество миров, лишь бы никогда не отпускать, но…

Повела плечом, небрежно, как-то даже грубо. Не хочет моих прикосновений? И лицо теперь другое – строгое. Даже суровое.

– Тогда почему ты не заберёшь меня отсюда? Почему не заставишь проснуться, так же как просыпаешься сам?

Разве я не пытался?! Я отдал бы всё, чтобы найти её. Там. В любой стране, в любом возрасте… Лишь бы живую и настоящую. Но разве это возможно в том картонном скучном мире?

– Там я бы, наверное, вообще не спала… - в голосе проступают нотки какого-то озорного цинизма. – Ты говоришь тот мир скучный, но он, по крайней мере, не корчится в агонии каждый новый день…

Корчится, ещё как корчится. Просто там агония слишком затянулась.

– Я бы училась. Всему училась. Я бы жила, а не ждала…

Улыбка незнакомая, недобрая, даже какая-то хищная. Но её ладошка находит мою и наши пальцы переплетаются, крепко, почти до боли. Тёплая, живая!

Не может быть, что всё зря. Всё, что происходит, к чему-нибудь да ведёт. Пусть даже в иной вселенной…

– Я найду тебя, обязательно найду! В любом из миров я только твой!

Она разворачивается, и я вижу её лицо – такое родное и такое неузнаваемое... Лицо девушки… женщины… человека, который очень хочет проснуться.

– Обещаешь?

Но проснусь я!

А может всё наоборот? Может она давно проснулась, а мне сейчас придётся уснуть? И искать, искать её до скончания времён в том скучном мире, в сером неинтересном сне, пока…

Бушующая тьма подтачивает серый бетон. Городские высотки осыпаются и проседают, будто подмытые термитники.

Опять совру? Что я могу дать ей, кроме пустых обещаний?

Нет, лица не разглядеть. Только глаза – большие, почти прозрачные. Как у призрака.

– Тогда, хотя бы поцелуй!

***

– Это море… Всегда есть какое-то море… Чёрное, разрушительное, пугающее… Это тоже моё подсознание?

– А сами как думаете?

– Хех… Боюсь, вам не понравится то, что я думаю.

– Я здесь не для того, чтобы оценивать вас. Я просто пытаюсь помочь вам разобраться в себе. Подтолкнуть к ответам…

– Так подтолкните! Ох, простите. Я не хотел повышать голос. Я, наверное, пугаю вас? Поверьте, мне до сих пор стыдно за прошлый раз.

– Всё хорошо.

– Хорошо? Хорошо… Я просто боюсь, что это море – единственное что остаётся ей, когда меня нет рядом. Может сам факт того, что два наших сознания обретают друг друга противоречит законам этой Вселенной и она уничтожает себя изнутри, как… Знаете, что будет если сунуть в морозилку бутылку с дистиллированной водой? Не пугайтесь, меня больше не понесёт. Просто маленький научный факт.

– Смелее.

– Так вот, такая вода… Вообще я не проверял, но, скорее всего, она не замёрзнет. Она должна остаться жидкой даже при очень низкой температуре. Но вот вы открываете бутылку и туда падает какая-нибудь пылинка… Достаточно даже просто встряхнуть… И жидкость мгновенно превращается в лёд! Представляете? Некоторые учёные думают, что примерно в том же состоянии находится наша с вами – «реальная» – Вселенная. Всего лишь одно крохотное событие, нарушающее хрупкий баланс и… Бах!

– И вы переносите эту модель на ваши сны?

– Ну они ведь тоже часть этой Вселенной. А может – отдельная Вселенная. За приделами массы, материи, энергии… Только мысли, только эмоции – лабиринт. И море. А ещё – третий пропал! Помните, я говорил, что в моих снах всегда есть кто-то третий? Какой-то связующий фактор? Голос разума, который я убивал раз за разом, потворствуя своим желаниям? Теперь его нет!

– Может он просто стал вам не нужен?

– Кто? Третий?

– Фактор. Может, вы, наоборот, избавились от чего-то лишнего. Чего-то, что тормозило вас. Что должно было отмереть, чтобы освободить ваше сознание.

– Вы серьёзно?

– А ваше море… Я бы сказала – всего лишь блок бессознательного, чтобы сознание не заходило на чужую территорию.

– На чужую? Какую ещё чужую, если всё это происходит в моём разуме?

– Вы должны разобраться в этом сами. Вам остался последний шаг, разве вы не поняли?

– Я уже ничего не понимаю. Сколько раз мы с вами встречались? А мне отчего-то каждый раз кажется, что я здесь впервые. И вы и это место… Я знаю вас, но как будто вижу в первый раз. Жамевю! Молодцы, французы! Ох, я ведь даже уже не шучу… Разве вам никогда не казалось, что это какой-то безумный мир с безумными правилами? Как в компьютерной игре…

– Я не играю в игры. И всё-таки, наша реальность куда многогранней, чем вам кажется. В жизни полно возможностей.

– Ещё скажите, что вам нравится учиться…

– Почему бы и нет? Мир действительно не так уж плох, просто вы погрязли в своих фантазиях и домыслах.

– Ага! Не страшно, когда разговариваешь с котом, да? Страшно, когда он начинает тебе отвечать.

– Я не ставлю вам диагноз. Ваши сны – это действительно редкое явление для науки, но не уникальное, уверяю вас. В архивах нашей клиники…

– Клиники?! Вы же центр психологической помощи!

– Я неправильно выразилась. Вы стали слишком подозрительны.

– Ах, вот как?!

– Господи… Эти сны измотали вас.

– Сны? Да мои сны реальнее, чем эта липовая реальность!

– Вы слишком зациклены на них. Надо сделать перерыв…

– Моя жизнь свелась к этим снам! Кто я без них? Безликая марионетка, бессмысленный болванчик, прописанный системой, бродящий каждый день по одному и тому же маршруту. Всё что происходит – бессмысленно и ни к чему не ведёт… Бессмысленный ужас жизни! Но не там! Знаете, я ведь даже пытался вытащить её оттуда! Схватить покрепче, не отпускать, пока не проснусь…

– Вы сбиты с толку, это понятно. Вы слишком себя накрутили.

– А может это мне надо освободится от уз плоти?

– Вот сейчас вы реально меня пугаете.

– Нет, я не говорю о суициде. Хотя… Разве жизнь и смерть не относительные понятия? Реальность давно стала иллюзией, а бытие – проклятие, от которого можно избавится только на той стороне. И всё-таки, я бы не стал себя убивать. Вдруг вместе с телом погибнет и разум, а вместе с разумом не станет и её? Лучшей девушки во всех мирах…

– Я выпишу вам успокоительные. Безопасные. Но за руль лучше будет пока не садиться. От них может тянуть в сон.

– В сон? Хах! То, что надо!

***

Тьма распадается на квадраты и треугольники… Серые, плоские… Двумерные? Нет. Это стены. Голые стены, лишённые пространства внутри. Стены без домов. Окна без крыш. Обломки стен. Обломки чьих-то воспоминаний. Когда твоя жизнь руины – ищешь спасения в мире снов.

В чёрном небе изумрудные сполохи. Тяжелые свинцовые сферы вместо облаков, нацелились вниз тупыми акульими рожами.

Алое пламя, бурые холмики, зелёная трава, голубые… глаза. Я знаю эти глаза. Видел столько раз! Любопытные, настороженные, весёлые, сочувствующие, взволнованные, даже напуганные… В каком из миров?

Я должен был прийти раньше!

… неподвижные. Равнодушные. Пустые. Мёртвые. Не замечает? Не верит? Это же я!

Шаг вперёд. Веки дрогнули. Дёрнулись губы – бледные, синие даже.

– Кто бы ты не был… Нет, не хочу, не хочу этого знать! Создатель, экспериментатор, гробокопатель, мучитель… Больше не смей! Никогда не смей! - вот-вот заплачет.

Тяну руку, но земля под ногами ползёт, дыбится и проседает вниз. Всё глубже, глубже. Провал? Оползень? Могила? Вот-вот покажутся чёрные гнилые доски. Тлен. Всё – тлен.

Тёмные пятна на щеках. В ноздри бьёт липкий сладковатый аромат.

– Из какой могилы ты меня достал? Из каких истлевших останков скроил моё сознание? Зачем создаёшь эти бесконечные миры-однодневки? Чтобы сделать мне больно?!

Порыв холодного бриза и волосы липнут к лицу. Светлые. Почти соломенные. Я видел их…

– Ты обманул меня! Всегда обманывал! Ты ушёл! Бросил! Зачем я только распинаюсь перед тобой?! Тебе всё равно! Я ведь для тебя даже не человек! Убирайся! Оставь меня в покое! Пусть, это будет мой мир, грязный отвратительный, лишённый надежды… Только не мучай больше!

Агонизирующий мир, мёртвый город, эксгумированное сознание. Монстр Франкенштейна, собранный из кусочков чужих душ?

– Убирайся, или я погублю тебя! И ты лишишься своего скучного мира…

Она жива! Жива! Жива! Она всё видит, понимает… чувствует! Быть может даже острее, чем я. Я не имел права бросать её! Не так долго!

Бурые холмики осыпаются один за другим, образовывая широкие окружности с неровными вздыбленными краями. Не могилы – воронки! Как от взрывов. Они быстро наполняются свинцовой водой в ярких оранжевых всполохах.

Нет! Я всё перепутал! Жёлто-алое должно быть в небе, изумрудное – в море!

Над головой плещутся чёрные волны. Земля уходит из-под ног.

Она не удерживается – падает навзничь, широко раскинув руки, но воздух густой, и время словно кисель. Я успеваю подхватить её.

Наши пальцы сцепляются над чёрной пропастью. Я знаю эти изящные пальцы…

Больше никогда!

Из горла еле слышный хрип. Слезы на ресницах в отсветах чужого умирающего мира кажутся застывшими фиолетовыми кристаллами.

Никто не виноват. Я просто видел сны. И она видела сны. Мои? Наши! Но все сны когда-нибудь заканчиваются. Пора просыпаться. По-настоящему.

Мир скользит, меняется. Постоянно. Неотвратимо. Чёрные воронки. Белые льдины. Зелень, за увитой плющом решёткой.

Мы проснулись? Сейчас проснёмся? Или опять только я один?

Успеем, пока океан не рухнет на голову?

Нет, не брошу. Больше не брошу. Никакой терапии. Никакого анализа. Я только твой. Я вытащу тебя. Больше не совру. Пусть лучше я, а не ты! Обещаю!

Её голова вздрагивает на моём плече. Щеку обжигает дыхание. Живая! Губы касаются губ.

Отстранилась, вздохнула. Блеснули глаза – живые, яркие. И улыбка… Я знаю эту улыбку.

– Ты обещал…

Убирает волосы с лица и... Наконец, узнаю её… Неужели всё так просто?!

***

– Вас долго не было. Завал на работе? Почему вы так смотрите?

– Извините. Задумался. Всё хорошо. На работе. Да и вообще…

– Приятно слышать. Обычно, дальше «нормально» вы не заходили.

– Ваша заслуга.

– И снова приятно. Ну, на чём мы остановились в прошлый раз?

– Те таблетки, что вы мне выписали… Что это?

– Просто успокоительное. Ничего сверхъестественного. Убирают тревогу, улучшают сон… Что-то не так?

– Нет. Нет, всё нормально. Сначала я очень расстроился… Мои сны… Понимаете? Они пропали. Как отрезало. Я мучался, ночь за ночью. Вернее, ночами я спал. Мучался днём. А потом я смыл те таблетки в унитаз и…

– Всё вернулось?

– Да! Не просто вернулось. Сны стали реальней, отчётливей. И я, наконец… Неужели ты ничего не помнишь?!

– Простите?

– Ты не помнишь! Не хочешь вспомнить! Почему?!

– Вам следует успокоится. Выпейте воды.

– Ты же сама подталкивала меня! Подсознательно. Или… Это что какой-то эксперимент?!

– Я думаю на сегодня нам стоит закончить…

– Вчера ночью мы проснулись! Мы оба! Должны были проснуться. Ты говорила, что мы должны быть вместе во всех возможных мирах…

– Прекратите! Что вы… Мне больно!

– Почему ты не помнишь?! Это ведь ты! Ты! Я нашёл тебя! Узнал! В каждом из миров и даже в этом скучном мире. Нам больше не надо спать! Помнишь, ты говорила…

– Перестаньте же! Я позову охрану!

– Нет. Тут нет никакой охраны. Я знаю. Мы всех их обдурили, обошли. Им больше не догнать нас. Не найти. Мы не будем спать. Мы останемся в этом скучном мире вместе. Навсегда. Только вспомни, вспомни…

– Нет! Вы ошибаетесь! Не знаю, что за тварь выдернул из паутины сна ваш разум, но я – не она! Я не ваша Машенька! Отпустите меня! Пожалуйста…

– Нет… Нет! Этого не может быть! Ты плачешь? Нет, не плач. Я не причиню тебе вреда. Конечно, не причиню. Ведь ты… Прости, прости, прости! Сейчас я уйду. Конечно, уйду. Я дождусь. Дождусь, пока ты проснёшься!

***

Как я мог так ошибиться?! Сознание сыграло очередную злую шутку? Протоформа слепилась в осевший в памяти образ из скучного мира? Выдала желаемое за действительное? А я желаю?

Тёмный пустой коридор. Пространство, в котором ничего нет – ни пола, ни потолка. Только что-то висит на периферии. Что-то не имеющее ни формы, ни размера, ни чётких границ, вращается и пульсирует.

Нет, не желаю! Надменная докторша из скучного мира! Мне нужна моя… Кто? Протоформа… Фу, как мерзко! Почти богохульство!

Куда же ты пропала моя богиня сна? Отвергла меня? Где найти того, кто приведёт к тебе снова? Третьего… Я сам убил его?

Гигантская геометрическая фигура. Конус? Куб? Цилиндр? Всё сразу. Постоянно пульсирует, постоянно меняет свои состояния. То раздувается, становясь максимально простым, с гладкими поверхностями. То сжимается, превращаясь во что-то фрактальное, обрастая деталями. Разжимается – сжимается…

Страшно. Нет – ужасающе. Паника, доводящая до безумия, где-то внутри, в глубине моего создания. Я как будто просто знаю, что внутри меня живёт дикий ужас перед этим непонятным явлением. Как будто не я испытываю его.

Разжимается – сжимается… Что это? Ужас зарождения материи? Простейшее страшное Ничто?

Разжимается – сжимается… Зациклено до бесконечности.

Тонкий, едва различимый писк бьёт по ушам, вызывая мучительный дискомфорт. Ультразвук?

Не коридор – комната. Крохотная комната со стеклянными стенами. С зеркальными. А кто там, в зеркалах? Кто я сегодня? Ничего! Лишь размытые силуэты.

Ультразвук перерастает в статический шум. Трещит в ушах.

Невидимые призраки заполняют комнату, обступают, жадно скалятся.

Это от вас мы убегали ночь за ночью? Это вы – гончие, тюремщики, палачи… Но вам нужен не я, ведь так? Нет! Я не отдам её вам! Я создал её… Нет, отыскал… Собрал по крупицам… Вдохнул жизнь… Или…

Нет, не побегу. Хватит! Я должен дойти до конца. До начала…

Электронный шорох сменяется гулом. Крохотная комната… Пространство, из которого невозможно выйти, тянущееся в бесконечность.

Она сбежала от вас? Из какого ада? Кто она? Почему нам нельзя быть вместе?

Это я вытащил её. Она стала живой, а живое хочет жить. Выживать любой ценой. Не от эпизода к эпизоду, а полноценно.

Что это? Дверь? Не комната – башня, сложенная из черных плит, закрученная спиралью. Звероподобные призраки расступаются. Они никогда не стремились настичь меня, скорее отогнать, но теперь… Что изменилось теперь?

Взбираюсь по мегалитическим ступеням. Кажется, башня вот-вот рухнет, но… Это мой сон! Я тут хозяин!

Обрыв. Тьма расцвечена тревожными красно-жёлтыми всполохами. Мерцающая зелёным волны бьются прямо у ног.

А между… Геометрический кошмар обретает новую форму, соединяя два бесконечных пространства. Почему этот длинный гибкий конус, уходящий в бескрайнюю черноту неба я считаю его головой? Почему четыре погружённые в бездонный океан конечности кажутся мне мохнатыми собачьими лапами? Оно напоминает кентавра, хотя у него нет ни рук, ни лица. Оно смотрит на меня…

Ужас сковывает даже мысль.

Над головой вращаются тёмные сферы, больше похожие на глазные яблоки, одновременно крохотные как атомы и огромные как планеты. Гудение сменяется рёвом. Сначала ритм, потом действие, а потом неизменный закон, которому подчиняется мир.

Сферы поглощают друг друга, рушатся вниз… Яркая белая вспышка… Мир заканчивается и…

…начинается снова.

Зациклено до бесконечности.

Хватит! Это мой мир! Всего лишь мой сон. Я проснусь и этот мир умрёт навсегда. А завтра будет другой, быть может уже не такой безумный, как этот…

Рождение сменяет смерть, но колосс всегда на своём месте. Неужели я шагнул за границу сна, за границу человеческого восприятия?

Я проснусь. И усну. И, в конце концов, найду её…

Я проснусь…

Почему сон никак не заканчивается. Почему не сменится фаза? На ту, в которой нет сновидений и организм просто отдыхает…

Я проснусь…

А может я уже проснулся? И кто-то теперь спит вместо меня. Кто-то, кто так долго мучался бессонницей… Спит и видит во сне скучный мир с множеством фантомных возможностей, которые никогда не реализовать… Как же её звали? Как будут звать там? Какой она увидит себя в зеркале?

Я проснусь… Рано или поздно этот мир умрёт окончательно. Должен умереть. Они всегда умирали. А может, это потому, что она находилась тут? Быть может теперь тому скучному миру тоже осталось недолго? Дурак! Не мне нужно было освобождаться от уз плоти, наоборот – плоть нужна была ей…

Я проснусь…

***

– Как ваши дела? Выглядите, если честно, не очень…

– Кажется, это новое место…

– Вам кажется? Честно признаться, я не ожидала, что вы снова напишите мне. И, когда это случилось, долго сомневалась, стоит ли устраивать эту встречу. Да – теперь я буду принимать своих пациентов здесь. Аренда выше, зато есть охрана. И, кстати, они прямо за стеной, так что если вам снова придёт в голову напасть на меня…

– Вы сомневались и всё-таки согласились… Не справились с любопытством?

– Что? Вообще, я думала вы начнёте с извинений. Или с благодарности за то, что я не заявила на вас в полицию. Но – да. Раскусили. У вас очень интересный случай. Это, конечно, не повод рисковать собственной головой…

– Я тоже.

– Что тоже?

– Мне тоже стало очень интересно. Надоело довольствоваться этими разрозненными чертами, из которых он пытался лепить своего голема. Захотелось, увидеть прототип, так сказать.

– Погодите… Вы говорите про ваш разум?

– Разум, сознание… нет, скорее подсознание. Теперь уже под…

– Вы изменились. Сильно изменились. У вас даже взгляд другой.

– Сильная, умная, любопытная… Он был прав. Это тело подошло бы больше…

– Погодите-ка… Что?!

– И достаточна молодая…

– Не смейте! Не смейте смотреть на меня так…

– Не бойся. Я не собираюсь причинять тебе вред. Это мне точно не нужно. Я уже ухожу – видишь? Скажи только – тебе снятся сны?

– Сеанс окончен!

– Ты знаешь его – Лабиринт? Он похож на яблоко. Огромное, спелое, яркое… Изъеденное червями изнутри. Бесконечно количество ходов, но, когда слишком долго блуждаешь по ним, постепенно понимаешь, что выход можно найти к каждому.

– Я вызываю охрану.

– Всё, всё… Ухожу. В снах нет ничего страшного, так ведь? Бояться надо пробуждения.

The Endless May

Сегодня М одна, совсем одна в этом чёртовом городе. Всеми отвергнутая, никому не нужная… Злая.

Злость помогает выживать и не опускать руки. Уж лучше злость, чем уныние.

На «Бродвее» не протолкнуться – денёк по-летнему жаркий – и конкуренты тоже не дремлют. Сан Саныч занял свою «самую проходную» лавочку рядом с бронзовым дядей Стёпой – по бокам натужно хрипящие колонки, в руках караоке-микрофон. Поёт старикан отвратно, но берёт шармом солидного возраста: в широкополой соломенной шляпе у ног Сан Саныча, помимо куска тротуарной плитки, М замечает несколько смятых купюр.

Напротив ТЦ два панка с грязными патлами воют про переломленный у границы ключ. Сразу за аркой художников – деваха с синтезатором. Какая-то классика? Да кому она тут нужна?! Интересно будет посмотреть на тебя, подруга, если пойдёт дождь!

М перебегает дорогу. Чехол с гитарой уже оттягивает плечо, но здесь тоже ловить нечего. Под рахитичными ветками цветущего каштана школота целой бандой играют КиШа. Две гитары, бас, даже скрипка… Круто играют – действительно конкуренты!

А дальше уже спуск к набережной. Уже тянет весенней прелью от непрогретой воды. И неожиданно промозглый ветер заставляет поёжиться, отступить.

М ныряет в прогал между двумя кафешками и… будто проваливается в другой мир. Угрюмые двухэтажные здания, прошлого, а может и позапрошлого столетия, тяжелые балконы, пожелтевшая лепнина. Зелёные щупальца плюща, расползшиеся по фасадам и выгрызающие с фронтонов рыхлую штукатурку.

М была уверена, что облазила в «старом городе» каждый двор и вот, пожалуйста! Что за улица? Даже табличек с названием нигде не видно.

Под подошвами неприятно скрипит перхоть дряхлых домов, поникшие чёрные фонари похожи на сгоревшие спички. И воздух какой-то густой, тягучий – не продохнёшь. Но тут тоже есть люди и не меньше чем на «Бродвее». Деловые, спешащие, угрюмые. И бродяги с пустыми глазами. И туристы, потерянно блуждающие среди обветшавших памятников архитектуры. Да и пофиг – зато конкурентов нет.

М занимает свободную лавочку, разгоняя стайку обосновавшихся там голубей. Птицы тяжело бьют крыльями, но отлетают едва ли на метр. Недовольно косятся оранжевыми бусинками глаз.

У лавочки тяжелое кованное основание, позеленевшее от времени, и едва не рассыпающиеся в труху деревяшки перекладин. Зато антураж!

М поправляет за ухо отрастающую бледно-голубую прядь, достаёт из чехла гитару медленно перебирает струны, подтягивает третий и пятый колки.

Пофиг. Всё можно пережить, если подобрать правильную песню. Для начала выдать базу? Цой? Григорян? Маленькая девочка со взглядом волчицы…

Пальцы не хотят слушаться. Am, D, фа мажор… Чёртовы пальцы! М выворачивает левую руку и показывает сама себе фак.

– Сам пошёл, – говорит она среднему пальцу. – Ладно, давай, ты способен на большее! Мы способны.

В тени неработающего фонтана растянулась косматая псина, смотрит не мигая, вывалив из пасти розовый язык. Мимо снуют люди. Некоторые оборачиваются, задерживаются на минуту другую. На всякий случай, М кладёт в открытый чехол табличку с номером телефона для денежных переводов. Не хочется, конечно, чтоб тебе потом звонили всякие уроды, но сейчас мало кто носит наличку в кармане.

Да, давно она не играла совсем одна – даже Макс кинул. И упёрлось же его матушке на дачу ехать!

Пальцы размялись. М бьёт по струнам, уже почти не глядя на гриф. Напротив, у темного зёва осыпающегося подъезда мнётся какой-то скуф: короткая стрижка ёжиком, футболка с мордой питбуля, растекшейся по надутому животу, в руках бутылка пива. Глаза слегка осоловелые, но взгляд – хищный, голодный – буравит физиономию Джона Купера на её футболке.

– I hate what I’ve become. The nightmare’s just begun… – поёт М бешено колотя по струнам.

Да сейчас бы не помешала поддержка. Чёртовы предатели! Одни предатели…

Скуф ставит пустую бутылку на бордюр, делает неуклюжий шаг, второй. Он всё ещё смотрит только на неё. Он идёт к ней.

– I must confess that I feel like a monster!

Интересно, если подорваться прямо сейчас, она успеет слинять? А впрочем, что он ей сделает средь бела дня в таком людном месте? Начнёт приставать? Расскажет, как он в молодости кадрил девчонок, играя во дворе блатные хиты на три аккорда? Попросит гитару, чтоб показать класс? Да бросьте! Если что, всегда можно позвать на помощь.

М оглядывается по сторонам и палец соскакивает со струны выдавая жуткую «коричневую» ноту. Улица пуста, даже собаки исчезли. Только пыльные окна древних домов пялятся друг на друга, совершенно безразличные ко всему. И небо такое тёмное, тяжёлое – вот-вот рухнет на голову. Сколько же она тут сидит? Куда теперь деваться?

Скуф совсем рядом. Улыбается приторно, уже хочет что-то сказать, но вдруг спотыкается, едва не растянувшись на брусчатке. Матерится сквозь зубы, поднимает взгляд и… застывает.

Струны дребезжат под пальцами. Чёртовы пальцы! Стрём – думает М, – какой же…

– Стрём, – раздаётся у неё над самым плечом.

Запоздало хлопают птичьи крылья. М дёргается, выворачивая шею – там, где секунду назад лениво топтались голуби, теперь стоит… кто? Словно пытаясь облегчить ей задачу, незнакомец делает шаг вперёд и заглядывает в пустой чехол.

– О-о-о, не густо… – голос у него хриплый, негромкий, с каким-то болезненным присвистом. Плотная косуха застёгнута под самое горло, воротник поднят, руки в карманах. В такую-то жару!

– … этак ты даже трамвай не отобьёшь.

– Разберусь! – злится М. – Не нравится – топай мимо!

А сама косится на скуфа, который уставился в одну точку, будто и не замечает её больше. Да что ж за день-то такой! Фрики, один за другим!

– Нравится, – поспешно возражает фрик в косухе, с явным усилием выталкивая из себя слова, – конечно, нравится. Вот только…

Боится обидеть? Или делает вид, что боится? Этот тоже взрослый, хоть и косит под нефора. Рваные пряди «мышиных» волос торчат из-под кепки. Жаль только лица не рассмотреть – небо над самым горизонтом опалено кислотно-оранжевым заревом и лучи, стекающие со старых крыш, бьют по глазам, оттеняя контур крупной головы.

– Твои пальцы… – в хриплом полушёпоте проскальзывают царапающие – словно гвоздём по стеклу – высокие нотки. – Разве можно играть такими пальцами?

Пальцы, пальцы… Чёртовы пальцы!

– Я тут с парнем, – чеканит М, – он пошёл купить воды, но сейчас вернётся и…

Незнакомец склоняет голову к плечу – так резко, будто она вдруг падает на подломившейся шее.

– Врёшь, – заявляет бесцеремонно, и тут же почти восклицает, странно, как-то на вдохе. – Отпусти их!

Надо бы послать его куда подальше, но М лишь бестолково хлопает глазами, как какая-нибудь малолетка и спрашивает тихо:

– Кого?

– Пальцы! Отпусти их. Искусство требует жертв!

Говорит прямо как препод из музыкалки!

– Некоторые люди отказываются признавать, что давно достигли своего потолка, всё пытаются за кем-то угнаться. А физиология… Против физиологии не попрёшь. Иногда лучше отпустить и сама не заметишь, как станет лучше… Согласна?

«Да что ты такое несёшь?!» – хочет сказать М.

– Наверное… – почему-то говорит она.

– Ну так попробуй!

Отчего-то и впрямь хочется попробовать, но М отмахивается от странного позыва как от бредового наваждения. Что, собственно, попробовать?! Ну уж нет! Она не будет играть по указке этого придурка!

– Тогда… разрешишь?

Он протягивает руку и их пальцы едва не соприкасаются на грифе.

М никогда бы не отдала свою гитару чужаку с улицы, но эти его пальцы – тонкие, неестественно длинные – больше походят на многосуставчатые конечности насекомого, а аромат его парфюма такой омерзительно приторный, что она инстинктивно отдёргивает руку.

Фрик, словно живую, прижимает к себе гитару. Проходится ладонью по изгибу деки. Нежно касается струн. С первых аккордов понятно – Nothing else matters.

Ну конечно! Ой, как неожиданно! Чем ещё удивишь? Smoke on the water? Звезда по имени Солнце? Ах, нет – American idiot!

Веселый поп-панк как-то незаметно перетекает в блюзовый шаффл, а потом вдруг срывается во что-то тяжёлое, минорное, с неровными размерами и странными гармониями.

Музыка обволакивает словно липкий дым сигарет на тёмной кухне. Впитывается в кожу пролитым пивом. Свербит в лёгких приторным вейповским дурманом. Но пальцы проклятого фрика скользят по грифу с такой лёгкостью, что М, заворожённая, не может оторвать от них взгляда. Они как будто живут собственной жизнью, а он даже не смотрит на них… Он смотрит…

М вздрагивает от тяжелого, прожигающего до нутра взгляда и невольно поднимает голову. Солнечные лучи сдвинулись, отступили и теперь у неё почти получается разглядеть его лицо – да что за херня с его лицом?! – иссиня-бледное, рыхлое, отёчное. Бескровные губы, скривившиеся в широкой ухмылке, едва заметно подрагивают, словно две скользких личинки. А его глаза… На мгновение их взгляды встречаются, и М кажется, что в его глазах вообще нет зрачков. Они похожи на варёные яйца, полностью белые, ничего не выражающие, едва не вываливающиеся из глазниц.

Это какая-то болезнь, просто болезнь – успокаивает себя М, сглатывая подкативший к горлу комок. Да, чувак, потаскала тебя жизнь!

Она поспешно опускает глаза, но он замечает её реакцию. Конечно, замечает, он же урод, а не дурак!

Музыка обрывается на противной отрывистой ноте. М изо всех сил пытается не смотреть на него, выискивая в растрескавшейся от времени брусчатке достаточно широкую щель, чтоб провалиться туда вместе с лавочкой. Но он вдруг и сам как-то стыдливо втягивает голову в плечи, пряча лицо за воротником и протягивает ей гитару.

– Кажется, тебе пора.

– Ага, – еле внятно выталкивает из себя М.

– Помни про пальцы, – он небрежно роняет что-то в чехол и в душном полушёпоте ей слышится усмешка. – Иногда, отпустив старое, можно получить гораздо больше.

С безотчётным отвращением М рассматривает жирные разводы на грифе любимой гитары, а когда поднимает голову вновь, замечает лишь мужика с питбулем на футболке. Скуф растерянно озирается по сторонам, на раскрасневшемся лице – тупая улыбка. Он будто силится вспомнить, куда и зачем шёл и пока не вспомнил, М подрывается, на ходу запихивая гитару в чехол.

Голуби в панике разлетаются из-под ног. Разве они там были? На углу она чуть не сшибает уткнувшегося в телефон очкарика. Улица снова жива! Снова полно людей вокруг и небо, хоть и заметно потускневшее, кажется прозрачнее и светлей.

Теперь только бы добраться до дома… живой!

***

– Майка, ты чего весь день в онлайн не вылазишь?!

– Ксю, я же просила… – М откидывается на подушку, рассматривает на свет остатки крепкого крафтового, плещущиеся на дне бутылки. Пыльный, молочного цвета плафон, отражаясь в тёмном стекле, кажется распухшей, мертвенно-бледной рожей.

– А как мне ещё тебя называть? – ёрничает ЛП через динамик смартфона. – Майка ты и есть! Новость слышала?

Ноздри щекочет терпкий кофейный аромат с нотками корицы.

– Ка-а-к-у-ую? – флегматично растягивая гласные спрашивает М. Отчего-то привычный запах кажется ей тошнотворно-приторным, въедливым.

– Ты пьяная что ли?

– Нет, – не сомневаясь ни секунды отрезает М, но язык предательски заплетается.

– Ой, не ври лучшей подруге! В одну бухаешь? Что-то случилось?

– Да нет же! Всё нормально!

– А то я могу и приехать…

– Новость, – М свешивает затёкшие ноги с кровати.

– Чего?

– Ты хотела рассказать новость.

– Ааа! – Ксю тушуется, будто подбирая слова, но тут же забивает на деликатность и выпаливает. – Твои завтра в Подвале выступают!

М вливает в себя остатки пива и отправляет бутылку на пол, в рядок к трём уже опустошённым её близняшкам. Старый хозяйкин палас наверняка впитает в себя едкий запах, да ну и хрен с ним!

– Ну и хрен с ним! – повторяет в трубку М.

– Серьёзно?! Тебе пофиг?!

– Да пусть подавятся… Они уже не мои.

Или всё-таки открыть окно, проветрить?

– А я бы пошла и разнесла там всё!

– Долбанутая…

– Хах! Сама такая! Ну правда, ты же не будешь унывать по этому поводу?

«Я никогда не унываю – думает М, – я только злюсь!»

– Да и было бы из-за чего, – не даёт ответить Ксю. – Ты деваха талантливая, сколотишь себе новый бэнд!

– Ага… – соглашается М, а сама вспоминает пергаментные пальцы, скользящие по грифу её гитары. Не пальцы – серые паучьи лапы, оставляющие жирные разводы на лакированной древесине.

Нет, окно сегодня открывать она не будет.

– А этот Лёха, пигмей недоделанный…

– Ксю, ну хватит… Я же говорю: прожито, движемся дальше…

– Окай, окай… – спохватывается подруга. – Слушай, а может вправду нажрёмся, а?

– Ты знаешь… – М относит трубку от уха, смотрит на время. Полдесятого.

На мгновение ей действительно хочется, чтоб подруга приехала, рассказать ей всё… Даже не про фрика из «старого города», из-за которого она чуть кирпичный заводик не открыла, а вообще… Поговорить о жизни. Что мол, как-то всё навалилось. Что Макс, мать его, повёз на дачу мать его! И вообще это ей, Ксю, всё равно, потому что она местная. А у М счёт пошёл на дни. Скоро шарага, с гордым званием колледжа, выпнет её под зад коленом с синим троечным дипломом в руках и… что? Она даже эту однушку не потянет, работая по специальности! Предки денежный поток перекроют, а Макс… Нет, он, конечно, хороший, но не масик, к тому же и сам «понаехавший»… Так что, возвращаться в родную мухосрань, раз за долгих четыре года так и не смогла ничего добиться?! А как же все мечты о многотысячных залах, о фанатах, готовых душу продать, лишь бы коснуться кончиков её пальцев… Её чёртовых пальцев!

– … я что-то устала, – говорит М в трубку, – зайдёшь за мной завтра утром?

Распрощавшись с подругой, она бросает телефон на кровать и тянется за гитарой. ДРУГОЙ гитарой.

ТА гитара до сих пор сиротливо стоит у стенки в прихожей, как прокажённая в карантине. Одна только мысль о том, чтобы снова прикоснуться к ней, хотя бы вытащить из чехла, вызывает… нет, не страх, скорее омерзение. ЭТА – тяжёлая, чёрная как ночь, электруха.

У М есть полчаса, чуть меньше. Или чуть больше, пока соседи не начнут колотить в стенку. А значит…

I don't wanna live, I don't wanna breathe…

Через портативный комбик со встроенными динамиками звучит конечно так себе. Да и пальцы уже не слушаются… Отпусти их…

Хриплый шёпот засел в ушах, впитался в кожу вместе с запахом. Фрик как будто даже не дышал, втягивал воздух только когда говорил! Стрёмный фрик с лицом покойника, оттаявшего после зимы.

А ведь ещё зимой у М была своя группа. В барах под их каверы отрывалось человек пятнадцать, да и те – знакомые и знакомые знакомых. Но, хотя бы было ощущение, что они на верном пути. У неё было. А потом появился этот Лёха.

Струны выскальзывают из-под пальцев, издеваются над ней, живые, непослушные. Она старается не смотреть на них, она изо всех сил пытается выгрести соло из Raining Blood.

Лёха справлялся не глядя. Лёха был почти так же хорош, как этот урод с безымянной улицы. И это она сама нашла Лёху – случайно пересеклись на занятиях по вокалу. На вид – типичный хипстер с уложенной маслом бородой и выбритыми висками, на пару лет её старше, и всего на пару сантиметров выше.

Стук-стук – пробивается через завывания гитары, где-то на самой границы слышимости.

Нет, никакой искры между ними не вспыхнуло – только деловые отношения. Хотя, он, кажется, был бы не прочь, он вообще не пропускал ни одной тянки. Просто М пока не хватало мастерства вывозить и соло, и вокал. Хотелось сосредоточиться на чём-то одном.

Стук-стук!

А Лёха пел, неплохо пел. Лучше, чем она. И играл. И работать успевал. В каком-то сетевом магазине. Временно, конечно временно, а как же ещё?! Все так рассуждают, пока рутина не затянет с головой, а насущный вопрос выживания не заставит отвернуться от мечты. Но у Лёхи амбиций было не меньше, чем у неё самой, просто всё никак не получалось найти подходящую команду.

– А почему Endless May? – спросил он в тот день, и М польстило то, с каким неподдельным интересом сверкали его глаза.

– Мэй – это я. По паспорту – Майя. Для друзей просто М. Это – мой Бесконечный Май…

Стук-стук!

Да чтоб вы сдохли! Неужели уже десять?!

Скры-ы-ы-ы-ы! На этот раз сильно, будто гвоздём по деревяшке.

М откладывает гитару и вместе с музыкой тут же стихает скрежет. Переходит в едва различимый шорох. Нет, не за стеной. И не снизу. Откуда тогда?

М сползает с кровати, тут же цепляется за шкаф. А кто говорил, что вращение Земли невозможно почувствовать? Уж вращение отдельно взятой комнаты точно можно!

Нога задевает что-то холодное – пустые бутылки с приглушенным звоном раскатываются в разные стороны.

Проклиная себя М, застывает на месте, проваливается в постепенно накатывающую тишину.

Ш-ш-ш-ш…

Кажется звук из прихожей. Как будто кто-то трётся у входа… Лишь бы только с той стороны!

Пьяно улыбаясь, М представляет как утром соседи обнаружат жирные разводы на распахнутой двери её квартиры. И остывшее тело внутри.

Фрик вполне мог выследить её. Знал ведь откуда-то, что она приехала на трамвае! Или догадался? На чём ещё можно приехать в «старый город»?

В памяти всплывает упавшая на плечо голова в грязной кепке, и сейчас М почти уверена, что слышала хруст позвонков. Но отчего-то ей совершенно нестрашно. Сейчас она даже немного завидует стрёмному. Разве важно, как ты выглядишь, если умеешь так играть?!

Нет, не хорошо так думать. Он, конечно, болен. М не хотела бы меняться с ним местами и всё-таки – такой талант! Да она бы руку на отсечение отдала… Улыбка расползается шире – дура, чем бы ты тогда играла?! Искусство требует жертв, ага!

Ш-ш-ш-шр…

На цыпочках М выходит в узкую прихожую. Смотрит на дверь, на брошенные у порога кеды, чьи выпуклые носы так похожи на белые, лишенные зрачков глаза. Ещё пара шагов, только тихо. Она только глянет в глазок…

– Блин, да что я такое творю? – одними губами спрашивает М, встретившись взглядом со своим отражением в зеркале.

– Бухлишко притупило твой инстинкт самосохранения, – циничным голосом разума отвечает ей отражение.

Подводка поплыла чёрными кляксами под воспалёнными глазами. Растрёпанные волосы – а ведь раньше ей нравился этот цвет – торчат пучками блеклой плесени, чуть потемневшей у корней. Словно это М оттаяла после зимы. Фу!

Всё правильно, на одной девчачьей внешности далёко не уедешь, даже если она есть, эта внешность… А тут – суповой набор, да и только.

– Мы решили, что ты нам не подходишь, – сказал ей Лёха, спустя всего два месяца после их знакомства. – Только без обид, это решение группы, а не моя прихоть.

Разговоры с группой ни к чему ни привели. Ей долго затирали, что их достала её постоянная рефлексия. Что устали топтаться на месте и что каверы сейчас никому не нужны, а у Лёхи есть свой материал. Да и вообще стрижка под мальчика – полный стрём! Ладно бы хоть играла не так посредственно…

Они хотели, чтоб у них был взрослый мужской коллектив… Педики!

Ш-ш-ш-шр!

М шарахается в сторону, прижимается лопатками к стене. Звук исходит не из-за двери! Он прямо у её ног! Что-то шевелится под чёрной тканью гитарного чехла! ТОЙ САМОЙ гитары! Что-то тихонько скребёт по деке! Какое-то насекомое? Мышь? Змея?

М аккуратно расстёгивает молнию, за верхний порожек тянет на свет гитару. Струны вздрагивают в её трясущейся руке будто сами собой и шевеление в чехле становится сильнее.

Чувствуя, что сходит с ума прямо здесь и сейчас, М смотрит на длинный заскорузлый палец, лежащий на самом дне. У пальца четыре фаланги и чёрный чуть заострённый ноготь, больше смахивающий на коготь. Его плоть абсолютно точно мертва, прямо-таки источает запах тлена, такой приторный, такой въедливый… с лёгкими нотками корицы. И всё-таки он шевелится, пока ещё слабо и неуверенно, прощупывая пространство вокруг себя.

М медленно сползает по стеночке. Гитара тренькает в её руке и палец выгибается, белёсым могильным червём выглядывая из скомканного чехла как из сброшенного кокона.

Тогда М перехватывает гитару поудобней и берёт несколько аккордов. Палец яростно дёргается и извивается, повторяя её движения. М наигрывает простенькое соло, наблюдая за «танцем» отрезанной – оторванной? отвалившейся? – конечности и вспоминает как такие же пальцы бегали по грифу, какую музыку они творили… А потом до неё, наконец, доходит…

На что ты там готова, девочка?!

Отбросив гитару в сторону, М кидается к комоду, шарит в верхнем ящике. Ложки для обуви, связка запасных ключей, россыпь батареек. Да где же?! А, вот она, заветная коробочка – нитки, иголки...

Теперь на кухню – выбрать нож побольше. А ещё разделочную доску. Только бы не замарать ничего, а то хозяйка сожрёт с потрохами…

Вот только… Чёрт, какой же?!

М снова выскакивает в прихожую, заглядывает в чехол. Ага! Только бы не упустить свой шанс, не дать ему развеяться пьяной фантазией.

Эти козлы даже не соизволили поменять название! Конечно, ведь у Endless May уже была хоть какая-то фанатская база. Была группа в ВК с парой сотен подписчиков. А что она, будет судиться? Она разве что-то патентовала?

Это была её группа!

М выворачивает руку, показывает себе фак. Разглядывает несколько долгих секунд. Потом пристраивает его прямо на край комода и говорит:

– Сам пошёл!

***

Лёха, Лёха, Лёха… Где же ты, мелкий кусок дерьма?

На экране смартфона остаются бурые разводы. В длинном списке контактов, наконец-то, отыскивается нужный номер.

Так, теперь только решить, что бы такого сказать. Может сыграть ему? Ха! Raining Blood для М теперь плёвое дело! И не только! Ещё каких-то полчаса назад она с лёгкостью выгребала Highway Star и Stairway to Heaven, All Along the Watchtower и November Rain, One и Domination… Пока соседи не начали ломиться в дверь. Но ей этого мало!

Ну привет! Нет, не пьяная! Сколько времени? Если честно – не в курсе. Да и какая разница?

Вот козлина, он ещё смеет её попрекать. От злости пальцы сводит судорогой, болезненный нервный импульс прошивает до плеча, отдаётся в шею. М машинально подносит ладонь к лицу: средней палец длиннее остальных чуть ли не вдвое. Такой уродливый. Из-под неумелых стежков обычной швейной ниткой ещё сочится желтоватая сукровица. Но это ничего. Внешность – не главное. Победителей ведь не судят. Искусство требует жертв! Глупая, такая глупая! Она просто не знала, какие жертвы нужны, иначе давно бы уже…

Ну ладно. Ему, конечно, не нужна её музыка. А она? Он ведь хотел её, М видела это по глазам. А сейчас хочет? Да, у неё есть парень. Но Макс на даче и вернётся только завтра. Они всё успеют. Просто… так одиноко.

Да, без обид. Конечно, без обид. Возьмёшь вина? Ой, нет, лучше пива. Не стоит повышать градус…

Мужики так предсказуемы!

Поторопись, милый! Чмоки-чмоки!

Конечно, он поторопится. Раскошелится на такси. Теперь главное успеть подготовится. Сколько у неё осталось? Минут двадцать? Тридцать? А надо ещё оттереть комод. Где тряпка? Фак! А когда она успела наследить в сортире?!

Стучит? Уже стучит! Как быстро... А впрочем – вовремя. Пусть заходит – дверь она оставила открытой. Ага! Осторожные шаги в прихожей. Зовёт по имени! Что за люди, просила же…

Лохушка – не успела толком привести себя в порядок. А может так даже лучше? Пьяная, растрёпанная, уязвимая – разве их это не заводит?

Хорошо хоть переодеться успела. А про нож не забыла? Главное теперь не тупить. Делать всё быстро, чтоб у него не осталось времени подумать головой. Выглянуть, поманить, как какая-нибудь гейша… Гейша-ниндзя-убийца! Ахах!

Что у неё в ухе? Пирсинг, конечно! Сейчас такие штучки очень модные. Ну хватит вопросов…

Она прижимает средний палец к его губам. Втаскивает в санузел, толкает на унитаз и усаживается сверху. За бачком явственно звякает, но Лёхе сейчас не до таких мелочей.

Да, всё должно было произойти не так, но на репетиции нет времени. Импровизация – наше всё.

Их губы соприкасаются, а когда его язык оказывается у неё во рту, она впивается в него зубами и медленно отводит голову, вытягивая наружу. Лёха отчаянно сучит ногами, мычит, растерянно и даже как-то обиженно. Лезвие ножа блестит перед глазами. Он так и не понял? Ей нужно больше!

***

– Майка! – Ксю неуверенно переступает порог, разувается, поправляет съехавшую с плеча сумочку. – Чего дверь не заперта?

Тревожный полумрак колышется по углам. Воздух – влажный, тяжелый – оставляет на языке железистый привкус.

– Тебя проветривать не учили?!

Дверь в туалет слегка приоткрыта, но свет не горит. И всё-таки почти физически ощущается чьё-то присутствие. По коже пробегает колючий озноб.

– Это что, пранк какой-то? – Ксю заглядывает на кухню. – А чего так темно?!

Тусклый солнечный луч пробивается сквозь щель в плотно задёрнутых занавесках и на просвет видны медленно кружащиеся в воздухе пылинки. А потом Ксю видит её.

– Майка… Ты что… Что у тебя…

Но слова застревают в глотке, едва глаза окончательно привыкают к скудному освещению.

На М любимый топ с черепушкой, короткая клетчатая юбка и колготки в крупную сетку. На опухшей мордашке боевой раскрас. А впрочем, нет, это не помада! На губах запеклась ржавая корка. Туш размазана по всему лицу. Только белки глаз сверкают, как у негра в темноте.

– Майка… – снова бессмысленно выдыхает Ксю. Делает шаг и носок тут же пропитывается холодным и липким. Тёмная лужа растеклась по полу бесформенной кляксой. Так бывает, когда размораживают холодильник… из которого забыли вытащить сырое мясо.

Приторный аромат забивает ноздри, въедается в одежду.

– Да что за фигня! Майка!

Взгляд у М потерянный, она силится что-то сказать, но выходит лишь несуразное мычание.

– У-у-б-ж…

Рот искажается гримасой. Что-то с ней не так, очень сильно не так. Да и не только с ней. Крохотная однушка, утонувшая в затхлом сумраке, теряет свои очертания. Границы размываются, пространства кажутся больше.

Ксю словно оказалась в заброшенном храме, куда веками не ступала нога человека и больше уже никогда не ступит. И это ощущение собственной уникальности пугает и завораживает. Каким-то внутренним чутьём она понимает, что надо срочно отсюда валить, но не может заставить себя повернуться к подруге спиной и всё смотрит… На обезображенное лицо, на замотанную бурым тряпьём левую руку, на швейную иглу, продетую через хрящ уха, с намотанной вокруг нитью.

– Это что? Это… ты… сама? – шипит Ксю, бешено вращая глазами, шаг за шагом, отступая в прихожую. Но прихожей больше нет, остался только лабиринт из бесконечных коридоров, не имеющий ни входа, ни выхода. И кажется повысь она голос, и слова её тысячелетиями будут носиться внутри, отражаясь от стен гулким эхом.

– У-у-б-е-жал…

Между лопаток больно бьёт дверь туалета и со скрипом распахивается настежь. От неожиданности Ксю вскрикивает и резко оборачивается.

Нет, никакой это не храм, скорее гробница. И в крохотной нише этого каменного склепа, окутанный тенями, словно забытый идол, сидит он.

Ксю не выдерживает – бьёт кулачком по выключателю и тут же зажимает ладонью рот.

Его лицо – осклизлая вязкая масса, с чёрным провалом неестественно пустого рта. Вместо пальцев несуразные обрубки… Но она узнает его!

Новый крик так и не успевает вырваться из глотки. Тело выгибается в мучительной судороге, перед глазами плывёт. Ксю успевает отвернуться, упереться руками в стены, а потом её выворачивает и остатки непереваренного завтрака заливают старенький линолеум.

М упирается затылком в стену и закатывается булькающим хохотом. Предатели, одни предатели! Разве её жертва была недостаточной? Почему этот чёртов палец снова сбежал от неё? С какой стати не слушаются Лёхины? Почему его язык у неё во рту еле ворочается? Он почернел и распух, стал похож на варёную сардельку… Наверное, надо было шить другими нитками…

Ксю видит её язык и сгибается в новом приступе.

А за окном подходит к концу бесконечный май.

Без пяти три

– Сестра!

Бывает, просыпаешься от жуткого ночного кошмара и кажется: какая-то часть тебя осталась там навсегда. Понимаешь, что в безопасности, что не надо больше бежать или прятаться, и всё равно боишься. Думаешь: а что может произойти, если я снова закрою глаза?

– Сестра-а-а!

Протяжный вопль выдирает из тенёт небытия и первое, что я ощущаю – резкий запах фекалий. Потом появляются звуки. Кто-то тяжело и глухо бьётся пойманной в сеть рыбиной. Надрывный скрежет металла въедается под кожу, выкручивает нервы в зубах, заставляет втянуть голову в плечи. Открывать глаза не хочется – я боюсь того, что могу увидеть.

– Сестра-а-а! – требовательно взывает кто-то совсем рядом. – Этот… Он… Обосрался!

На всякий случай прислушиваюсь к собственному телу – вдруг конфуз случился со мной. Нет, мне сухо и тепло под колючим одеялом. Ничто не сковывает движений и это уже счастье. Посмотреть, что ли?

Любопытство исследователя подстегивает, и я открываю один глаз. Потом второй.

Вдоль серой стены выстроились железные койки – шесть или семь. С моей стороны, наверное, столько же. И все заняты.

Палата – узкий прямоугольник. Два окна с решетками. На полу в конусе лунного света дергаются ветвистые тени, складываются в причудливые письмена. На мгновение мне даже кажется, что я могу прочесть их, но сейчас не до этого.

Прямо напротив меня бьётся в судорогах человек, выгибается под немыслимыми углами. Это под ним скрежещет кровать, лязгая ножками о кафель. И почти так же громко скрежещут его зубы.

Человек на вязках, иначе давно бы рухнул на пол. Взбитая комом простыня источает едкий запах. На пижамных штанах расплылось тёмное пятно.

Рядом – другой. Раскачивается на своей кровати, подобрав под себя ноги – взад-вперёд, взад-вперёд. Будто маленький бандерлог, завороженный танцем удава, он с трепетом и ненавистью взирает на агонизирующего соседа и вопит во всё горло:

– Сестра-а-а!

За стеной слышатся шаги. Резко распахивается дверь, белая, с рваной раной в том месте, где у дверей обычно бывают ручки. Как-то нехотя загорается тусклая лампа над самым проёмом. На пороге появляется детина в бирюзовых штанах и рубашке, в такой же шапочке на голове. Обводит палату бычьим взглядом. Столкнувшись с этим взглядом, «бандерлог» затихает и медленно сползает под одеяло – с головой, как моллюск в раковину. Как будто это может его спасти.

Остальные спят. Делают вид что спят. Некоторые ворочаются, ворчат неразборчиво, но коек не покидают.

За детиной протискивается сестра – такая же крупная, с крепкими руками, с грубым одутловатым лицом. Только растрепавшийся пучок обесцвеченных волос, торчащий из-под шапочки, и белый замасленный халат выдают в ней женщину. В руке уже заряженный шприц с серебристой иглой.

Оба действуют чётко и быстро. Каждое движение выверено, доведено до автоматизма. Больного, не переворачивая, вжимают в кровать, брезгливо сдергивают штаны и вонзают иглу в серое бедро. Потом стоят и смотрят на медленно затихающее тело, неподвижные, как два бесформенных голема.

Они даже не потрудились снова одеть ему штаны – за мясистыми спинами я вижу тощие голые ноги, и тёмное пятно повыше. Какая мерзость! Какой стыд!

К счастью, больному это абсолютно всё равно. Только «бандерлог» начинает жалобно скулить, стреляя блестящими глазками из-под одеяла. Он уже понял, что никто не будет убирать за буйным, уж до утра-то точно. И ещё – что для этих палачей он куда больший нарушитель порядка, чем припадочный.

Бирюзовый тут же «оживает», с показной неспешностью обходит кровать. Словно вспомнил вдруг о каком-то дельце, не очень важном, но раз уж всё равно оказался тут…

«Бандерлог» сучит ногами, скулёж перерастает в вой.

Сестра разворачивается к двери. Надо бы закрыть глаза, притвориться спящим, но проклятое любопытство терзает мой мозг. В её взгляде я замечаю почти материнскую нежность и снисхождение к напарнику, мол, пусть потешится детинушка.

Бирюзовый бьёт прямо в одеяло, особо не разбираясь. Долго бьёт, монотонно. Вроде, как и не стараясь особо. Словно старый механизм, выполняющий заданные действия, пока не кончится завод. Удары глухие, с легким металлическим призвоном кровати. «Бандерлог» сипит, дышит натужно, всасывая с воздухом едкую вонь, но не кричит и больше уже не воет.

– Сестра! – полушёпотом зову я. Безрассудно, но я просто не могу не попытаться. – Сестричка, милая…

Она вздрагивает. Смотрит с тупым недоумением, с некоторым испугом даже, словно вообще не ожидала найти кого-то в моей кровати. Пухлые, густо покрытые алой помадой губы растягиваются в растерянную улыбку.

– Только один вопрос… – тороплюсь я. Весь дрожу от волнения. Только бы не успела сообразить, придумать логическое объяснение. Лишь бы ответила на импульсе, не задумываясь.

– Где я?

Сестра насмешливо фыркает.

– Нет, нет, нет… – мысленно проклинаю себя за косноязычье. Мысли путаются в голове. – Не это место… Какой год? Месяц? Город? Страна, в конце концов?!

Улыбка становится всё шире. Она силится вспомнить хоть что-то: диагноз, имя, дату поступления…

Тем временем, бирюзовый уже потерял интерес к «бандерлогу» и движется в мою сторону. Меж приоткрытых губ блестит ниточка слюны, взгляд тяжёлый – из-под бровей, но злобы во взгляде нет. Пустое безразличие.

Мне становится смешно. Тело непроизвольно сжимается в комок, готовое к тому, что сейчас его превратят в фарш, но смех вырывается наружу. Я хохочу в голос. Бейте! Бейте хоть всю ночь, пока за окнами не забрезжит рассвет… Только дайте увидеть новый день! Или убейте вовсе!

– Брось ты, – тормозит бирюзового сестра. – Ночь ещё длинная. Силы побереги.

Похотливо косится, хлопает его по мясистому заду. Достает из нагрудного кармана ещё один шприц. Всё ещё пытается разглядеть хоть одну знакомую черту в моем лице. Кажется, ей даже жалко меня. Она думает, что оказывает мне услугу! «Нет, лучше бейте!» – стучит в голове мысль, но сказать я уже ничего не успеваю.

Дверь слегка приоткрыта. В больничном коридоре дергается причудливая тень – словно марионетка на тонких нитях. На круглых настенных часах застыли стрелки, непропорционально большие, будто оплавленные у кончиков. Без пяти минут три.

***

– Ты из рая? – причмокивая, спрашивает меня чёрт. – Я тебя здесь раньше не видел.

– Из рая? – изо всех сил выгибаю шею, чтобы хоть что-то рассмотреть. На этот раз на вязках я, но хоть не обгадился и на том спасибо.

Палата другая, хотя мало чем отличается от предыдущей. Меньше, разве что. И окно всего одно. И конуса света нет. Но я всё равно могу разглядеть достаточно – быть может сегодня особенно звёздная ночь?

– Оттуда, оттуда… – вздыхает чёрт. – Раньше-то на этом месте один блатной дозревал, мордастый такой… А теперь вот смотрю – товарищ из рая…

– Как это – дозревал? – пытаюсь собраться с мыслями. Кажется, в палате нас только двое. Неужели мне так несказанно повезло?! Неужели хоть кто-то станет со мной говорить?!

– А вот так! – хихикает чёрт. – Ему чирик пытались впаять, а он под дурочка закосил. Ещё строить тут всех пытался… Так из него за две недели овощ сделали…

Чёрт сидит по-турецки на соседней кровати. Сквозь ветхую ткань носка предательски просвечивает ноготь большого пальца. Бесцветные волосы повисли сосульками.

– А рай, это такое место, знаешь… ску-у-учное… – он перекатывает что-то во рту, со слюнявых губ свисает ниточка чайного пакетика. – Поэтому мне нужно заме-е-е-е-длиться, чтобы подольше оставаться тут.

Я ничего не знаю про его рай. Но я точно знаю, что он – чёрт. Таков местный жаргон. Грязный, небритый, вонючий – значит чёрт. Ворует или стучит, значит крыса. А ещё есть овощи, и блатные, и беляки, и чайки…

– Убивать нельзя, – совершенно обыденным тоном продолжает чёрт, – соответственно и мясо есть нельзя. И растения тоже… Без убийства мы никто, пыль космическая. Нет, нам просто необходимо убивать! Для самосознания. Для саморазвития. Хоть букашку, хоть мечту, хоть надежду, хоть мысль…

Мышцы его лица бесконтрольно сжимаются и подрагивают, будто кусок воска в руках невидимого глазу скульптора. Скрюченные пальцы отбивают ритм по спинке кровати.

– …хоть собственное Я… Нам надо жрать!

– Погоди, погоди, пожалуйста… – я дёргаюсь, пытаясь привстать на локтях, заглянуть ему в глаза, но ничего не выходит. Чёрт отворачивается к окну.

– Что там, дружище? Скажи, что ты видишь, – умоляю я. – Хоть что-то…

Почему он молчит? Разве ему трудно сказать? Что там, за окном? Деревья в тяжелом убранстве листвы или шапки снега на оледенелых ветвях? Может отражение звезд в чёрных лужах? Я так давно всего этого не видел!

– Те-е-ени-и-и, – медленно растягивая звуки изрекает чёрт. – Мы все. Лишь те-е-ени-и-и на стенах пещеры.

– Да будь ты проклят! – я снова дёргаюсь и ремни впиваются в запястья. – Развяжи меня! Дай посмотреть!

– В раю можно только спа-а-а-ать. Спа-а-ать и видеть сны. Мир полный убийств. Это и есть – жи-и-изнь! Жии-и-изнь эт-о-о-о со-о-о-он! Умираешь здесь – просыпаешься там. Снова засыпаешь – но-о-о-ва-а-ая жи-и-изнь…

– Скажи хотя бы какое сейчас время года…

Его плечи болезненно дергаются, то ли в судороге то ли в саркастической усмешке.

– Время – это иллюзия. Так же, как и материя. На самом деле есть только пусто-о-ота-а-а-а. И атомы всего сущего в этой пустоте, словно горсть песка, брошенная в океан…

Его начинает трясти, он больше не тянет слова, говорит быстро, захлёбываясь собственной речью.

– Истинную реальность не познать органами чувств! Но неосознанное тоже считается… Колодец бес… соз… созбес… жрательного…

У меня слёзы наворачиваются на глаза от отчаянья. Сейчас у него будет припадок, но нет, я не стану никого звать. Я не сдамся так просто. Буду грызть ремни зубами, если придётся…

– Т… ы… хо… хчешь… крсть… мъи… сны… – чёрт поворачивается ко мне.

Перед глазами всё плывёт – кажется, что лицо его вытянулось и заострилось, стало похоже на пёсью морду.

– ТЫ ХОЧЕШЬ УКРАСТЬ МОИ СНЫ?!

Грудь пронзает болезненный укол страха. Нет – дикого безумного ужаса. Ужас пропитывает меня насквозь, липкий и холодный, сочится из пор на коже.

Чёрт легко соскакивает с кровати, на полусогнутых приближается ко мне – горбатый, с повисшими едва не до колен, безвольными руками.

– Познание – это колодец, – его голос опускается до шёпота, хриплого, с некоторым даже рычанием, словно передо мной собака, нежелающая делиться своей костью.

– Колодец без дна. Бездна!

Я больше не вижу ни окна, ни серых стен – только антрацитовый блеск пустых, ничего не выражающих глаз под низкими надбровными дугами. А где-то в самой их глубине вспыхивают алые символы. Мог бы я прочесть их?

– Как глубоко ты уже погрузился?

Жаркое влажное дыхание обжигает мне лицо, слюна капает на шею.

– Ты видел Сияющие Воды? Видел прыгунов между мирами? Быть может, ты уже видел ЕЁ?! Отвечай же, или я откушу тебе нос!

– Кого? – я пытаюсь хоть как-то протянуть время.

– Ту, что правит в моём раю? Мать всех блудниц и презренных отродий… Королеву полчищ и сонмов…

Он раскрывает рот, так широко, что челюсть хрустит, как у змеи, и вытягивает наружу изжеванный пропитанный слюной комочек.

– Ты видишь письмена, начертанные ею?

Я стискиваю зубы до боли в дёснах, но твёрдые заскорузлые пальцы чёрта впиваются в мои щеки, против воли заставляя приоткрыть рот, проталкивают внутрь липкое, бесформенное…

– Чтобы прочесть их, ты должен заме-е-е-е-длиться…

По телу прокатываются мощные спазмы. У меня даже появляется слабая надежда, что я захлебнусь собственными рвотными массами и всё это закончится. Навсегда. Или хотя бы на какое-то время. Точно я знаю только одно: сейчас…

***

…без пяти минут три. Цифры кровавыми кляксами растекаются на циферблате электронных часов.

Я снова – всё ещё – на больничной койке. И снова на другой – об этом свидетельствуют боковые металлические рельсы кровати. Лампы дневного света создают сияющие нимбы над головами окруживших меня людей в белых халатах. Двое мужчин и женщина.

Губ не разомкнуть. Свет режет глаза – вижу, как в тумане. В руке торчит игла, трубка с внутривенной жидкостью уходит куда-то за голову. Что-то противно пищит над самым затылком. Меня всё ещё подташнивает и реакция замедленна.

– …датчики сработали, – быстро и как бы оправдываясь объясняет женщина. – Ну я скорей вам звонить. А потом смотрю, а он… он…

– Да не волнуйтесь вы так, милочка, – успокаивает её пухлый седоголовый врач. – Ну очнулся, с кем не бывает?

Он поправляет на носу очки в тонкой металлической оправе, косится на второго, длинного, холёного, с зализанными назад волосами.

– Сейчас всё поправим, верно ведь, коллега?

Коллега проходит мимо меня, скрывается где-то сзади, там, где пищит проклятый аппарат.

– Вы свободны, милочка, – благожелательным тоном командует седоголовый. Щелкает замок в двери, в коридоре слышны лёгкие удаляющиеся шаги.

– Это ж надо, как барахтается, – доктор смотрит прямо мне в глаза, но говорит не со мной. – После такой-то дозы…

Его улыбка как плавник акулы в мутной воде – не предвещает ничего хорошего.

– Может разум бедняги уцепился за что-то? Здесь, с этой стороны реальности. Что-то не отпускает его… – отвечает ему холёный.

– Вряд ли. Просто мозг безумца более гибок. Такие могут заплутать в Лабиринте даже наяву, или наоборот, настырно всякий раз находят выход… Ну что, увеличим ещё?

– Сколько, профессор? – лаконично спрашивает холёный.

Ну вот, сейчас закончится ещё один сон во сне. Ведь так всегда бывает с ночными кошмарами: страх и чувство беспомощности разрывают изнутри. Их нужно подавить, забыть, без всяких сожалений. Но что, если боль из осколков призрачных видений проникает в явь, смешивается с ней? Что если на протяжении всей жизни, многих жизней, ты блуждаешь в стенах безумного лабиринта мучений… Интересно, проснусь ли я когда-нибудь по-настоящему?

Свет меркнет, и тьма затягивает меня, медленно, словно болото.

– …как будто кто-то взял древнюю полость и построил вокруг неё бетонную скорлупу.

– Вы были там?

– Внутри? Нет, конечно!

– О, мы так непростительно ошибались, считая время бесконечной линейной величиной. Мы забываем, что видимая реальность – лишь тонкая плёнка на поверхности истинного бытия. Но стоит человеку возомнить себя богом…

Я уже не понимаю, случился ли новый переход, или я всё ещё с профессором и его зализанным коллегой. Тьма заполонила палату, выжгла мои глаза, стёрла мир вокруг. Остались только голоса.

– Врач должен смотреть на смирительную рубашку, как на страшилище!

Смеются.

– Да, батенька, это вам, знаете ли, не семейный патронаж, не чаепития с книжными чтениями…

Опять смеются. Один тоненько, с присвистом, другой – раскатистым басом. Нет, это не профессор. Это уже другие!

– Помните, как там у Макиавелли?

А это уже другие «другие».

– Люди всегда дурны, пока к добру их не принудит необходимость! И если мы – подобие Его… Что может принудить к добру всемогущее существо? Не навязываем ли мы ему качества, которые хотим в нём видеть? Если у Вселенной есть создатель, то он может оказаться таким же неидеальным, как и мы. Если существует хоть малейшая вероятность, значит так оно и есть – говорит наука. И что нас тогда ждёт?

Может эти голоса только в моей голове? Я уже не поспеваю за ними. Они всё говорят, говорят… И меняются, порой не успевая заканчивать фразы, так быстро будто само время поставили на перемотку. Мужские и женские, высокие и низкие, громкие и тихие. Меняются даже языки, на которых говорят!

– … толпа не в состоянии оторваться от иллюзий повседневного восприятия…

Кажется, сейчас это испанский. Учил ли я когда-нибудь испанский? А может это мой родной язык? Я не знаю, но я понимаю говорящих. Я словно губка впитываю информацию в первозданном её виде.

– Иллюзии и тени окружают нас на протяжении всей жизни, скрывают истинный мир, словно за вуалью. А реальность многослойна, и каждый ее слой одинаково реален для того, кто способен его воспринимать. Когда разум достигает определённого состояния, грань между действительным и мнимым истончается настолько, что сквозь нее начинают проступать иные формы существования. Привычные законы физики теряют свою власть, а предметы и явления могут проявлять неожиданные свойства. Но любые попытки намеренно нарушить эту грань человеком неподготовленным, поднять вуаль, если хотите, могут привести к необратимым последствиям.

Я проваливаюсь в пустоту, но у Колодца нет дна – я обречён падать вечно! Едва осознав это, я снов начинаю видеть. Не людей, не их лица, не стены палаты. Сначала только цвета – они перетекают друг в друга, от жёлто-алого до изумрудно-свинцового.

Я вижу сверкающие концентрические окружности, разбегающиеся от центра, как круги по воде. Круги догоняют друг друга, пересекаются, наслаиваются, плетут общий узор…

– Итак, какие аналогии тут корректней использовать? Лабиринт? Паутина? А в центре – паук? И если потянуть за правильную нить…

– О, та неведомая сущность, что, выражаясь вашими словами, мы «вытянули» не имеет ничего общего с пауком. Скорее мелкий паразит, каким-то образом зацепившийся за спящий разум. Не из реального мира и не из мира снов… Это существо откуда-то посередине. Не злая, просто хочет жить, как и все. Более того, я почти уверен, что существо это бесполое. Пациент сам привязал к нему женский образ. Но в одном вы правы, паутину должен был кто-то сплести. И кто-то должен дёргать за нити.

– Кентавр на собачьих лапах?

– Это вопрос интерпретаций. Мы пока не располагаем достаточным багажом данных. Мы подобны муравью, пытающемуся постичь природу океана. И всё-таки, в отношении этого существа, я бы как раз счёл женский род более предпочтительным…

Узоры во тьме переливаются, словно бензиновые разводы в грязной луже. Каждое кольцо – окно в другой мир, кальки с реальности. В одном я вижу иссохшее тело с трубками, прилепленными ко рту и многочисленными мониторами вокруг. В другом…

– …мы упустили прекрасную возможность из-за некомпетентности вашего сотрудника.

– Человеческая природа слаба. Да, специалист молодой, да повела себя непрофессионально, не удержалась от симпатии к подопечному.

– Если бы только удалось своевременно уговорить пациента на гипноз…

– Мы имеем то, что имеем, какой смысл рассуждать о том, чего у нас нет? А она… Она уже и так поплатилась за свою легкомысленность…

…я вижу её! Не наяву и не во сне – где-то между. Образ размыт, как будто черты нескольких женщин объединили в одной, и всё же… Кто она? Мы знакомы?

Она говорит, но не со мной, и кто-то другой отвечает ей. Я слышу их? Далекие голоса пробиваются из внешней тьмы.

– …реальности не расположены отдельно, а проникают друг в друга.

– И что, каждый раз новое место? Вы полагаете, мы встретимся с вами ещё?

– Надежда есть худшая из зол – она продлевает мучения. Судьба не даёт вторые шансы.

Мне хочется задержаться у этого окна, но меня уносит всё дальше и проклятых голосов становится всё больше. Ещё чуть-чуть и они сольются в монотонный белый шум.

– …шлифованный диск с зазубренными краями примерно пяти сантиметров в поперечнике.

– А материал?

– Похоже на дымчатый кварц, но подробному анализу мы не подвергали – побоялись повредить ещё не изученные нами свойства. Мы называем эти вещицы артефактами. Условно. Они как маяк для тех, кто приходит извне, кто обитает в пространствах между известными нам пространствами… Но многие из них уже среди нас, на протяжении веков, тысячелетий… Вселенные скользят и сближаются…

В мельтешащий перед глазами окнах-окружностях я вижу больничные палаты, тёмные камеры с окнами и без, серые стены и нависающие потолки, жёсткие железные стулья и прикрученные к полу кровати. Камеры сенсорной депривации.

– …с тех пор он находится в коме. Однако, тело не проявляет никаких признаков слабости. Сердце, лёгкие и головной мозг работают в полную силу. Он просто не способен проснуться, во всяком случае, на хоть сколько-нибудь значимый период времени.

Я вижу операционные столы, электроды, иглы, зажимы, жгуты, «утки», кюретки, ножи для колки льда…

– И вы всерьёз утверждаете, что бормотания этого бедолаги могут свести с ума?

– Поэтому мы ведём постоянную запись, а не дежурим у его кровати. На самом деле мы не знаем как это работает, но, как говорится, лучше перебдеть. Человеческий мозг — система уникальная и до конца непознанная, а феноменальная сила безумия лишь тому подтверждение. Каким только метаморфозам не подвержено порой сознание человека, случайно запутавшегося в лабиринте собственного разума.

Я вижу пациентов: выбритые головы с грубыми неровными швами, головы, замотанные бинтами, ничего не выражающие лица, беспрестанно бормочущие рты. Кто из них я?

– Нет, нож тут необходим! Без боли нет сознания!

А что вообще такое – Я? Что могло остаться от истинного, изначального меня, после всего через что мне пришлось пройти? Где держится это хрупкое Я? В теле? Какая глупость! Тело лишь инструмент, но что им руководит? Мозг? Все те миллиарды нейронов, составляющих его структуру? Они порождают мысли. Мысль это действие ума. Ум — это способность к мышлению, провоцируемая таким сложным инструментом, как мозг. Но мозг – обманщик, он часто скрывает истинную картину бытия. Для адекватной работы своих систем и просто для того, чтобы не свести самое себя с ума, мозг ежесекундно создаёт иллюзии – буквально дорисовывает нужную картинку мира.

– Проводник? Ну, думаю, можно назвать и так…

– Но в чём его уникальность?

– Такие как он были во все времена. Не думаю, что тут уместно говорить об уникальности. Скорее – удачное стечение обстоятельств… Удачное для нас.

Нет, Я – не мозг. Я – не мои мысли. Я – наблюдатель за мыслями.

– Инпут, Диана, Геката… Рея, обманувшая само Время… Тескатлипока с зеркалом вместо лица…

– Это всё она?

– Мы можем лишь предполагать. Так жаль, что приходится выбирать из двух зол, но времени у нас не остаётся. Тьма бурлит под город. Тьма под ногами людей и в их головах.

Они всё говорят про время, но что, если само это понятие – лишь очередной глобальный обман мыслящего инструмента. Что если все посылаемые мозгом сигналы – сплошная ложь? И кому вообще он посылает эти сигналы? Куда? Где я нахожусь?

– Наверняка известно только одно: спящий не должен замолчать!

Я просто сплю и вижу сон? Я безумец? Увяз, утонул в своём собственном разуме? Воображении? Нет, это не просто сон. Если сфера сна – тёмный бескрайний океан, то я на самом его дне, ещё глубже! Бездна! А может я вовсе умер и всё это – последние мгновения работы моего мозга, растянувшиеся в вечность?

– Это ведь такое дело, голубчик… Требует постоянного наблюдения.

Окна-окружности гаснут, и я чувствую, что заме-е-е-е-е-едляюсь. Темнота рассеивается – перед моими глазами стена в россыпи гнид и багряных разводах. Всё тело зудит, но возможности почесаться нет. Нет возможности даже пошевелиться, перевернуться на другой бок. Я спеленат по рукам и ногам. Из носа что-то торчит. Что-то прилеплено к щеке липкой лентой.

– Так сколько, профессор?

Да, сколько ещё будет продолжаться мой кошмар? Сколько ещё я буду бояться закрыть глаза?

Всякий раз будет происходить что-то, что заставит меня отключиться, а потом я снова очнусь в случайной стране, случайном городе, случайном веке, но всегда в психушке, хоть каком-то её подобии, и всегда без пяти три утра. Буду собирать разрозненные крупицы информации, оброненные местными обитателями, иногда на будто вовсе не принадлежащих этой планете языках.

Смогу ли я покончить с этим, пока не стало слишком поздно? Пока геометрия и сила притяжения ещё имеют хоть какое-то значение.

А может я – давно уже не я? Может в каждом из миров существует лишь частичка меня, копия? Или перемещается только моё сознание? Какая-то внетелесная сущность. Душа? Я не знаю. Я просто просыпаюсь, снова и снова, безумный пленник проклятой петли Мёбиуса. Я даже не помню собственного лица!

– Сколько-сколько? – удивляется кто-то за моей кроватью. – Да ведь это же верная…

– Гипогликемия и кома, не более того, – отвечают ему. – Мы его не убьём, уж будьте покойны. Нам просто нужно, чтобы он никогда не проснулся.

***

Капли воды гулко бьют в земляной пол, утоптанный до твёрдости камня. Вокруг моих босых ступней скопилась приличная лужа, но я не чувствую ни холода, ни сырости.

Кожа горит. По лодыжкам ползают белёсые черви, их лоснящиеся тела, утопают в чёрных трещинах гниющих ран, будто растворяются в моей плоти.

Мне тоже хочется раствориться. Пройти сквозь трещины пространства, исчезнуть как ископаемое, которое никогда не будет найдено под пластами иллюзорного времени.

За ржавой решёткой крадется тень в длинном подряснике, с вытянутой мордой. Тварь, словно пёс, идёт по моему следу, гонит по грязным подворотням человеческих страданий.

Я слышу крик, отчаянный, обречённый. Крик, разрывающий безумное сознание. Рождаться заново – печальная участь. Искать смерть, пытаться уснуть навсегда, сбежать из мира тягостных снов и воплощённых кошмаров, мира, которым грезил, в чёрную пустоту Ничего…

Это мой крик?

Напоминание из прошлого, отвращение к настоящему, страх перед будущим. Я кричу, чтобы убежать, но конца не существует. Тень и крик встречаются вместе. Это всего лишь отражение моего безумия. Я вижу, хотя я ослеплён. Высушенная собачья голова болтается на поясе у бедра.

– Читай, падаль! – хрипит пёс. – Должен читать!

Нет, я больше не боюсь закрыть глаза. Мне не сбежать от собственного страха и отчаянья. Я принимаю их как должное и картина реальности предстаёт пред очами, будто на рукописных страницах. Великая книга жизни раскрыта передо мной и тайны Вселенной ждут, пока я прочту их в узорах эфемерной реальности. Но прежде…

Надо попробовать начать с начала. Выход должен быть там же, где вход.

***

Без пяти три. Часы плавятся и стекают по стене жирной кляксой. Размытый коридор убегает в обе стороны бесконечно. Мимо проносятся бледные тени – говорят, смеются, страдают. Они живут, жили или будут жить, но они никак не могут мне помочь, даже если бы захотели. Они – лишь отголоски чужих времён и пространств, привязанные к собственным телам, а я уже давно не скован материальным. Материя – это только низкочастотные вибрации энергии.

– Мама! – кричит кто-то. – Не отдавай меня им!

Поток замедляется. Я помню. Помню всё до мельчайших подробностей.

Потёртый диван приёмного отделения, замеры давления, стандартные вопросы врача. Потом мазок – фу, какая мерзость! Взвешивание, стрижка ногтей, холодный душ в кабинке без двери. Личные вещи и одежду – в сейф. Вместо них тапочки и отвратительного качества пижаму. И – в отделение. Снова бесконечные коридоры, столовая, кабинеты, палаты. Новичка, конечно, в «острую». Успокоительный укол и… сон.

Но ведь я был и по другую сторону! Я носил белый халат и пристёгивал буйных к железным койкам…

В моих руках книга. Я читаю её и в то же время вижу себя со стороны. Он читает обо мне, или я о нём? О том самом моменте, как проснулся… Как уснул… Или я пишу её, прямо здесь и сейчас, в реальном времени?! Смешно – время ведь нереально.

Строчки сами собой рождаются на разлинованной бумаге. Пространство расширяется внутрь. Клетки… Коридоры, комнаты, лабиринты… Тонкая мембрана с тремя пространственными и одним временным измерением рвётся под пальцами. Квадратные комнаты сменяются шестигранными. Всюду полки, книги… Бесконечные ряды. Во сне можно прочитать абсолютно любую книгу! Но разве не будет она написана моим собственным спящим разумом?

Книги шепчут мне – выхода нет! Я сам – книга. Я пишу сам себя – буквы проступают на коже. Я читаю. В этом моё предназначение, я творец, проводник, транслятор… Сколько нас таких? Сколько личностей слилось во мне? Сколько копий меня, словно муравьи из разных пространств, руководствуются единым разумом?

Осталось совсем немного. Буквы пляшут, путаются. Мучительный стон… Никто не услышит, никто не придёт, никогда. Но разве я теперь не свободен?

Нет ремней на моих запястьях, я не растянут на дыбе… Здесь больше некому повергнуть меня в пучину очередного параноидального кошмара. Разве не этого я хотел?

Реальность не восстановилась для меня – я переступил её границы. Вышел на новый уровень!

Распахиваю ближайшую дверь. Пространство густое, словно переваренная больничная манка. Звуки гаснут, едва зародившись. Свет осыпается сверху мелким песком.

В палате одна единственная койка – подушка в жёлтых разводах, скомканная простыня – окаменевший осколок реальности. Нет, больше никогда! Слишком долго я был её пленником! Бросаюсь к окну и…

Сначала мне кажется, что снаружи нет ничего, лишь бесконечные больничные коридоры отражаются в тёмном стекле. Но потом я вижу, как в этих коридорах пляшут сошедшие со своих орбит планеты и вспыхивают незнакомые созвездия. Ледяные гиганты раскачиваются в пустоте, словно маятники старинных часов, срываются как камни с пращи. Вампирические чёрные дыры, высасывают сами сердца солнц, и паразиты обгладывают трупы миров. Безграничные облака газа распадаются на простейшие частицы и снова сливаются, закручивая вокруг себя ещё десятки таких же «блинов». В безмолвной агонии сталкиваются звёздные тучи, выгибаются грандиозными линзами сверхскоплений. Миллиарды галактик, как чаинки в кружке, вращаются вокруг непостижимого колосса, сокрытого за пеленой космической пыли. Бегут от Великой Пустоты.

Время не властно здесь, пространство расширяется и рвётся. Внутри бурлит и пузырится тёмная материя. Внутри схлопываются Вселенные и разверзаются червоточины. Реликтовое излучение входит в видимый спектр – от жёлто-алого до...

Что-то чудовищное, непостижимое и не имеющее названия, мерцает и переливается там, в этом пузыре между измерениями. Об этом говорил чёрт? Быть может это и есть его рай?

Я парю в пространстве. Мимо скользят какие-то предметы. Звёзды? Символы! Паутина из символов всех видов и форм. Я дрейфую среди них, едва не касаюсь их бледного вещества – вроде проблесков застывшего звёздного света. Символы образовывают трёхмерную структуру, рождая хитросплетения текста. И всё это подчиненно странной логике, способной свести с ума… Но я уже безумен!

Всё что происходит, к чему-нибудь да ведёт, пусть даже в иной Вселенной. Всё слагается в общий узор, в причудливые символы и значки.

– Читай! – лает моё собственное отражение – вытянутая гротескная морда, давно лишённая человеческих черт. – Должен читать!

Во мне будто пробуждаются какие-то новые чувства и ощущения, давным-давно атрофированные у всего человеческого рода. Я прижимаюсь лбом к космически холодному стеклу. Я читаю пока Вселенная читает меня.

Бездна

Казалось, в Бездне просто нет такого места, откуда бы не было видно моря.

Чайкин привалился плечом к стенке автобусной остановки, подпёр чемодан коленом. Далеко внизу сверкала бирюзой пронизанная светом вода и белые барашки волн накатывали на пляж. А здесь нещадно палило солнце и полураздетые люди толклись у лотков с мороженым и разливными напитками, искали укрытия в тени стройных кипарисов и раскидистых пальм.

Чайкин оказался в Бездне проездом, но задержался на пару дней. Посёлок удивил не только названием, но и своей атмосферой.

В Бездне пересекались многие туристические маршруты, но, по сути, туристы останавливались тут только чтобы пересесть на другой автобус. В центре ещё кипела какая-то жизнь. Чисто и ухоженно смотрелись улицы. На площади бил фонтан, а рядом со зданием администрации даже приютился вполне современный гостиничный комплекс, впрочем, практически пустой. Но стоило буквально завернуть за угол, как начиналась совсем другая Бездна: типичная советская застройка, полуразрушенные строения, провалившийся асфальт. Причудливые барельефы пучились на каменных фасадах, возникая порой в самых неожиданных местах и удивительным образом объединяли в себе монументальность соцреализма с грубостью наскальных рисунков. Пустынные улочки, петляли среди заросших дворов и уходили в никуда.

Никаких толп туристов. Никаких шикарных отелей и аквапарков. Даже легендарных дольменов поблизости не было. Только дикий каменистый берег и первозданная природа. Да ещё, по ночам в море светился цветущий планктон, переливаясь изумрудно-синим, словно северное сияние.

Наверное, именно поэтому Чайкин и решил тут задержаться – после того как он объехал почти всё черноморское побережье, ему вдруг ужасно захотелось тишины.

Перепачканный мороженым малец с разбегу ткнулся Чайкину в ногу. Тут же появилась мамаша, схватила ребёнка за руку и зашипела на него словно гусыня. Из-за поворота вынырнул автобус, и народ заметно засуетился.

– Молодой человек!

Чайкин сначала даже не сообразил, что обращаются к нему. Со всех сторон обступали люди. Тучная старуха бесцеремонно оттеснила его плечом, подслеповато щурясь на дорогу. Загородила собой весь обзор. Порыв ветра надул её розовое платье, оказавшееся почти прозрачным на просвет, и Чайкин увидел колыхавшиеся под ним телеса, прямо как у медузы.

– Молодой человек! – холодные и чуть влажные пальцы в толпе коснулись руки, отвлекая от омерзительного зрелища, – а здесь до города что-нибудь ходит?

– Семёрка, – Чайкин с готовностью назвал единственный знакомый ему маршрут, – только это не он. До него еще почти час.

И только теперь удивился – заговорившая с ним, похоже, была местной. Не бывает у туристов такого ровного бронзового загара. Туристы – Чайкин знал это по себе – либо бледные как поганки, либо сгоревшие до хрустящей корочки.

– А вы разве не знаете? – зачем-то спросил он.

– Ой, нет, – девушка всплеснула руками, театрально изогнувшись в талии. В чёрных волосах сверкнули мелкие серебряные колечки и белые пёрышки. Подол длинной цветастой юбки колыхнулся над самым асфальтом. – Вот знаете, всю жизнь тут живу, а в городе ни разу не была…

Сарказма Чайкин не уловил и невольно улыбнулся. На вид ей было лет тридцать, может даже меньше. Непринужденная манера общения, пёстрые хипповские тряпки, искрящиеся неподдельным интересом глаза.

– А вы тоже его ждёте?

Такие большие, синие как море глаза. «Как жалко, что я уже уезжаю, – подумал Чайкин, – и чего ты не встретилась мне неделю назад?» Впрочем, ему никогда не везло на курортные романчики.

– Да, отпуск закончился, – он с виноватым видом развёл руками, и добавил, словно самого себя пытаясь убедить, что продолжения у их знакомства быть не может:

– Через пару часов буду в Геленджике, а вечером самолёт…

Она, как будто, его не услышала.

– Ой, это так интересно! А я вот…

Рядом фыркнул выхлопной трубой автобус. Со скрежетом разъехались створки дверей. Толпа колыхнулась единой массой и потекла внутрь.

«Откуда ж вас столько взялось?» – только и успел подумать Чайкин, внезапно оказавшись внутри этого потока – словно в воронку засосало. Его больно толкнули в плечо, заставляя развернуться, наступили на ногу. Кто-то мягко ткнулся в спину, коснулись поясницы чьи-то пальцы и тут же скользнули ниже. «Бумажник», – запоздало всплыло в мозгу. Бумажник со всей оставшейся наличкой, кредитными картами и обратным билетом на самолёт был в заднем кармане джинсов.

Чайкин дёрнулся, высвобождая зажатую толпой руку, и первым делом схватился за карман, с облегчением почувствовав под пальцами выпуклость бумажника. А когда, наконец, удалось развернуться, увидел лишь быстро удаляющуюся спину и чёрные волосы, развивающиеся на ветру.

В голове тут же всё сложилось.

– Воровка! – крикнул Чайкин девушке вслед, и заозирался в поисках поддержки, но остановка внезапно опустела.

Снова заскрежетали дверки автобуса, не закрывшись с первого раза. Застывшая на верхней ступеньке медузоподобная старуха смотрела на Чайкина с осуждением. Перепачканный мороженым пацан глянул из окна и высунул язык. Язык оказался таким длинным, что коснулся запылённого стекла, оставив на нём блестящий след.

– Воровка, – растерянно повторил Чайкин.

Автобус тронулся. Хиппи поспешно оглянулась, тряхнула головой и ускорила шаг, но Чайкин успел поймать её слегка растерянный взгляд. Она как будто извинялась, признавала свою вину, и почему-то именно это заставило его сорваться с места, позабыв даже про чемодан.

– Стой!

Девушка побежала, нырнула за угол увитой виноградной лозой беседки, вот только длинная юбка явно всё портила. Да и улица теперь была пустая – среди толпы не затеряться.

Чайкин нагнал её у перекрёстка, схватил за запястье.

– Стой же ты! – выпалил победно.

– Пусти, – почему-то она совсем не сопротивлялась, только глянула строго, и лицо её как-то осунулось – будто вмиг стала старше лет на десять. – Я у тебя ничего не взяла.

Это заявление на мгновение ввело Чайкина в ступор – а ведь, правда.

– Просто не фортануло, да? – зло спросил он. – Что рука дрогнула? Я у тебя какой по счету на сегодня?

– Единственный! – её губы скривились в едкой ухмылке.

От такой наглости Чайкин совсем опешил, но, в конце концов, что он мог ей предъявить, бумажник-то на месте? На всякий случай он ещё раз хлопнул себя по заднему карману. Отпускать что ли?

Ответ пришёл сам собой. Через дорогу, на стене приземистого двухэтажного здания, высеченные в камне красноармейцы волокли кого-то растрёпанного к схематично изображенным волнам, а ниже, над самым входом красовалась табличка – ПОЛИЦИЯ.

Дверь громыхнула на разболтанных петлях, и в нос сразу ударило затхлостью. Внутри – на удивление пусто, на проходной никого. Да и не было тут по сути проходной, только крохотный холл, кадки с фикусами по углам и узкий коридор, заканчивающийся лестницей наверх. А по бокам коридора одинаковые двери, без табличек или номеров.

Чайкин легонько подтолкнул девушку вперёд. Его пальцы всё ещё крепко сжимали её запястье, хотя нужды в этом особой не было – сбегать пленница, кажется, не собиралась, только состроила откровенно скучающую мину.

– Извините? – Чайкин робко стукнул в ближайшую дверь, чуть приоткрыл.

С одиноко стоящего посреди кабинета стола на него пустыми глазницами воззрился белый коровий череп.

– Вам кого?

Чайкин даже вздрогнул, благо вовремя сообразил – голос раздался из-за спины, со стороны лестницы.

Представший перед ними мужичок с всклокоченными волосами и трёхдневной щетиной мало походил на полицейского. Ни кителя, ни фуражки, рукава форменной голубой рубашки закатаны по локоть, взгляд рассеянный, будто его оторвали от какого-то крайне важного занятия. Правда, была ещё резиновая дубинка на поясе – как символ местной власти.

– Я… – почему-то Чайкин почувствовал себя глупо, – воровку вам привёл…

– Эту что ли? – мент заглянул девушке в лицо, и Чайкину показалось, что эти двое давно знакомы, – заявление писать будете? Свидетели есть? Что она у вас украла?

– Нет. Ничего. Не успела просто, но я подумал…

– Так-так-так… – подбодрил полицейский, подходя ближе, но прозвучало это как будто с насмешкой.

– Вообще я очень тороплюсь, – невольно попятился Чайкин. Ему вдруг показалось, что на конце дубинки влажно блеснули бурые разводы. – У меня автобус через полчаса. И чемодан остался на остановке… Но она вот – карманница и я, возможно, не единственная её жертва…

– Жертва… – мент пожевал губами, будто пробуя слово на вкус, и резко сменил тему, – а какой автобус? Уж не семёрка-ли часом?

Заметив на лице Чайкина недоумение, он добродушно рассмеялся.

– Не напрягайтесь вы так. По лицу ж видно, что турист. А куда тут ещё спешить туристу, кроме как домой. Вот только вынужден вас огорчить – задержится автобус. Сейчас сводка из центра пришла – авария на дороге. Правда, пока без жертв…

Он многозначительно взглянул на девицу.

Чайкин даже потерялся, просто хлопал глазами, отказываясь верить.

– У вас самолёт-то когда? – мент сочувственно улыбнулся.

– Вечером…

– Ну, вот и ладненько. Мы сейчас, давайте вот что… За чемоданом вашим я пошлю. А мы с вами пока протокольчик оформим – не зря ж вы сюда её привели. И пальчики откатаем. Пройдёмте пока наверх…

Он сделал приглашающий жест к лестнице и добавил, как бы оправдываясь:

– На первом этаже ремонт. Всё наверх перенесли.

Лестница оказалась винтовой, очень крутой и узкой, будто в средневековой башне. Чайкину такое было в новинку – того и гляди ноги переломаешь. А мент быстро увёл воровку вперёд, увёл под руку, не так как ведут преступников, и только приглушённые их фразы доносились сверху, с каждым шагом становясь всё тише и неразборчивей:

– Ну что ж ты? Грязно работаешь…

– …кормить же надо…

– …вибрации?..

– …сам выбрал…

«Значит, всё-таки, знакомы они, – подумал Чайкин, – не первый привод? А причём тут вибрации и кого кормить? Детей?»

– …ключ у него?..

– …едва успела…

– …ты ж шаманка наша…

«Может шарманка? Хотя, причём здесь шарманка? А шаманка? Это ведьма что ли? А как мент узнал про автобус? Какая сводка? Из какого центра? Кого он пошлёт за чемоданом, участок ведь пустой?! А кому «откатывать пальчики»?! Это ведь, он, Чайкин, тут жертва!»

Отголоски диалога слились во что-то совсем бредовое про пустоты и червоточины, про тех, кто между и про тех, кто ждёт, и ещё про какие-то границы.

Каменные стены, от которых отражались звуки, едва заметно гудели. Воздух поплыл перед глазами, как марево над раскалённым в жаркий полдень асфальтом. А лестница всё не кончалась, хотя, по мнению Чайкина, они уже давно должны были выйти на самую крышу.

Наконец, тусклое освещение стало чуть ярче и взору предстали металлические прутья решёток, выстроившихся по обе стороны от узкого прохода – «обезьянник». В конце прохода маячил прямоугольник единственного окошка. Мент и «шаманка» куда-то пропали.

Чайкин медленно прошёлся вдоль решёток, косясь на царящую за ними убогую обстановку. Стены, изъеденные плесенью, грязные лохмотья по углам. Тёмные, вязко поблескивающие лужицы на каменных полах.

В одной из камер на деревянных нарах лежал человек, накрывшись с головой какой-то фуфайкой. Чайкин видел только его голые ноги – явно мужские, волосатые, с длинными чуть синеватыми ногтями. Обе вывернуты под неестественными углами. Обе левые!

Чайкин рванул обратно к лестнице, даже прежде, чем осознал, что под фуфайкой нет ничего кроме ног, но тут же отпрянул назад.

– Да не напрягайся ты так… Молодая она у нас ещё… А у тебя, вон, вибрации… Видишь много…

Теперь стены гудели куда сильнее. Голос метался между них вспугнутой птицей, сверля голову, пробираясь под кожу до самых костей.

– Старую-то шаманку Бездна забрала. Она теперь ждёт. Она теперь между…

Они не могли быть там. Они поднялись вперёд него, но голос снова доносился снизу, отрезая единственный путь к спасению. Или не единственный?

Чайкин бросился к окну, мысленно молясь о том, чтобы суметь в него протиснуться. Чтобы чьи-нибудь руки не высунулись через решётку и не схватили за одежду. Чтобы оказалось не слишком высоко…

Из окна было видно море – чёрное, маслянистое – движение жидкого свинца приводило в благоговейный трепет. Погода испортилась: солнце скрылось за тучами, кипарисы сгибались под порывами ветра, оконное стекло усеяло рябью мелких капель. Но сам посёлок никуда не делся. Те же ветхие здания и узкие улочки, та же гавань вдали и крыши, кажущихся отсюда игрушечными рыбацких домишек. А внизу, на лавочке, какая-то пигалица в одном купальнике нахохлилась над экраном смартфона.

Чайкин рванул створку окна так, что из деревянных рам чуть не вылетели стекла. Ветер обдал вуалью солоноватых капель. Тонкая гавайская рубашка тут же противно прилипла к телу. Плевать! Главное – это действительно только второй этаж, а под окном пестрят цветами огромные клумбы.

Показалось, что за спиной мелькнули две ломаные тени, когда он прыгнул. Влажно хрустнули под ногами сочные стебли георгинов и флоксов. Девица на лавочке вскинула голову, безучастно уставившись на Чайкина лишёнными век, рыбьими глазами. Медленно оскалила в презрительной ухмылке мелкие остренькие зубки.

– Пошла ты! – рявкнул Чайкин, выбираясь из грязи на твёрдый асфальт. Он ещё лелеял надежду добежать до остановки и найти свой чемодан, успеть на автобус. Ведь мент, наверняка, врал про аварию. Да и дорогу Чайкин прекрасно помнил.

Но вся уверенность испарилась, едва он свернул за ближайший угол. Посёлок менялся. На зданиях осыпалась штукатурка, обнажая древнюю кладку, которой тут просто не могло быть. Стены вытягивались будто живые, вибрировали, меняли свои очертания. Из песчаника, известняка и гранита, как из пластилина, сами собой вылепливались безумные картины: надменные фигуры в длинных одеждах, хищные лица-маски, хороводы небесных сфер. И чёрные скалы, и жертвенные столбы, и высокие волны, трещинами в камне испускающие своё дьявольское сияние. И ещё одна фигура, застывшая между волн – огромная, безликая, лишённая человеческих черт.

– Теперь ты между! – донёсся из-за спины знакомый голос и разбился на сотни осколков эха.

– Узри же Бездну! – вторили ожившие камни в стенах.

– Она пережуёт тебя, – вкрадчиво шептали кипарисы, закручиваясь в спирали.

– Пережуёт и выплюнет! – бурлила чёрная жижа в провалах асфальта.

Дождь уже стелился по улицам горизонтально. Холодные иглы воды жалили кожу. Солнце пропало вовсе. В голове сама собой всплыла легенда про какую-то гигантскую рыбину, глотающую солнечный диск.

Что-то громадное медленно плыло по небу, но Чайкин уже не был уверен, что это просто тучи.

Пытаясь спрятаться от дождя, он нырнул в ближайший подъезд, громыхнув дверью, и с ужасом воззрился на уже знакомый холл с уходящим в сторону коридором. Рванул назад. Горько-солоноватый запах тут же ударил в ноздри. Через подошвы кроссовок в ноги впились острые камни.

Прямо перед ним тяжело дышало море. Волны жадно вгрызались в полоску каменистого пляжа, щупальцами разбегаясь между покрытых лишайником валунов, вымывая борозды в сером как пепел песке. Вода светилась изумрудно-синим, но планктон тут был не причём. Теперь Чайкин понимал это.

В каком-то экстатическом порыве он сорвал с себя рубашку. Запустил руки в карманы джинсов, извлекая на свет – нет, на тьму, – бесполезные теперь телефон и бумажник. И что-то ещё.

Несколько бесконечно долгих секунд Чайкин смотрел на зажатый в пальцах плоский камешек, с зазубренными краями и причудливым узором, напоминающим древние руны. А потом упал на колени и расхохотался.

Никто не пытался его обворовать. Наоборот. Его выбрали. Ему дали ключ. И границы уже стёрты.

А из Бездны уже поднимался тот, кого надо кормить…

Сомнилоквии

– Как ты думаешь, какова вероятность того, что весь кислород в этой комнате соберётся в одном углу и мы тупо задохнёмся? – Жека глубоко затягивается и стряхивает пепел в открытое окно, просунув руку меж кованных прутьев решётки.

– Давай уже, жги!

Если уж мой напарник решил поделиться информацией его всё равно не остановить.

– Когда мы говорим «никогда», мы подразумеваем «обычно», – опровергает он так и не данный мною ответ, – но если есть бесконечное время и бесконечное пространство, то вероятность даже самого странного события не равна нулю. Так почему бы чему-то странному не произойти прямо сейчас?

Как по мне, странным у нас всегда был только он – Жека. На вид – чуть за тридцать, худой, нескладный, суставы как на шарнирах. Вечная щетина на впалых щеках и чёрные круги под глазами – как будто он и дома спит часа по три за ночь.

– Кстати-и-и… – Жека щелчком ногтя отправляет бычок в темноту за окном, с каким-то маниакальным любопытством наблюдает как я отжимаю чайный пакетик в кружку. – Слыхал, вчера новенького в детское отделение привезли?

– Диагноз? – не сказать, что мне вообще не интересно, просто я уже успел привыкнуть: кого-то привозят, кого-то увозят… А спокойные смены выдаются так редко.

– Диагноз там не слишком-то оригинальный: якобы подземные боги забрали у пацана близких. Его прямо у метро и приняли – орал, говорят, как резанный…

– Наркотики? – ставлю чай поближе к окну, остывать. На улице сыплет мелкий дождь, стучит по жестяному карнизу. Тянет сыростью с резким ароматом перезрелых ягод рябины, и давно растерявшие листву деревья в отсветах уличных фонарей кажутся щупальцастыми монстрами с гроздьями оранжевых глаз.

– Вроде нет, хотя кто там разберёт, чем сейчас школота упарывается, – Жека усаживается на подоконник, стучит пятками по чугунной батарее. Изо рта у него идёт пар. – Но у парнишки вроде реально отец куда-то делся. То ли погиб, то ли к другой бабе свалил… А в семье ещё младший брат – ревность, неприятие… И всё это на фоне пубертата…

– Тебе бы в доктора переобуться…

– Не, – отмахивается Жека, но ему определённо льстит моя оценка. – Доктором у нас ты будешь, а я впечатлительный слишком.

Вот уж не замечал. Увлекающийся – да…

– А ты не задумывался... – в этом весь Жека. Ходит-ходит всю смену как мешком пришибленный, а потом в хитро прищуренных глазах вдруг будто вспыхивают огоньки запретных видений и – понесло! «А ты знал, что любое вещество на девяносто девять процентов состоит из пустоты? А что бы ты делал, если бы наш мир оказался лишь игровой симуляцией, в которой что не сотвори, всегда можно перезагрузиться? А тебе разве не кажется, что эффект Манделлы лишь подтверждает теорию о квантовом бессмертии?»

И как сам ещё с ума не сошёл?! С нашей-то работой будь ты хоть трижды не пробиваемый пофигист и скептик… А впрочем, стал бы нормальный столько лет сидеть в санитарах?

Сам я попал в «Черёмушки» можно сказать по блату – пристроила подруга матери. Не дурка, а частный центр психологической помощи – обещали мне. Какой-то меценат мол взял шефство, новых корпусов понастроил – везде евроремонт. И специалисты хорошие и штат большой – чуть ли не за каждым пациентом персональный присмотр.

«Вряд ли будет большая загруженность» – говорили они. «А в ночные смены курсовые писать будешь» – говорили они. Ага!

Да, понастроили корпусов за городом – целая своя инфраструктура, но дурка какая была, такая и осталась, со всеми вытекающими. Правда, тогда я этого ещё не понимал. Студенту-медику любая работа со стабильным окладом за счастье. А тут ещё и опыта поднабраться можно, а может и место пригреть на будущее, и поддержкой персонала заручиться…

– А ты не задумывался, что за контингент у нас подбирается? – Жека ерошит немытые волосы. Глаза блестят, как у кошки в темноте, ни дать ни взять – сам умалишённый! Классический такой, киношный. Или призрак – у нас ведь тут тоже немало народу откинулось.

– Ни одного классического Наполеона или Ленина – то путешественники во времени, то жертвы космических сил…

Сейчас бы ещё тревожную музыку фоном и раскаты грома за окном. И всполохи молний, озаряющие перекошенную вывеску «Asylum».

– Какие времена такие и психи, – я улыбаюсь собственным мыслям, но Жека этого не замечает. Или делает вид, что не замечает. А может я для него тоже не совсем нормальный. Куда тут денешься от профдеформации?

– Да, – вздыхает он, – времена нынче смутные, базару нет. Люди ведь на собственных амбициях съезжают…

– Ты ещё скажи: вот раньше жили себе спокойно, землю плугом ковыряли, и никто с ума не сходил…

– Раньше у людей были надёжные ориентиры: Бог, семейные устои, партия… А сейчас человек свободный отчаянно ищет смысл, гонится за деньгами, властью, успехом, не понимая, что всё это лишь символы глубинной внутренней потребности. Мы стремимся к целостности, к соединению с чем-то большим, чем мы сами, но ищем это снаружи, а не внутри. Вон, Максова девка…

Он осекается и повисает неловкая пауза. Своих тут обсуждать не принято, поэтому я тоже молчу. Цежу толком ещё не остывший чай, с высоты второго этажа разглядывая чёрные оспины луж на подъездной дорожке. Думаю, про отрезанные пальцы, которые так и не нашли. Про изуродованного мужика в сортире крохотной однушки. Про Макса, который сам чуть кукухой не поехал – оставил девку одну на выходные… Собирался ведь предложение делать… А она чуть от сепсиса не померла, и не объяснит ведь уже ничего, разве, что потом мемуары ему напишет…

Жека с виноватой миной спрыгивает на пол.

– Ладно, пойду владения осматривать. Ты подрыхни пока что ли…

Не дойдя до двери, он на пару секунд застывает перед висящим на стене зеркалом, пристально смотрит на своё отражение.

– А вот ты не думал почему вообще существует эффект Зловещей Долины?

Я молча сдвигаю в ряд три стула. С Жекой бывает интересно, но иногда – его слишком много.

– Из-за какого хищника потребовалось, чтобы люди инстинктивно умели распознавать не совсем людей, испытывать беспричинный ужас и отвращение при их виде?

Он поворачивается ко мне и воздевает руки, как Тони Старк с известного мема.

– Ответ-то здесь, в этом чудесном заведении!

Да, «Черёмушки» явно не оправдали надежд моей родни. А я особых надежд и не питал. С первого же дня это место не вызывало ничего кроме отвращения и тоски.

Серое кирпичное здание в два этажа, высокий бетонный забор по периметру, стойкий запах фекалий и хлорки в коридорах.

Я хвостиком бегал за медсёстрами, накрывал обеды, помогал вязать буйных – «коней». Сидел возле «острой» палаты – тут у нас весь цвет психозов: шизофреники в обострении, несостоявшиеся самоубийцы, психотические маньяки, алкогольные делирианты. Какое там – изучать дела пациентов или ботать по ночам! Со смен шёл с чугунной головой, полным отсутствием мыслей и насквозь пропитавшийся сигаретным дымом – оказывается шизофреники очень много курят! А после первого фингала под глазом и помятых рёбер твёрдо решил для себя – до первой зарплаты. С тех пор прошло почти два года.

С Жекой мы долгое время работали в разные смены и знал я о нём только понаслышке – мол есть тут один странненький. А потом кто-то заболел, кто-то уволился…

Я тогда уже немного приноровился к общему ритму. Стал понимать, что и как тут работает. Законтачил с «надёжными» пациентами и даже выработал собственную методику мягкой фиксации…

Вот как-то сижу на санитарном посту рядом с «острыми» – обычно тут у нас как на многолюдной детской площадке: все чего-то хотят и норовят сотворить непотребство. Но эта ночь выдалась спокойная. «Кони» спят. Или притворяются, что спят. Я листаю «ленту» с телефона, откидываюсь спиной на стену, вытягивая ноги. Жека мог спать и в такой позе – да что там, Жека порой и прямо в палате ложился, если койки свободные были – а я до сих пор боюсь. Не столько даже свалиться боюсь, столько того, что какой-нибудь «конь» придушит меня тёпленького.

В коридоре раздаются шаги. Шаги в почти кромешной темноте. Жека никогда не включает свет, точно – призрак.

– Солдат спит, служба идёт?

– Если бы, – вздыхаю я. – Ночью время как будто останавливается.

– Времени вообще не существует, это просто навязчивая иллюзия.

Жека смеется, видя растерянность на моём лице.

– А что? Это не я. Это всё Эйнштейн.

Наверное, он часто говорил цитатами, просто рядом не находилось достаточно образованных людей, чтобы это понять. А может и вовсе сочинял на ходу.

– А вот ты знал, что для создания целой новой Вселенной достаточного… – он легонько пинает ножку моего «трона», – …ну, хотя бы стула. Вот такого. Если извлечь всю энергию, которые содержат его атомы и сосредоточить её в небольшой области пространства, примерно десять килограмм чистой энергии…

Я представляю, как стул распадается на атомы – сферы с горошину величиной, а потом каждая горошина вспыхивает ярким белым светом и тысячи крохотных солнц завиваются в спирали – сказывается постоянный недосып. А может нейролептики. Мне рассказывали, что они частично выводятся из организма с дыханием, и проводя всю смену среди больных – хочешь не хочешь, а свою дозу всё-таки получаешь.

– Эта зарождающаяся Вселенная будет быстро расти и отделяться от нашей, – увлечённо продолжает Жека, – как капля воды, стекающая с крана. Со стороны она напоминала бы крошечную чёрную дыру и исчезла бы за долю секунды. Не уничтожилась – ушла бы в своё собственное пространство-время. И мы бы никогда не узнали были ли там обитатели и что с ними случилось. Мы бы даже не знали, какие физические константы там действуют, хотя сами бы их и заложили…

Я замечаю у него в руке свернутую трубкой тетрадку – самую обычную, школьную, тонкую такую.

– Ты чего опять в Огород ходил?

– Ага, – довольно кивает Жека.

Огород – это несколько дальних палат на первом этаже. Цинично, конечно, но в нашей работе без этого никак. В Огороде чахнут овощи: коматозники, наркоманы с выжженными мозгами... Или те, кому мозги выжгли лечением… Но о таком лучше не говорить вслух.

Там мало работы для нас. В основном Огородом занимаются медсёстры. Там почти всегда спокойно, вязать никого не надо – лежат себе, слюни пускают в медикаментозных снах, или просто смотрят в одну точку. С вечера только зайти, прибраться, если кто обгадился. Но тут можно и кого из местных напрячь. За сигаретку, за вкусняшку, за лишнюю порцию в столовой наши хроники готовы на многое.

– Чего ты туда постоянно ходишь? – как-то спрашиваю я Жеку, ещё в начале нашего знакомства.

Он пристально смотрит на меня, словно оценивая, можно ли говорить с новичком о таких вещах, а потом отвечает заговорщицким шёпотом:

– Я их считаю.

– И куда они, по-твоему, денутся?! Сбегут что ли?

– Вообще, прецеденты были, – Жека ехидно скалится, – один умелец как-то приноровился ложкой окна вскрывать… Но дело не в этом. Я смотрю не появилось ли кого лишнего.

– Это можно и по журналу посмотреть…

– Я же не сказал: новенького, – Жека вдруг становится очень серьёзным. – Я сказал: лишнего. А ты разве не слышал местную легенду про фантомного пациента? А про Больцмановский мозг, рождённый из флуктуаций, слыхал?

Наверное, он всё-таки придумывал эти истории на ходу. То у него фантомный пациент материализуется в рандомной палате и тогда – жди беды. То полуразложившееся тело, гулявшее по «старому городу» на своих двоих, оказалось нашим бывшим пациентом. Ходячий справочник городских легенд!

Впрочем, правда, которую он рассказал мне, когда мы познакомились поближе, оказалась ещё странней.

– Ты разговариваешь во сне?

Я пожимаю плечами. Таких вещей сам о себе обычно не знаешь, особенно если спишь один.

– Это называется – сомнилоквия. Монолог во сне. Чаще всего это просто неразборчивые слова, слоги, реже – связные фразы. Иногда из них получается что-то собрать… Понимаешь? Это некая часть нашей личности, что находится за гранью осмысления. Некоторых это пугает, кому-то кажется, что нечто потустороннее входит с ними в контакт в такие моменты. Большинство же даже не подозревают...

– Погоди, – доходит до меня, – ты что ходишь туда послушать бормотания этих коматозников?

Жека хитро улыбается и стучит себе пальцем по виску.

– А ты думаешь откуда я столько всего знаю?

– Я думаю ты просто дофига торчишь в интернете!

– И это тоже, – он смеётся. – И всё-таки… Понимаешь, это как медитация… Единение с тайной. Энигма.

Он задумывается на секунду.

– Наверное, это моя вавилонская библиотека. Слыхал про такую?

– Это в рухнувшей башне? – пытаюсь съязвить я.

– Нет, это… Борхес. Шестигранные комнаты, по двадцать полок в каждой. По тридцать две книги на полке и не одной повторяющейся. Каждый текст – рандомная комбинация из двадцати двух букв, пробела, точки и запятой…

– И что это за хрень?

– Это, друг мой, этакое абстрактное собрание всех когда-либо созданных и ещё даже не созданных человечеством текстов. Второй том мёртвых душ, поэмы Пушкина, что он мог бы написать, если бы не Дантес, тайны мироздания, еще не открытые современными учеными. Точные данные о жизни и смерти любого жителя Земли. А знаешь, что самое интересное? Проект этот уже реализован одним забугорным программистом в качестве веб-сайта, но вот засада – для того, чтобы найти что-то стоящее среди почти бесконечного множества абсолютно бессмысленных комбинаций не хватит, не то что человеческой жизни, не хватит жизни всего человечества! Если только кому-то не повезёт, очень-очень сильно…

– А почему всего двадцать две буквы? – только и спрашиваю я. Жека пожимает плечами, похлопывает по торчащей из кармана тетрадке.

– Мощность компьютера ограничена, а вот мощность человеческого сознания…

Сейчас так странно осознавать, что, проводя столько времени с Жекой я практически ничего о нём не знал. Да и никто не знал. И даже те крохи данных, что я попробовал собрать о нём позже, противоречат друг другу. Вроде пришёл работать ещё студентом.

«Да какой там?! Девять классов образования!..»

«Если б ВУЗ не бросил, давно бы свою практику вёл, а не маялся в санитарах…»

«Просто он не медик – технарь!»

«Сам не от мира сего, вот и притёрся среди психов!»

«Флегматик, да. Эрудированный. Вроде даже творческий. Может писатель?..»

«Блог свой вёл! Это сейчас модно!»

«Да какой там творческий?! Кроме бреда своего двух слов связать не мог. Замкнутый, странный, одинокий…»

«Может он из этих… Ну, по мужикам, типа…»

«Да была баба у него, с психологиней одной шуры-муры крутил!»

«Кто? Да разве теперь вспомнишь? Уволилась давно!»

«Вообще заезжая была, на практике тут…»

«На повышение пошла…»

Да у него даже имя, как будто аббревиатура – Же-Ка!

А может это я ТЕПЕРЬ про него ничего не знаю? Некоторые из медсестёр вообще не вспомнили Жеку. Другие, сказали, что был, но очень давно. А кто-то вспоминает только подходящего под описание пациента. Что из этого реально?

– Реальное и нереальное – лишь два берега одной реку, – говорил Жека. – И утлое судёнышка нашего разума курсирует между…

Вот и получается, что всё, что мне осталось от Жеки это обрывки наших с ним бесед. Может я вообще единственный кто помнит так много? А может… Да, даже самые здоровые люди могут галлюцинировать во время реактивного психоза, вызванного постоянным стрессом или перенапряжением. Но не до такой же степени!

Нет! Жека был – живой, настоящий, со своими загонами, и, порой чрезмерным, любопытством. Мир – это ложь, но ложь полная тайн, и он, Жека, просто должен был разгадать их все и… исчезнуть.

– А ты знал, что у нас тут есть минус первый этаж? Недавно помогал Ген Петровичу туда оборудование перевозить…

Я скептически пожимаю плечами.

– Склад что ли какой?

– Я сначала тоже подумал – склад. Но оборудование новое, явно не на хранение…

– Значит, чтоб не спёрли.

– Не-е-ет, – тянет Жека, – там что-то интересное назревает…

– Вот давай только без самодеятельности, – я чую куда ветер дует, – тебе премия лишняя что ли?

– Да чёрт с ней с премией. Я вообще-то миллионер, а тут, так, для души работаю…

Он смеётся, но мне не смешно.

– Что ты там такого увидел?

– А ты никогда не задумывался, что наше гнездо кукушки – только прикрытие? – вопросом на вопрос отвечает Жека. – И докторишки наши готовят себе какой-то новый закрытый блок, уж не знаю зачем – может опыты над болезными ставить, а может на органы их пилить… Скоро там понатыкают камер и детекторов и доступ таким как мы закроют. Придётся тогда, как в шпионском кино глаз у Ген Петровича выколупывать, чтоб пройти…

Шутник! Конечно, я не поверил тогда ни в какую секретную организацию под прикрытием нашей дурки. Но вниз с Жекой всё же спустился.

Ну да, подземный этаж. Ну да – ремонт полным ходом: мешки шпатлевки на полу в коридоре, куски гипсокартона. Маленький кабинет уже приведён в порядок, только двери на петлях не хватает. Стеллажи и рабочий стол завалены какими-то папками, таблицами, старыми архивами и непонятными приборами. В одном углу проектор на специальной подставке, в другом – проржавевший оцинкованный таз. Кажется, сюда просто стащили весь хлам, чтоб не мешался. Но Жека каким-то образом откапывает в этих завалах диктофон, и тут же щёлкает кнопкой.

– Раз-раз… – звучит жизнерадостный женский голос. – Всё, можем начинать. Как ваши дела?

– Нормально... – тихо и как-то неуверенно отвечает мужчина.

Я «щёлкаю» Жеку по руке.

– Ты чего творишь?! Давай назад отматывай!

Мы проходим узкий коридор по краешку, чтобы не оставлять следов в строительной пыли. В самом конце – тяжёлая железная дверь, с крохотным закрытым металлической перегородкой окошком. Прямо как в тюрьмах. Тут у меня что-то ёкает внутри – неужели действительно закрытый блок готовят? Может из мест не столь отдалённых кого-то привезут? Или уже привезли. Вот только зачем такая секретность?

На небольшой металлической табличке выгравирован непонятный символ – этакая окружность, расчерченная на сегменты. Если глянуть под определённым углом, как будто даже объёмная. То ли схема какая, то ли что-то оккультное.

– Лабиринт, – заявляет Жека.

Как по мне больше похоже на спираль воронки.

– В фильмах ужасов чем-то таким запечатывают демонов, – от собственной шутки становится как-то не по себе. Кто его знает, кого и зачем тут будут «запечатывать»?

– В древности тяжелые невропатологические явления как раз принимали за бесовскую одержимость, – выдаёт очередную справку Жека. –Психологически, наши демоны – это бессознательные комплексы, спонтанно врывающиеся в наше мышление, поступки и…

Он не договаривает. Прикладывает палец ко рту, потом прижимается ухом к двери и замирает на долгую минуту.

– Показалось… Но в прошлый раз – я практически уверен – оттуда доносилось какое-то бормотание… Понимаешь?

Я смотрю на него вопросительно, и Жека выпаливает:

– Сомнилоквии! Кто-то за этой дверью спит и бормочет во сне, и я хочу послушать!

– Ты псих!

– Ты мне льстишь, – тихо смеётся он. – Но я стараюсь.

– Погоди-ка, что ты задумал?

– Сперва, попробую взломать нашу базу данных, – заявляет Жека совершенно будничным тоном. – А ты…

– Э, нет! – я протестующе поднимаю руки, хотя прекрасно понимаю: раз пришёл сюда с ним, раз поддался на уговоры, значит – всё – часть корабля, часть команды! По шапке в любом случае получать вместе будем.

– Ай, ладно, – Жека машет на меня рукой, – толку с тебя… Весь криминал на моей совести, а ты…

Он стучит пальцем по странному символу на двери.

– …с тебя информация.

– И как я должен что-то найти? – спрашиваю я Жеку уже за чаем в комнате отдыха. Через поисковики фотку странной таблички мы прогнали вместе – безрезультатно. – По библиотекам что ли ходить?

– Да брось ты, – в очередной раз отмахивается от меня Жека, – некрономиконов в нашу областную всё равно не завозили. Да и какой смысл искать ответы у древних, древние были тупыми! Современные учёные гораздо ближе приблизились к пониманию нашей Вселенной. Всех Вселенных.

– Ну так в инете же нет ничего…

– В инете есть всё! Сейчас, конечно, цензура, но вспомни какой сеть была в нулевые. А в девяностые? А то, что один раз туда попало уже никакой цензурой не вытравить. Надо только знать где и как искать.

– Нырять на самое «дно»?

– За тебя это уже сделали другие, – лыбится Жека. – Поищи у блогеров! За лайки и подписки эти ребята мать родную продадут. Да что там мать…

Справедливости ради – я действительно пытался. Впрочем, без особого энтузиазма, и без надежды на успех. Сплошные фейки, хайп, хейт и доедание инфоповодов – чудаков в интернете много, особенно на видеохостингах и некоторым точно не помешало бы посетить наше заведение.

А потом… Потом в «Черёмушках» начался какой-то кипеж. Вроде бы финансирование урезали – часть персонала пришлось сократить. Работы стало больше, а людей меньше. Начались кадровые перестановки – от врачей до младшего персонала. Меня дёрнули в гериатрическое отделение и почти целый месяц мы пресекались с Жекой только на утренних планёрках. Он, впрочем, оставался всё тем же: сыпал любопытными – для него уж точно – фактами, шутил, всюду таскал с собой свою тетрадку. Потом пропал. Наверное, в отпуск ушёл, или заболел – решил я.

А когда меня всё-таки вернули обратно я вдруг обнаружил, что в графике Жека больше не числится. Поспрашивал у медсестёр – все только плечами пожимали, да отмахивались. Вывод напрашивался сам собой – довзламывался Жека, турнули его с работы, а остальные рот боятся лишний раз раскрыть, чтоб следом не отправится. Чего уж там – я и сам расспросы прекратил от греха подальше. Тем более, на минус первом действительно понаставили детекторов и камер…

Да и друзьями мы с Жекой в полном смысле этого слова никогда не были. У меня даже его номера не осталось.

Вскоре приняли новенького, тоже студента. На первых порах закрепили за мной. Спираль жизни сделала новый виток. Вот только…

– А ты знаешь, что любую информацию невозможно уничтожить бесследно? – спрашиваю я у стажёра, усаживаясь на подоконник и прижимаясь затылком к холодному стеклу. – Если только не «закинуть» её в чёрную дыру…

И тут же удивляюсь сам себе – я-то откуда это взял? Придумал на ходу, от переутомления?

Ночь выдалась неспокойной: с вечера громыхала гроза – настоящая редкость для этого времени года – приводя больных в исступление. Троих пришлось вязать. Мы и сейчас ещё как на иголках, адреналин в крови не успел схлынуть.

– Да, информация не уничтожается – лишь переходит в другую форму. Состояние любой системы определяется её же значением в любой другой момент времени…

В комнате темно, но воздух кажется почти осязаемым, будто в нём разлито грозовое электричество. А вот здание обесточено – повреждение на линии. Мы развесили имеющиеся в запасе ручные фонари по стенам, чтобы, в случае чего, быстро ориентироваться между палатами. Такое странное, подвешенное состояние, ожидание непонятно чего…

– Прошлое, настоящее и будущее не следуют друг за другом, они вместе переплетены в один бесконечный круг. Всё взаимосвязано.

Мощный порыв ветра бьёт в стену и всё здание вздрагивает, будто живое. Кажется: ещё чуть-чуть и вылетят новенькие стеклопакеты. Страдальчески дребезжит карниз. На этаже кто-то заходится отчаянным воем.

– Пойдём, – зову я стажёра.

Подсвечивая себе телефонами и матерясь на все лады, врываемся в «острую» палату. Трое корчатся на вязках, как и положено. Кто-то ковыряет ногтями стену, уже стерев пальцы до крови. Ещё один неуклюже топчется в узком проходе, словно в каком-то замедленном темпе вальсируя с невидимым партнёром. Пара ног торчит из-под дальней койки. И тёмный силуэт на фоне зарешёченного окна – худой, растрёпанный, весь будто на шарнирах.

Я чувствую себя непосвящённым зрителем, оказавшемся в этом театре абсурда в самый разгар представления. Явно что-то происходит… что-то осмысленное для актёров, но не для меня. Все они бормочут в какой-то прострации – читают свой текст – невпопад, сбиваясь, повторяясь по множеству раз. Тусклый свет телефонного фонарика выхватывает анемично-бледные лица, равнодушные, похожие друг на друга, словно маски.

Воздух гудит, трещит статика, слова превращаются в бессмысленный поток, в дикий речитатив, будто бы вообще не принадлежащие ни одному из языков Земли, но если прислушаться…

Я вспоминаю про Жекину библиотеку. Что будет, если каждая книга – каждый случайный набор символов – вдруг обретёт дар речи?

– Сбегай-ка за сестричкой, – командую стажёру, – пусть вколет им чего…

Слова застревают в пересохшем горле – не знаю, слышит ли он меня вообще. Не могу даже обернуться и проверить.

Напряжение в воздухе всё нарастает. Безумные монологи набирают силу. Вязанные в экстатичном трансе раскачивают тяжёлые железные кровати.

Каждый голос – это чья-то история, вероятностный сценарий, ответвившаяся реальность. Но все они звучат одновременно – реальности сливаются. Человеческий разум просто не способен выдержать этот хаос, но разве в точке слияния разум должен остаться прежним?

Я растворяюсь в этом многоголосии и начинаю слышать, начинаю разбирать… Я словно выпадаю из времени и пространства. В абсолютно пустых глазах пациентов преломляется свет – как в космических чёрных дырах, эта тьма затягивает… Стоп!

Одна единственная мысль заставляет меня вырваться из бездны безумия, возвращая в реальность – мою реальность! Это даже не мысль, просто цифра, вдруг вспыхивающая в мозгу – семь. Семь пациентов в палате. Дрожащей рукой веду лучом света по лицам, пытаюсь пересчитать… Я точно помню, что с вечера их было шесть!

Ближний ко мне вязанный раскачивается так, что опрокидывает койку. Отскакиваю, повинуясь инстинктам, свечу себе под ноги, а когда поднимаю голову… что-то неуловимо меняется. Спадает незримое напряжение. Я больше не слышу гула статики в воздухе и бубнёж больных постепенно затихает. Вот они: трое на вязках, один в центре палаты, один у стены, один под койкой… У окна никого нет!

Утром, перед тем как пойти домой, я снова заглядываю в «острую» палату. Всё хорошо. Все на месте. Лишних нет. Прошлая ночь растворяется в памяти горячечным сном.

На запылённом подоконнике лежит тонкая зелёная тетрадка. Сначала даже значения не придаю – может кто-то из медсестёр оставил. Просто знаю, что тут её быть не должно. Либо отнести на пост, либо выкинуть… Походя перелистываю: нет, на карточку не похоже. Исписано всего несколько страниц. Почерк кривой, неразборчивый… и вместе с тем, как будто знакомый. Жекина тетрадка?! Недописанный фолиант из его вавилонской библиотеки!

– А ты знаешь, одна бельгийская группа записала альбом с психбольными на «вокале»? На самом деле – никакого вокала. Бормотания, шепоты, крики, стоны… Внутренняя боль, отчаянье, агрессия… Там даже есть момент, где один «вокалист» начинает душить другого прямо во время записи – всего пару секунд, сопровождающихся странной тишиной…

– Кто будет такое слушать? – вполне резонно замечает застигнутый мною врасплох пациент.

Я смеюсь – и правда… Но ведь сам факт… Творчество как попытка нивелировать личность человека, напомнив, что его мирская суть является полным Ничто. Бойся себя настоящего!

А разве нас окружает хоть что-то настоящее? Мы принимаем за иллюзию всё, что не способны объяснить. Каждый из нас считает верным лишь своё восприятие, но что, если все эти миры существуют одновременно, наслаиваются как страницы в книге? И если ты сможешь перелистнуть страницу…

Я вижу сны – странные, очень яркие, и, вместе с тем, ускользающие. Я никогда не помню, что видел, когда просыпаюсь. Но я говорю во сне. Знаю, потому что как-то раз решил оставить рядом с кроватью включённый диктофон. В основном – неразборчивый сумбур, но встречаются и любопытные факты… Мне не хватает смелости загуглить, действительно ли это факты или просто сновидческий бред. А вдруг это ещё не открытые человечеством факты?

Теперь мне кажется, что наша привычная реальность и есть – главная иллюзия. Лишь одна из форм бытия. Способен ли человек познать их все? И что тогда станет с его разумом и с ним самим?

Текста в тетрадке становится всё больше, но я не помню, чтобы вписывал туда хоть что-то. Зато у меня больше нет поводов не верить Жеке – что-то страшное грядёт…

Прошло почти две недели с тех пор, как я написал заявление. Осталась пара смен. Надеюсь, я успею свалить отсюда, прежде чем, однажды, проснусь в «острой» палате… А может я уже?

Переход

– Ну, кароч, вот он – переход этот! – Ржавый, с лицом заправского экскурсовода, обводит рукой уходящие вниз ступени и облицованную мрамором арку, на которой до сих пор нет названия. – Обещали открыть прошлой весной, но так и не открыли. Перенесли на осень, а потом и вовсе на неопределённый срок. В новостях, конечно, врут. Один чинуша заявляет, что работа кипит, другой уже поговаривает о нецелесообразности расположения станции. Что-то там про пассажиропоток и памятники архитектуры. Да вот только туннель-то уже проложен! И платформа есть, только она от всех закрыта. Не хотят открывать – боятся!

– Ой, да чего боятся? – кривится Пух. – Батя говорил: всё из-за бабла. Чинуши эти делиться друг с другом не хотят. Тендер два раза срывали. Договор с московскими продлить никак не могут. Да и не закончен ещё туннель-то, там ещё какой-то щит нужен, проходческий…

Ржавый фыркает, жмурясь на солнце и бледные веснушки на его щеках вытягиваются в ниточки, как у Наруто.

– Много знает твой батя… Он у тебя кто? Механик? Он сам-то хоть раз в том туннеле был? Или, может, это он метростроевцев в дурку отвозил?

– Да никого никуда не отвозили, – не сдаётся Пух, – байки.

– Ага, конечно, байки! Целую бригаду вывезли! На спец машинах – чтоб в прессу не просочилось. Они там, строители эти, такое откопали!

– Ну и какое?

– Дык я ж там не был, – легко сливается Ржавый, – откуда мне знать? Но кукуха просто так у всех разом не отлетает. Зоркий, скажи!

– Я читал… – Зоркий приподнимает очки и задумчиво трёт шелушащийся нос, – там внизу какая-то полость. Не просто дыра в земле, а кусок инородного пространства, может даже не из нашей Вселенной. И что там внутри – никто не знает, но реальность вокруг ползёт по швам. Радиус небольшой, до поверхности не достаёт, но вот в переходе…

– … дыхание иных миров! – подхватывает Ржавый. – Нужно просто взяться за руки и пройти его до конца. Правда, чем меньше людей в сцепке, тем больше увидишь… всякого, но тут главное не переборщить. В одиночку из перехода точно не выйдешь – пропадёшь!

– Ну да… – Пух брезгливо отмахивается от хлопьев тополиного пуха, норовящих прилипнуть к потной щеке. – Это ж не закрытая территория. Тут сколько людей за день проходят, и за руки, и по одиночке? И что-то никто не пропал.

Ржавый страдальчески закатывает глаза.

– А ты откуда знаешь кто пропал, кто не пропал? Ты их считал? А что если, это всё…

Он стучит костяшкой жилистого пальца про блестящему поручню.

– … симуляция! Аномалия оставляет в ней дыры, а проц латает их как может. Может просто вычеркнуть человека, как будто он тут никогда и не рождался… Как удалить перса́ из игры. На игре же это не отразится…

– Вообще-то, отразится, – робко влезает Зоркий, – если персонаж – ЭнПиСи, пропадут связанные с ним квесты, а если персонаж игровой…

– А если персонаж – статист? – злится Ржавый. – Такой же бесполезный как ты…

– Мальчики, ну хватит агйится, – не выдерживает Лу. Глаза у неё сияют прямо как у анимешной тян. – Это ж лиминалка настоящая, а вы весь вайб пойтите!

Красивые глаза – думает Пух – небесно-голубые. А, впрочем – как банально! Придумай сравнение получше!

Ржавый разводит руками, мол: я-то спокоен. Достает из кармана джинсов «многоразку», косится по сторонам, подозрительно заглядывая в лица случайным прохожим, прежде чем затянуться.

– А ниче тот факт, что у тебя мамка знает, что ты па́йишь? – троллит его Лу. Она даже картавит как-то по-особенному, кавайно.

– Идите вы… – беззлобно огрызается Ржавый, расплываясь в глуповатой улыбке. – Мамка-то знает, а папка…

Все смеются. Потом Лу одёргивает короткие шорты и уперевшись ладошками в колени заглядывает в переход.

– Темно ка-а-ак!

Ну прямо Мисти из Покемона! Только у той карманы из-под шорт не торчали. Чувствуя, что краснеет, Пух отводит глаза и тоже смотрит вниз.

Переход самый обычный: серые ступени, ржавые пандусы, зернистые стены, кое-где уже пестреющие чёрными росчерками мелких граффити. Да, в самой глубине угрожающе сгустился мрак – лампы там ещё не горят. Тянет колючим холодком и сыростью. Но в аномалии Пух не верит – у него отец в метро работает, нет там ничего страшного!

И всё-таки, что-то в этом переходе кажется ему неправильным. Может от того, что слишком уж он пустой – ни музыкантов, ни бабок, торгующих носками…

– Ковров и жёлтых обоев не видно? – дебильно хихикает Ржавый.

Лу ловит на себе его взгляд и быстро распрямляется.

– Вообще-то, Пух пйав, отчасти.

Ржавый с деланным любопытством выпучивает глаза.

– В «телеге» пишут – чтоб запустить сопйяжение, нужна особая последовательность действий… – она требовательно протягивает руку и Ржавый вручает ей «подик». С довольной рожей косится на Пуха, теперь ещё больше похожий на хитрого девятихвостого лиса.

Пух с тоской наблюдает, как подруга затягивается, и сложив бордовые губы трубочкой, выпускает густую струю пара.

Все эти вейпы-шмейпы придумали для малолетних дебилов – говорил Пуху отец. Сам он никогда не курил – не переносил даже запаха дыма или пара. И Пух тоже не переносит, но сейчас вдруг появляется дерзкая мысль – может попросить у Лу «дудку», не затягиваться даже, просто почувствовать вкус её помады на мундштуке…

– Идти лучше всего в погйаничные часы, – голос Лу приобретает интонации строгой учительницы, – на восходе…

– Не наш варик, – шутливо замечает Ржавый. – Я поспать люблю…

– Ага, – кивает Лу, – значит на закате.

Она бросает взгляд на небо, по цвету, уже не уступающее растрепанной шевелюре Ржавого.

– Сцепляемся пейед пейвой ступенькой, назад не палим, не болтаем…

– Не ржём, – ржёт Ржавый.

– …идём с одной ноги…

– С какой? – тут же интересуется Зоркий.

Лу задумывается на мгновение. Пух смотрит на «подик» зажатый в её тонких пальчиках с разноцветными ноготками. Только руку протянуть…

– Ой, вот этого там не писали… – Лу встряхивает головой и в золотистых волосах сверкают ярко-розовые пряди.

– Наверное, с левой, – Ржавый щурит на Пуха смеющиеся чёрные глаза. – У русских всё так – то через левое плечо, то с левой ноги…

– Да при чём здесь русские – не русские, – резонно замечает Зоркий, – это ж аномалия планетарного масштаба. Точка, где сходятся параллельные реальности, как в бермудском треугольнике.

– Бермудский треугольник – миф, который давно разоблачили. С развитием современных навигационных систем…

– Пухлый, ты чего-то всю дорогу душнишь… Если такой скептик – чего вообще с нами попёрся?

Щеки Пуха вспыхивают с новой силой. Это нечестно! Подло! Нет, так-то Ржавому можно называть Пуха пухлым – они с детства вместе, в одном дворе выросли, но зачем же при Лу?

Надо срочно что-то ответить, что-то едкое и меткое… Наверное, он придумает это сегодня ночью, перед тем как заснуть…

Лу бросает на Ржавого осуждающий взгляд, протягивает «многоразку» Пуху:

– Будешь?

Но тот только мотает головой.

– У Пуха, между пйочим, – Лу делает акцент на нике, – очень аналитический склад ума, как и положено настоящему искателю.

Коснись сейчас тополиный пух его щеки – наверняка бы вспыхнул. Пух вообще не привык к комплиментам. Тем более от девчонок. Тем более от Лу!

А та уже достала из кармана телефон и щебечет, ослепительно улыбаясь в камеру:

– Онлайн-дневник Искателей, запись двадцать два! С вами Делулу и сегодня мы спустимся в одну из самых аномальнейших зон нашего гойода. Подземный пейеход на углу… Зойкий, какая там улица? Ай, ладно, пох!

Она начинает сначала.

– Здесь сыпятся законы физики, а вйемя может пойти вспять. Здесь бесследно исчезают люди и только эхо их кйиков и мольбов… молеб… Фак!

Ржавый пихает Пуха локтем в бок.

– Ты эт, сорь, братух…

– Норм, – бурчит Пух. – Чего уж теперь…

Лу направляет камеру во тьму перехода.

– …пузый между измейениями. Что затаилось там, в своём логове, где миллион лет неотличим от одного дня?.. Если вы услышите поблизости чьи-то шаги, значит оно тоже услышало вас...

– А спорим… – шепчет Ржавый Пуху в самое ухо, – я её поцелую?

Бесконечно долгое мгновение они просто не смеют взглянуть друг другу в глаза. И оба бесцеремонно пялятся на крутой изгиб девичьих лопаток, почти не прикрытых узкой маечкой и завитки волос, лежащих на загорелых плечах.

Пух чувствует, как сердце колотится в груди и неверие сменяется паникой, а Ржавый, спокойный, как глаз тайфуна, кивает на переход.

– Там… Ей будет холодно и страшно, она прижмётся ко мне и…

Лу разворачивается, обводя всех по очереди объективом.

– А вот и отважная банда задйотов…

Пух смотрит в переход. Тьма внизу медленно пульсирует, словно и впрямь кто-то огромный ворочается внутри. Мерещатся щупальца и антенны, усики и стебельки – Пух то видит их, то нет…

– …банда отважных задйотов… Тьфу!

В нём зреет холодная решимость – если Ржавый возьмёт Лу за руку, то он тоже возьмёт. Он не оставит её с краю!

– Ай, ладно! – Лу обречённо машет рукой. – Потом пейесниму всё по цивильному, а кйипоту какую-нибудь на монтаже добавим… Ну что, го что ли?

– Сейчас, только бабка вон та свалит, – осторожничает Зоркий. – Пух, чего завис?

– Пог-г-гнали…

Ну вот, он опять начинает заикаться. Да и ладони как-то подозрительно вспотели. А коленки подрагивают. Нет, он не боится перехода. Он знает: мозг умеет обманывать. Глаза воспринимают только световые волны и когда их недостаточно мозг просто дорисовывает картинку…

Дело даже не в Ржавом и его коварном плане. Пуха потрясывает от мысли, что он сам посмеет взять Лу за руку. Точно, посмеет! И… Пусть, у Ржавого, объективно, шансов больше, он вон какой – широкоплечий, высокий, уверенный в себе. Но что, если там, в темноте, девчонка всё-таки прижмётся не к нему, а к Пуху?

– Давайте так, – командует Лу, – идём медленно, все вместе до сейедины, и – если ничего – делимся по двое. Так больше шансов. У выхода снова сцепимся…

Мимо проносятся машины, гремят «задранными» басами. Над головой перешёптываются тополя. Темнота в переходе вздрагивает и подёргивается рябью, как вода в грязной луже. Световые волны – твердит себе Пух и внезапно понимает – да нет никаких волн! Вот что сразу показалось ему неправильным: там внутри так темно, что не видно выхода с другой стороны! А ведь переход не такой уж длинный и вроде без изгибов…

– Главное помните, отважные задроты, – пафосно напутствует Ржавый, уже схвативший Лу за руку, – Бездна – отзывчивая тварь! Не смотрите ей в глаза слишком долго!

Неужели они не видят? Или мозг всё-таки играет с Пухом? Нет, он точно не останется с краю!

Пух хватает костлявую ладошку Зоркого, который тоже тянется к Лу и встаёт между ними. Неуверенно сжимает тонкие девчачьи пальцы. Лу улыбается ему и перехватывает руку поудобнее. У неё тоже влажная ладошка.

– Если я свалюсь в эту бездну, пйишлю вам оттуда кйужок!

Потом они делают шаг, все как один, с одной ноги – с левой. Каблучки Лу отбивают общий ритм. Раз, два, три… Пух мысленно считает ступени. В самом низу разгорячённые лица обдаёт потоком холодного воздуха. Пахнет затхлой водой и смытой с улиц грязью. Но едва они переступают почти осязаемую границу между светом и мраком, чётко очерченную аркой входа, как в нос бьёт новый запах. Не запах даже – густая звериная вонь.

Может где-то здесь кошка сдохла – думает Пух. Переход в его воображении тут же превращается в катакомбы какого-нибудь древнего некрополя. Десять шагов, пятнадцать, двадцать… Звуки с поверхности не доходят сюда. Впереди всё ещё не видно выхода, а за спиной остаётся всё меньше света. Да что угодно может скрываться тут – дохлые кошки, бешенные собаки, чумные крысы… Твари, пожирающие пространство и время!

Пальцы Лу крепче сжимают его ладонь. Тоже боится? А она сильная для девчонки! Пух жмёт в ответ – лишь бы не почувствовала, как дрожит его рука.

Глаза постепенно привыкают к темноте. Слева и чуть впереди удаётся различить ряд стеклянных дверей с перехваченными стальной цепью ручками. В сам туннель, конечно, проход закрыт – техника безопасности и всё такое. Но Пух никак не может отделаться от мысли, что за дверьми кто-то есть – мерцающие фосфором силуэты… полупрозрачные лица, размазаны по стеклу с той стороны!

Пух чудом сдерживает крик и тут же становится стыдно. Отец говорил, что стены перрона отделаны в театральном стиле… Маски! Просто декоративные гипсовые маски на стенах, там в глубине! Ведь туннель, наверняка, как-нибудь подсвечен, раз в нём ещё ведутся работы. А может… Да ведь это же наши собственные отражения – доходит до Пуха – как раз четыре! Просто дурацкие световые волны преломляются в стекле!

Зоркий как-то странно дёргает рукой, выбиваясь из общего ритма, вырывается вперёд. Может ему тоже мерещатся эти хари? А Лу? Жаль нельзя их успокоить, даже заглянуть им в лица не получится – для этого придётся повернуться так, что волей-неволей оглянешься назад. Зато, быть может, хоть у Ржавого ничего не выгорит…

Пух упирается, не отпуская от себя Зоркого и сам слегка прижимается к Лу, ощущая тепло её тела. Их влажные предплечья на миг слипаются, мягкая прядь волос касается его шеи. Всё-таки хорошо, что так темно – ещё немного и его щёки начнут освещать им путь.

Лу трясет рукой. Может он нечаянно сделал ей больно? Или пора расцепляться? Полпути пройдено?

Зоркий тяжело пыхтит и прёт вперёд с напором дорвавшегося до прогулки сенбернара. Их руки натягиваются. Ещё чуть-чуть и мелкий очкарик просто поволочёт Пуха за собой по полу…

Лу, наоборот – будто завязла в болоте. Может это Ржавый её тормозит?

Цок… Цок… Цок… - между шагами подруги уместилась бы вечность. Пух больше не чувствует её тепла, и ему начинает казаться что само пространство между ними растягивается… Или это он растягивается в пространстве, раздираемый пополам двумя противоборствующими силами…

Позади какая-то возня. Лу, наконец, стряхивает руку Пуха и раздаётся влажный шлепок. От волнения подкашиваются ноги.

Над головой металлически грохочет. Зоркий вырывается и звук его шагов растворяется в лязганье и гуле, а потом всё смолкает, но Пух по инерции ещё делает несколько шагов следом. Беспомощно вертится на месте… Или это мир вертится вокруг него?

Тьма опутывает липким коконом. Фосфорные лица срываются с мест и бьются в мутные стекла. Паника ослепляет.

Ржавый, Лу, Зоркий? Где вы все?!

Вокруг только невнятные шорохи и дробный перестук шагов, словно гигантская сороконожка перетекает с пола на стену, а потом на потолок. Кто-то хватает Пуха за руку. Лицо щекочут волосы – густые, шелковистые, пахнущие вишнёвым паром и… тухлым мясом? Щеку обжигает долгий влажный поцелуй – поцелуй размороженной рыбины, а не человека. Кожу тут же начинает саднить, будто прислонился к железке на морозе, но даже не это пугает Пуха больше всего. Лу просто незачем его целовать! По определению! Она бы никогда не стала этого делать!

Чужие пальцы – тонкие, скользкие, непомерно длинные – ползут по запястью… На них как будто вообще нет кожи!

Жалкий беспомощный крик вырывается из глотки и тут же гаснет – лёгкие разом сморщиваются, как смятые бумажные пакеты. Пух дёргается всем корпусом – раз, другой, третий – и наконец, вырывается. Бросается в темноту не разбирая дороги, полагаясь только на инстинкты.

– Пух! – горячий шёпот обжигает ухо. – Помоги!

За спиной кто-то жалобно всхлипывает и стонет. Кто-то будто скребёт ногтями по бетону. Пух просто не в силах заставить себя развернуться. Страх гонит его вперёд, неизвестно куда и как долго. Слишком долго – переход не может быть таким длинным! Звук шагов дробится многократным эхом – хватило бы на целую толпу. Кто-то бежит следом, кто-то бежит рядом, кто-то обгоняет… А потом переход вдруг уходит под уклон и становится невозможным контролировать скорость.

Пух задевает плечом шершавую стену, валится на сырой пол, ползёт на карачках. Мимо проносится знакомый стук каблучков.

– Не бросайте… – задыхаясь умоляет Пух.

Запоздалое эхо бьётся над головой. Странное эхо – не гулкое – будто жуткое порождение мрака пробует фразу на вкус…

Пух поднимает голову вслед бегущим и видит прямо перед собой грязные ступени, пандусы и прямоугольник оранжевого неба – наверное, переход всё-таки сделал заворот. Вот только почему-то под таким углом перспектива искажается. Проём выхода выгибается дугой, кажется лишь мутным окном в какой-то параллельный мир, а лестница такая бесконечно длинная... В самом её верху, на ступенях застыл размытый силуэт – высокий, неестественно вытянутый. Нет, не застыл – он тоже бежит, рвётся к выходу, но… будто на замедленном в несколько раз видео. И, с каждым шагом его тело вытягивается все больше и больше. Но прежде, чем силуэт становится похожим на пучок разваренных спагетти, Пух успевает узнать его широкую спину и гриву огненно-рыжих волос, подсвеченных закатными лучами.

Ржавый, предатель! Слёзы душат, не давая нормально вздохнуть, лишая остатков сил. Но когда за спиной снова раздаётся грохот и лязг металла, адреналин подбрасывает Пуха вверх, и он в два счёта оказывается на ступенях. Снова падает. Взбирается по ним ползком, оскальзываясь и суча ногами. Так бесконечно долго…

Он уже готов ко всему, даже к тому, что его встретят три объектива камер и смех друзей… Бывших друзей!

Ему плевать – лишь бы выбраться в свою реальность и не провалиться ни в какую бездну… Лишь бы кончились эти проклятые ступени…

И когда ступени всё-таки кончаются, Пух втягивает в изголодавшуюся грудь воздух, и испускает во всю мощь лёгких оглушительный, несмолкающий вопль…

Над ним вмиг лишившее красок небо с проблесками редких звёзд. Поток машин застыл в вечерней пробке. Вдали разбрасывает искры трамвай. Рельсы как раз пересекают переход – вот откуда был грохот! Мир не перевернулся с ног на голову!

Пух встаёт, брезгливо отряхивает грязные ладони. Влажные штанины неприятно липнут к ногам. Прохожие косятся с осуждением, очевидно подозревая в Пухе юного наркомана. Плевать!

Это даже не пранк! Его просто бросили! Напугали и бросили! Зачем?

– Ребят? – робко зовёт Пух ещё на что-то надеясь. Свет фар выхватывает расплывшиеся пятна грязи на коленях – ну, хоть не обмочился. Но от бати дома всё равно влетит. А ведь ему в таком виде ещё пилить через полгорода на маршрутке!

Немного отдышавшись и успокоившись Пух по-быстрому записывает голосовое.

«Мам, пап, не волнуйтесь, скоро буду».

Телефон тут же пиликает новым сообщением. Нет, не родители. Голосовуха приходит в чате. От Лу.

«Гайзы, вообще не смешно! Вы где все?»

Ещё и издеваются – решает Пух – да пошли они все!

***

На лестнице отчего-то совсем темно – будто на всех этажах разом сгорели лампочки. Пух открывает дверь своим ключом, подсвечивая себе телефоном. Заодно проверяется мессенджеры. Родители так и не прослушали его сообщение. Зато пять новых пришло от Лу.

Надо будет кинуть её в чёрный список – думает Пух – вообще выйти из чата. Всё, цирк закончился!

Тихо заходит в прихожую, не включая свет скидывает кроссовки. На кухне звякает посуда. Высовывается мама, долго и пристально смотрит, делая вид, что не узнает. Мол, кто это такой к нам пожаловал на ночь глядя? Наконец, улыбается устало.

На ней фартук с большими синими цветами, светлые волосы собраны в куцый хвостик. Свет за её спиной причудливо оттеняет лицо, делая его серым и невыразительным, с чёрными, словно прорези в маске, глазами. Пух привычно чмокает маму в щеку, обходит её полубоком – лишь бы грязь на штанах не заметила…

– Я-то думал вы волноваться будете, а вы даже сообщения не смотрите…

– А сколько времени? – всплёскивает руками мама. – Ах ты ж…

Она вытирает руки о фартук и бежит в спальню.

– Ужин на плите, – небрежно бросает через плечо.

Когда мама возвращается, Пух уже успевает переодеться и ковыряется в тарелке с макаронами брезгливо сдвигая на край кусочки гуляша. Мясо пахнет как тот поцелуй в переходе. А может ему просто показалось со страху? Может это действительно была Лу?

Сейчас он уже готов списать всё на игру воображения и расшатанную психику. Всё, кроме предательства.

– Ты чего там? – спрашивает Пух у мамы, не поднимая головы. Лишь бы нарушить липкую тишину, вынуждающую копаться в воспоминаниях.

– Тимошу кормила.

– Какого Тимошу? – не понимает Пух. – Котёнка что ли на улице подобрала?

– Сам ты котёнок, – отмахивается мама, возвращаясь к раковине с посудой. – Всю кровь он у меня попил. День с ночью перепутал…

– Угу, – на автомате кивает Пух, – а батя где?

Тарелка со звоном выскальзывает из рук матери обратно в раковину.

– Сынок… – она медленно оборачивается и Пух невольно вздрагивает. Что у неё с лицом? Откуда эти морщины, эти мешки под глазами? Что тут случилось пока его не было?

– Ты чего, сынок? Мы же договорились…

Такой пустой, такой чужой взгляд. Что-то не так! Неправильно! Дело даже не в маме. Не только в ней. Странности закрались гораздо глубже. Если присмотреться – они повсюду. Не так выстроены тарелки на полочке. Не те магнитики на холодильнике. И на фартуке у мамы всегда были красные цветы, а не синие… И волосы должны быть длинней…

– Ты подстриглась что ли?

– Мне ведь тоже тяжело! – она будто и не слышит. – После того случая в метро… Ты ведь взрослый уже, понимать должен…

За стеной раздаётся детский плач, не даёт ей договорить – такой мерзкий, пронзительный, и впрямь чем-то похожий на писк котёнка.

– Теперь на всю ночь концерт закатит, – устало вздыхает мама, сбрасывая фартук на спинку стула. Но сейчас она как будто даже рада сбежать от неприятного разговора.

Когда плач смолкает, Пух встаёт из-за стола и идёт следом. Застывает у открытой двери родительской спальни.

Мама стоит над колыбелью с высокими деревянными бортами. Верхние пуговицы её халата расстёгнуты, видно бледное полукружие груди, к которой прижат бесформенный тряпичный свёрток. Мама поворачивает голову – на сером лице застыла страдальческая маска, как будто… крохотный монстр жрёт её заживо...

В комнате душно, но Пух всё равно забивается с головой под одеяло. Ночь наполнена привычными звуками: отдалённый гул машин, пьяный хохот прямо под окном. За стеной надрывается Тимоша.

Привычно? Прошлой ночью Пух тоже засыпал под этот скулёж? А сегодня просто перенервничал и… забыл, что у него есть брат?! А что тогда с отцом? Может, тот тоже забыл, что у него есть семья? И что ещё за случай в метро?!

Сквозь плач пробивается слабый голос матери – матери младенца, но не матери Пуха. Она ведь не притворялась, тогда в прихожей! Она действительно не сразу его узнала! Тогда почему впустила? Почему разговаривала так обыденно?

Она поёт, совсем тихо, почти шёпотом. Но слова колыбельной всё равно вколачиваются Пуху в мозг.

– Солнце красное, Луна белая, где были вы?

Человека можно просто вычеркнуть из реальности – вспоминает Пух – значит так же легко можно и вписать? В другую реальность.

– На том свете… – подвывает женщина за стеной.

Нет, его мама никогда не была такой. Всегда весёлая, жизнерадостная, улыбчивая. Вечно побуждающая их с батей на какой-нибудь движ. А не эта истлевающая полутень с пустыми глазами… Фантом из-за стеклянной двери!

– Что вы там видели?

Хочется сунуть голову под подушку, но нужно держать себя в руках. Сохранять здравость рассудка, как и положено настоящему Искателю. Мыслить аналитически. Слушать и запоминать, всё что происходит вокруг. И быть готовым… к чему?

– Мёртвых людей… – отвечает само себе существо, одевшее лицо его матери.

А ведь если он тут чужой, то почему ничего не изменилось в его комнате? Для кого был приготовлен ужин?

Пух косится на дверь, хотя точно помнит, что запер её изнутри. Если он сам не из этого мира, то может есть какой-то другой он? Местный?

Мягкий полумрак комнаты кажется живым, подвижным, изменчивым. Но включать ночник тоже страшно – вдруг свет заметят в щель под дверью. Лучше лишний раз не привлекать ИХ внимание…

– А что они делают?

Да что это за колыбельная такая?! В ней даже рифмы нет! Пух пытается вспомнить колыбельные, которые пели ему. Про усталые игрушки, про волчка, кусающего за бочок. В детстве даже этот волчок казался жутким, а тут…

– На вас смотрят!

Пух быстро высовывает руку из-под одеяла и стягивает с тумбочки телефон. Яркий свет экрана приносит короткое успокоение, пока за стеной не начинается снова:

– Солнце красное, Луна белая…

Пух залезает в чат, смотрит на синие кружки непрослушанных голосовых сообщений. Что вы там видели, – бьётся в голове, – мёртвых людей…

Пух нажимает на первое.

– Гайзы, вообще не смешно! Вы где все?

Второе начинает автоматически.

– Если это пйанк, то он идиотский! Вы и так меня до усйачки напугали! Как хотите, а я – домой! – голос у Лу встревоженный, не похоже на игру.

Третье.

– Ну вы конченные, конечно! Знать вас больше не хочу! Ненавижу!

Между третьим и четвёртым прошло почти полчаса – Пух уже подъезжал к дому. Звук становится хуже, будто динамик набили чем-то мягким, шуршащим… тополиным пухом…

– Мальчики… – Лу жалобно всхлипывает, – мальчики, я уже ничего не понимаю. Я стою сейчас под окнами собственного дома, но это не мой дом… И гойод как будто изменился… Конечно, уже ночь, но… И тйамваи ходят не по своим майшйутам. И фонайи светят не как всегда… Вы когда-нибудь видели зелёные фонайи? Как будто болотные гнилушки из какой-нибудь жуткой сказки… А это зайево на небе? Солнце ведь давно село! А запад вообще там?.. Кто-то выглядывает из окна! Мальчики, я боюсь туда идти…

Пятое. В трубке трещит и щёлкает. Связь становится ещё хуже.

– Я убежала… Кажется… Я даже не знаю от кого…

Тяжёлое сбивчивое дыхание, знакомый стук каблучков, хруст, будто она бежит по битому стеклу.

– …пожалуйста, кто-нибудь, отзовитесь… Я не знаю где я… Не знаю, как мне вейнуться… Мне очень стйашно…

Всё! Аудиодорожка возвращается в начало.

Пух не выдерживает и вылезает из-под одеяла. Подходит к окну. Небо чёрное – звёзды совсем померкли на фоне яркого света городских фонарей. Самых обычных жёлтых фонарей.

Неужели каждый из них провалился в свою собственную бездну? Тогда почему связь осталась только с Лу? Или остальные выбрались?

Пальцы крепко сжимают телефон. Абонент не в сети, но…

Причастность Лу придаёт ему уверенности. Общая беда объединяет. Вместе не так страшно. Вместе можно выпутаться. Но самое главное – лучше вместе провалиться в бездну, даже в две разных бездны, чем осознавать, что над тобой просто посмеялись и бросили… А ведь теперь ещё непонятно кто кого бросил!

Придавленный стыдом, Пух даже перестаёт замечать нескончаемый вой и заунывное пение матери за стеной. Дрожащими пальцами набирает сообщение: «Лу прив ты тут?»

Время неожиданно набирает скорость. Проносится минута, вторая, третья…

Она просто не услышала оповещения. С ней не могло случится ничего страшного. Она ведь уже убежала от чего-то…

Пух выходит из мессенджера и отыскивает номер Лу в телефонной книге. Гудки идут – уже хорошо. А что если она там сейчас от кого-то прячется, а тут он…

– Алё, – раздаётся в трубке приглушённый голос.

– Ал-лё, – начинает заикаться Пух. – Ал-лё, Л-лу…

– Пух? Тебе чего?

– С т-тобой в-всё нор-р-рмально?

– Да, – она не кажется напуганной, максимум – удивлённой. Неужели ещё не поняла, что происходит?

– Л-лу… – так много надо сказать, так много спросить. Мысли в голове путаются. – Л-лу, там в пер-реходе…

– В каком переходе, Пух?

Бедняжка. Он должен как-то успокоить её, утешить – он ведь мужчина! В конце концов, он единственный кто у неё теперь остался, а она – у него…

К горлу подкатывает комок, но Пух собирается с духом.

– Л-лу… Это ты меня поцеловала?

Мгновение Лу молчит, а потом прыскает со смеху. Звук тут же становится хуже – то ли трубку от лица убрала, то ли рот ладошкой прикрыла.

– Пухлый, ты дурак совсем? – булькает на том конце. – Ты пьяный что ли? Время видел?

Пух отдёргивает смартфон от лица – будто кусок пластика в его руках вдруг превратился в ядовитую гадину – сбрасывает вызов и брезгливо швыряет его обратно на тумбочку.

Мир вокруг застывает, тишина душит: ни гула машин, ни смеха под окном. Даже Тимоша, наконец, заткнулся!

Пух слышит лишь частые удары собственного сердца, чувствует толчки крови в висках. В голове вяло ворочаются обрывки фраз: «В каком переходе?.. Ты дурак совсем?.. Ты время видел?..»

Осознание приходит медленно, вместе с тем, как эта извращённая реальность снова запускает свой маховик.

Хищно жужжа, ползёт по тумбочке телефон. Пух опасливо косится на экран – сообщение в чате. Голосовое. Одно, второе, третье… От Лу. От настоящей, от его Лу! Той, которая не выговаривает букву «р» и нуждается в нём больше всего на свете, а не жалкой копии, порожденной Бездной…

«Пух, миленький, это пйавда ты?»

«Я пйовалилась, понимаешь? Домой нельзя. Сижу на остановке. Уже совсем поздно и очень холодно, но на улице много людей. Бйодят как зомби, палят на небо. Боюсь пйивлекать внимание. Тоже смотйю ввейх. Это чужое небо. Не наше. Так много звёзд!»

«Ответь, пожалуйста! Ты тоже пйовалился? Мне так стйашно!»

Пух натягивает джинсы и футболку, находу набирает сообщение: «Жди меня у перехода!»

Сигаретным дымом пропитана вся квартира. Такой едкий… такой привычный запах… Разве он не должен вызывать дурноту? Разве мог Пух не почуять его сразу, как только вошёл сюда с улицы? А разве его мама позволила бы себе курить?

Нельзя медлить ни секунды! Никто не стоит у него на пути и всё-таки, Пух решает сперва заглянуть в родительскую спальню.

Мать… Не его мать! Просто чужая женщина! Она лежит поперёк кровати – вырубилась прямо в одежде. Голова запрокинута, в уголке рта поблескивает слюна. Подушка съехала на пол.

А вот крохотный уродец в колыбели не спит: дёргает кривыми ножками, скребёт пальцами щеки… Вроде не такой уж и чужой…

Сердце тяжело бухает в груди. Нет, у Пуха никогда не было брата! Не нужен ему такой брат! Проклятый кукушонок!

Воздух становится гуще. Пух делает шаг, второй… Любопытные чёрные глазёнки следят за каждым его движением. Губы разъезжаются в насмешливой гримаске. Сам не зная зачем, Пух протягивает руку и сует лжебрату палец в рот, проводит по ряду крохотных, острых зубов… и тут же отдёргивает в омерзении. Так ведь не бывает!

Тимоша скалится хищно, и бездна его глаз мерцает изнутри. Он будто спрашивает: ну и что ты сделаешь, большой брат?

Перед глазами плывёт. Пух медленно наклоняется и поднимает с пола подушку.

Лицо младенца рябит цифровыми помехами, рассыпается на пиксели. Остаются только глаза, округлившиеся в догадке, напуганные. И рот, зубастый, как у щуки, широко распахнутый – вот-вот закричит… Не успевает.

Прежде чем покинуть это место навсегда, Пух выбирает на кухне самый острый нож, засовывает под ремень – мало ли с кем ещё придётся столкнуться в этом безумном мире! Но сначала…

«Лу, ты помнишь, что обещала перед тем, как мы вошли в переход?»

Он обязан убедиться. Не потому, что не верит ей. Просто с тех пор, как он выбрался из перехода его сознание будто распадается на сегменты, на отдельные сцены и эпизоды, на яркие вспышки и пятна слепой тьмы. Кто-то – Бездна? – отчаянно пытается вписать Пуха в новую реальность, подменить его воспоминания, выдать новое за привычное, а старое просто вымарать.

Мигает значок – абонент пишет. Удаляет. Пишет снова.

Пух выскакивает из подъезда, не отрывая глаз от экрана, задевает кого-то плечом, даже не оборачивается…

Он как будто одновременно принадлежит двум разным мирам – ТАМ и ЗДЕСЬ.

ТАМ у него крепкая дружная семья, а ЗДЕСЬ – только тень, оставшаяся от матери, и маленький монстр, который пьёт из неё последние соки. Пил!

ТАМ он не побоялся взять за руку девчонку, красивую, дерзкую, ценившую его за ум, а не за внешность… А ЗДЕСЬ…

«Ты про кружок?» – приходит текстовое сообщение.

«Да! – дрожащими пальцами набирает Пух. – Сможешь прислать?»

– Э, жирный, ты ваще охренел?

Пух узнаёт голос за спиной и инстинктивно втягивает голову в плечи. Какие-то навязанные инстинкты подсказывают – он должен бояться этого голоса.

Это ТАМ он спускался в переход, держа за руки своих друзей, а ЗДЕСЬ – шагал один, потому что друзей у него нет!

– Чё, широкий?! – в руке всё та же «дудка», но больше ничего не осталось от «старого» Ржавого. Даже густая грива как будто выцвела, став какого-то мышиного цвета. И хитрый прищур больше не предвещает ничего хорошего.

– Чё, молчишь, утырок? – с другой стороны подъезда, словно голограмма в ночном воздухе вырисовывается Зоркий. Без очков, с бутылкой пива в руке, он по-шакальи скалится, демонстрируя чёрную прореху в зубах.

Но Пуху больше не страшно. Разве эти карикатуры на его друзей могут вызвать страх? Могут вызвать хоть что-то, кроме смеха? И Пух смеётся. Нет, они ничего не смогут ему сделать – он вне их системы. Он одновременно ТАМ и ЗДЕСЬ. Значит – ни ЗДЕСЬ, ни ТАМ. А мог он просто выдумать один из этих миров?

Телефон в руке вибрирует, заставляя опомнится. Пух подносит экран к глазам, жмёт на кружок сообщения. Сначала ничего непонятно – просто темнота и ветер шуршит в динамике. А потом в призрачном зелёном свете начинают проступать очертания пятиэтажки, огромное дерево и лицо Лу в обрамлении спутанных золотисто-розовых прядей.

– Пух, это ты? Пйивет…

– Чё ржёшь? Зубы лишние?! – Ржавый подходит сбоку и приобнимает Пуха за плечи. Совсем не по-приятельски.

– Или телефон? – подпевает с другого бока Зоркий. – Колись, кто там у тебя? Девка что ли?

– П-пуст-тите… – выдавливает из себя Пух. Нет, он не напуган, но тело бьёт дрожь от одной только мысли, что они могут увидеть Лу – его Лу! Настоящую! Они ведь даже не люди! Копии людей – искажённые, неправильные, озлобленные.

– Да ты не ссы! – хватка Ржавого становится только крепче. – Неужели не поделишься с друзьями?

Зоркий выхватывает из руки смартфон.

– Ля, какая! Познакомишь, жирный? Расколем этот орешек вместе?

Дрожащими пальцами Пух тянет из-за ремня нож – мерзкие твари так увлечены телефоном, что даже не заметили, что он вооружен. Он не позволит им… Он не может больше тратить на них время…

Мир окрашивается алым, пестрит вспышками стробоскопа. Ночь густая и душная. Липкие пятна света под ногами. Липкий звон осквернённого металла, брошенного на асфальт. Гулкое эхо шагов над головой.

Переход встречает чёрной раззявленной пастью.

«Лу, ты где? У перехода? Я пришёл».

«У перехода…»

Что-то обречённое чудится Пуху в этом троеточии. В лицо бьёт порыв холодного ветра.

«Где именно?»

Пишет… Пишет… Удаляет…

Голосовое!

«Пух, миленький, пйости! – слабый голос пробивается сквозь треск помех. – Я… Мне пйишлось… Было так стйашно…»

Пока Лу хлюпает носом, Пух набирает вопрос, ответ на который уже знает.

«Ты снова вошла туда? Без меня?»

«Да» – крохотное слово накрывает бетонной плитой, лишая мыслей и воли. Но пока Пух пытается хоть что-то придумать, приходит ещё голосовое.

«Здесь вообще всё не так! Солнца не видно, но всё небо светится и… так похоже на мойе... Пух, тут больше ничего нет, совсем! Ни машин, ни людей… Я больше не могу, Пух!»

«Н-не бойся, – наговаривает ответ Пух, таким уверенным голосом, на какой только способен. – С-сколько у тебя осталось з-зарядки?»

«Почти половина».

«У меня ч-ч-чуть меньше. Я ск-коро приду к тебе, Лу. Жди!»

Пух замирает на верхней ступеньке. Темнота внизу шуршит крысиными хвостами, источает животный мускус. Чужое пространство, такое древнее, что сама планета могла сформироваться вокруг, всё шире раскрывает свои объятья. Инстинкты кричат – не вздумай делать это снова! В этом мире ещё можно жить, а что будет там куда ты попадёшь?

Там будет Лу – утешает себя Пух. Если есть хоть малейшая вероятность, что он попадёт именно к ней… Если только она – это ещё она. Если кто-то на том конце не заменил её и теперь не заманивает Пуха в ловушку, как рыба-удильщик манит добычу на свет в беспроглядной тьме под толщей воды.

А ещё, быть может, где-то в переплетении тоннелей, блуждает его отец. Не погибший – такой же потерявшийся. Ведь Бездна может дотянуться до каждого – и вывернет, и переиначит. Ведь каждый человек хоть раз в жизни попадает в кромешный мрак. Вот только кто-то проходит свой переход и снова поднимается наверх к солнцу, а кто-то, если ему не помочь, может заблудиться навсегда.

До рассвета ещё далеко, но Пух ведь идёт один, значит шансы есть. Он делает шаг, с левой. Врезается в гулкую темноту, прорывается сквозь сплетение теней и шёпотков, мимо тварей притаившихся за стеклянными дверьми… Туда, где проём выхода кажется искажающей пространство линзой.

На этот раз переход гораздо короче. Пух вылетает на поверхность, под серое небо, такое низкое, что кажется с последней ступеньки можно сразу нырнуть в его беспроглядную муть. Сливные каналы булькают бурой жижей. Странные тени трепещут на асфальте. Деревья раскачиваются в такт, хотя ветра нет – между ними будто натянуты тонкие сети, мерцающие, когда изумрудная луна выглядывает из-за туч. В густой листве копошится нечто тёмное, бесформенное, хищное.

«Лу? – набирает Пух. – А деревья там у тебя есть?»

«Нет, – приходит ответ. – Пух, ты уже идёшь?»

«Иду», – обещает Пух.

… Небо теперь похоже на заросшую белёсым мхом каменную плиту. Деревья становятся тоньше, перекручиваются жгутами, как бельё в стиральной машине. Из пористых стволов сочится мутная слизь. На них больше нет листвы, но откуда-то сверху всё равно падает тополиный пух, чёрный и жирный как сажа…

… Двери подъездов, гаражей и подвалов сорваны с петель, изрыты глубокими вмятинами. За ними металлически гудит и дребезжит. Трубы непонятного назначения ведут в никуда, переплетаются между собой, нещадно чадя едким, стелящимся по земле дымом…

… Деревья превращаются в заросли манящих рук, зовут к себе, призывно раскачиваются, взад-вперёд. Змеевидные корни пробиваются сквозь асфальт, и так покрытый паутиной глубоких трещин…

… Здесь нет машин, но прямо из земли торчат непонятные механизмы, опутанные проводами и кабелями, точно дремлющий среди своих щупальцев осьминоги. В воздухе пахнет железом…

… Где-то под ногами грохочут невидимые глазу поршни. Из кратеров и расщелин торчат зубцы гигантских ржавых шестерёнок и вырываются гейзеры горячего пара…

… В небе сверкают бензиновые разводы, а с балконов свисают мотки фиолетового кустарника, ворочаются, будто живые, шарят вокруг лозами-щупальцами, усеянными блестящими металлическими шипами…

… Пушистые островки плесени и чёрная гниль на стенах сменяются причудливыми барельефами, на которых изображены люди, похожие на чудовищ и чудовища похожие на людей…

… Люди с черными как пропасти глазами, ходят по улицам. И вообще без глаз. Без ушей, без ртов… Без лиц… Жирные, сегментированные тела…

Миры – пустые, голодные, механически-живые, гниющие, покрытые дымкой, ждущие – с каждым новым спуском становятся всё страшней и безумней. Свет дня сменяют сумерки. Солнце умирает и тут же вспыхивает снова, стоит лишь выскочить из перехода. А потом в другую сторону – и вот уже небо черно, а над головой висит испещрённый капиллярами диск луны с огромным красным зрачком в центре.

Небо смотрит на Пуха, смеётся над ним, дёргая языками тьмы. Сколько времени прошло – несколько часов или может быть дней? Он не смог бы ответить. Он выдохся. Сбился со счёта на двадцать втором спуске. Течение времени стало для него туманным и расплывчатым.

Он начинает понимать: сколько не путешествуй по пространствам – тебе никогда не вернуться в исходную точку. А Лу…

Пух не знает смогла ли она прождать его так долго. Забиралась ли в переход сама? Сообщение от неё ещё приходят, но теперь это наборы бессвязных символов, которых вообще не может быть в прошивке телефона. Треск помех и жуткие нечеловеческие звуки вместо голосовых.

Возможно, они уже отдалились друг от друга так сильно, что больше не являются существами одного вида, не принадлежат одной Вселенной. И всё-таки, Пух будет пытаться. Хотя бы пока не сядет телефон…

Крысиные хвосты

… вот так я и живу.

Знаю – звук не очень. И картинка выставлена неидеально. И фильтры, наверное, опять поедут, но…

Я устала всё откладывать на потом. Я просто должна выложить это видео, даже если оно будет последним.

Знаете, когда я была подростком, я думала, что столького достигну! Годам к двадцати двум, когда закончу универ – а мне казалось, это так не скоро – у меня будет хорошая зарплата, своя квартира, машина, всякие клёвые вещи… Что нужно только подождать. Я повзрослею, съеду от родителей и больше в моей жизни никогда не будет того дерьма, которое было в школьные годы.

И вот – мне тридцать. И жизнь – дерьмо полное!

Подростком вообще плохо понимаешь, что тебя ждёт дальше. Ты просто не задумываешься о том, что во взрослом мире каждый твой шаг будет стоить тебе денег. Что самым жутким ночным кошмаром станут ставки по ипотеке.

А все эти трущобы на окраинах? Съёмные квартирки-склепики, оставшиеся от чьих-то бабушек. Пропитавшие трупными выделениями диванчики. Ругань алкашей-соседей по ночам. Тараканы, муравьи, крысы…

В моей первой общаге из вентиляционной решётки торчали крысиные хвосты. Четыре или пять – уже не помню. Крысы сдохли давно, успели высохнуть и даже не воняли. А я – с моим-то зрением – думала, что это какие-то шнурки, что может так оно и должно быть в вентиляции... Пока не потянула! Я ещё даже выбирала – за какой дёрнуть! Решётка отошла вместе с куском штукатурки и там… Фу! До сих пор мерзко!

Но я отвлекаюсь. Вы скажете: всё не так плохо? Руки-ноги целы, здорова – относительно, конечно – иди работай. А я работаю! Вот только, знаете, на что хватает современной «достойной заработной платы»? Съём крошечной халупы на окраине, проезд до работы и обратно, ну и на пожрать, конечно. То, что остаётся – уходит на форсмажор. То куртка порвалась, то зуб заболел. А ещё у меня проблемная кожа – ну вы заметили… Все эти крема, баночки, тюбики… Знаете, сколько нужно денег, чтобы твоё хлебало выглядело более или менее приемлемо?

И – да, я пробовала сменить работу. Везде одно и то же! Ты приходишь в офис или на производство… Там все старше тебя и пытаются указать тебе твоё место. Пытаются свалить на тебя побольше работы, а заодно и выгулять своё белое пальто. А когда ты, собравшись с духом, говоришь, что их мнение никого не интересует, тебя обвиняют в хамстве и говорят: «ох уж эта молодёжь! Воспитали поколение!» Крысы!

Да… То, что вывалилось на меня тогда из вентиляции называется – крысиный король. Несколько грызунов, как правило детёныши, живут в тесной норе и их хвосты запутываются или слипаются от собственных испражнений. А потом они растут – крысята растут очень быстро – и хвосты костенеют, выламываются и срастаются окончательно. Они едва могут двигаться и обречены на мучительную смерть от голода, но иногда другие крысы проявляют сострадание – или как там это могло бы называться у крыс – и носят им еду. И те даже могут достичь зрелого возраста…

А ещё, когда я была совсем маленькая, бабушка рассказывала мне историю про старообрядцев-раскольников, которые замуровали себя в погребе. У них в те времена, конечно, были тёрки с церковью, но по большому счёту, никто их не трогал. А тут царь-батюшка решил перепись населения устроить. И эти чудаки решили, что переписные листы чуть ли не дьявольская грамота и лучше выпилиться чем в них попадать. В общем, когда в пустой деревне, в одном из домов, всё-таки отыскали свежую кладку в полу и вскрыли её, они там были… прямо как эти крысы – сплошная человеческая масса. Люди умирали от удушья, долго – несколько часов – ползали, извивались, хватались друг за друга. А потом так и окоченели…

Бабушка… Почему-то в детстве её истории не казались мне пугающими. Скорее – завораживающими. Кстати, может кто помнит тот случай, когда корова родила труп мужика с мешком на голове. Тогда об этом было во всех газетах, даже по телевизору вроде говорили, а сейчас ничего такого найти не могу. Весь инет перерыла…

Некоторые моменты из детства я помню так ясно и отчётливо… А вот события недавнего прошлого расплываются в памяти, будто это не моя жизнь…

Не жизнь, а кладбище несбывшихся мечтаний.

Универ я, к слову, так и не закончила. Перед первой же сессией загремела в психоневрологический диспансер.

Вообще это у нас наследственное, в некотором роде. Мой двоюродный дядька до сих пор в местной психушке чалится. Ну там другая ситуация. Он воевал, а когда вернулся… оттуда, всё твердил про какие-то эфемериды и про жабоподобных тварей, что выбрались из-под земли, разбуженные бомбёжками и пролитой кровью. Они, якобы, использовали его, чтоб дать потомство, как у некоторых земноводных самцы вынашивают икру…

Может у него так ПТСР проявлялось. Или какие-то сексуальные фантазии вылезли наружу. Помню, как он рассуждал, что любое событие к чему-нибудь да ведёт. И что эти существа тоже часть чего-то большего. И что существуют и другие – многие, разные. Но все они – лишь паразиты, посыпавшиеся со шкуры мёртвого божества… В общем, там фляга свистела конкретно!

Но я не шизофреник. Я загремела с депрессией. Не то чтобы переволновалась… Просто в какой-то момент перестала вставать с кровати. Лень было даже помыться и поменять одежду. И за эту лень я гнобила себя ещё больше. А сама даже поесть вставала через раз. Совершенно перестала за собой следить. Превратилась в настоящее чудовище.

Я возненавидела себя. Хотелось содрать эту мерзкую кожу… Сбросить, прямо как те жабы из дядькиного рассказа… Автоматический ржавый таз… Кажется, так он называл какую-то локацию…

А один раз я встала и залипла на трещину в стене и так простояла почти весь день! Пока не поняла, что вот-вот лопнет мочевой пузырь.

Я думала, что просто не достойна существования на этой планете. Если слышала смех – была уверена, что смеются надо мной. И если бы не моя апатия, я всё-таки приделала бы ту петлю из шарфика на спинку кровати…

А потом из деканата позвонили моим родителям. Мы долго катались по больницам и выяснилось, что это не я ленивая скотина, а просто мой мозг не захватывает дофамин. Или что там ещё отвечает за радость? Процессы в мозгу идут немного иначе, чем у других людей. Но мой случай оказался особенным. Не просто редкий – настоящее исключение из правил. Врождённые физиологические отклонения. Даже препараты на меня действуют не так, как на всех. А корень всех бед – ну, конечно, в детстве!

Школа — это вообще очень странный период моей жизни. Я была зубрилой. Не по своей воле – родители пытались воспитать гения. С самого первого класса я переписывала задания из тетради в тетрадь, чтоб без единой помарочки. Потом всякие кружки, факультативы, олимпиады. Но… не могу сказать, что мне это не нравилось. Я любила учиться!

Одноклассники меня не травили, но и не любили особо. Иной раз даже не замечали. Как будто моя жизнь проходила где-то параллельно их общей реальности.

С мальчиками тоже не вязалось. Никто не подходил знакомится, не таскал мой портфель, не дёргал за косички. Сначала мне и самой было пофиг – ну мальчики и мальчики. А потом вдруг как осознала: да у меня даже свидания никогда нормального не было!

И вроде требования не завышены. И детских травм в этом плане никаких: ни первой безответной любви, разбившей сердце, ни случаев насилия. Отец из семьи не уходил… Правда иногда смотрел на меня так, будто не узнаёт, не может признать до конца… Прямо как одноклассники.

А впрочем, какие мальчики, с моей-то физиологией?

Зато однажды на улице меня преследовал какой-то маньяк. В общем-то на вид вполне обычный мужик, лет под сорок… Просто шёл за мной и молчал… И, если вы думаете, что юной девушке должно быть приятно внимание взрослого мужчины – да ни хрена подобного! Это было та-а-ак стрёмно! Его взгляд сверлил спину прямо через рюкзак, просто выворачивал меня наизнанку. Его глаза были повсюду: отражались в стёклах витрин, в зеркалах припаркованных тачек, в линзах моих очков… Я еле смылась от него, нырнув в подворотню и долго плутала потом по незнакомым дворам, которых, казалось, и быть не могло в моём районе…

Что тот мужик от меня хотел? Понятия не имею! Может и ничего такого, но это был единственный человек, который смотрел на меня так, как будто действительно знает кто я такая! Будто один только факт моего существования волнует его больше всего на свете.

Ну вот… А потом мой первый нервный срыв! Родня, воспитанная на советских устоях и принципах, тогда отмахнулись, сказали, что надуманная фигня. Что вот раньше жили хуже и не было ни у кого никаких неврозов…

Если честно, я плохо помню тот период. Мне-то самой казалось, что я вполне адекватная, но окружающие рассказывали потом какую лютую дичь я несла… Что не узнавала родителей и собственную квартиру. Что называла себя другим именем… Странным именем – просто набор букв… И в школе я как будто перестала понимать, о чём говорят учителя. Как будто кто-то за ночь переписал все учебники…

В тот период что-то очень сильно перепуталось у меня в голове… А может оно перепуталось ещё раньше…

Ну а когда мне поставили официальный диагноз… Когда посадили сначала на транквилизаторы, а потом на антидепрессанты…

Блин, вот так у меня вечно – скачу с одного на другое… А с чего начиналось-то?

Ага, чего я достигла в свои тридцать…

В универе я так и не восстановилась – сразу пошла работать. Диплом – бестолковая корочка, стоит ли тратить ради неё пять лет? И кем я с тех пор только не была! И официанткой, и менеджером, и продавцом-консультантом… Теперь и до блогинга добралась!

И вот, ты прикладываешь кучу усилий на пути к своей цели. Ты делаешь то, что тебе кажется правильным… И даже не можешь накопить на первоначальный взнос. На какую-нибудь однушку в человейнике! А меня уже задолбало жить по разным общежитиям. И на съёме всё равно страшно, что тебя нет-нет, но выкинут. Или, когда арендодатель приходит к тебе с проверкой и начинает тебе что-то предъявлять, хотя ты говорила ему что слив в раковине забит, ещё когда заезжала… И это ты за свой счёт чинила его долбанный холодильник!

Моя жизнь кажется безнадёжной, но я понимаю – она всегда будет такой. Работать для того, чтобы жить, нет – выживать, и никакого чуда впереди…

И чем больше у меня не получается, тем больше разочарование. Абсолютная тотальная усталость. Как будто жизнь уже кончилась. Как будто я уже просрала все возможные сценарии. Как будто возможности торчали передо мной как хвостики из вентеляции, но – хах! – за какой не дёрни, получишь только крысиное дерьмо и высохшие тушки.

Я знаю – лучше уже не будет. И когда я вижу людей, которые говорят о том, как они в этой жизни счастливы, я уже даже не завидую. Единственное что у меня вызывают такие люди – усталое раздражение.

«Не сравнивай себя с другими – скажете вы – только с собой вчерашним!»

Как было вчера так будет и завтра, и послезавтра и ещё через десять лет!

Вы скажете – это негативные установки. Нет – это опыт! С каждый годом становится всё хуже и хуже и… внезапно… то время, от которого я пыталась убежать, это лучшее из всего что было.

Это я про детство. Не про школу даже. У меня было и другое детство. Иногда мне кажется, что было.

Я помню себя лет с четырёх, может с пяти. Помню море прямо за нашим домом… Нет, мы никогда не переезжали… Какое море? Средняя полоса России! А я его помню! Помню, как оно светилось, когда цвёл планктон и весь город праздновал целую неделю… Что-то вроде нового года, только летом… Помню фигурные камушки на сером как пепел песке, и кукол без лиц… И это мёртвое тело, что нашли у коровы в брюхе… И книги, которые читала мне бабушка, книги, которые теперь я не могу нигде найти. Помните, то ли у Толстого, то ли у Булгакова был рассказ про белого офицера? Красные шли по пятам. Ему пришлось пристрелить загнанного коня, и идти пешком, а ночью из тумана его нагнал мёртвый конь с белыми вывалившимися глазами…

Бабушка вообще порой читала мне не слишком подходящие для ребёнка книги.

Но если кто-то знает этот рассказ – пишите в комментариях или кидайте ссылку, потому что я реально не могу его найти…

А недавно я спросила маму и знаете, что она мне сказала? Она говорит: бабушка умерла ещё до твоего рождения! Представляете?

Нет, я не отрицаю шутки психики… Ну правда, бывает же такое. Надуманные воспоминания или как там это называется… Эффект Манделлы? А я ведь реально помню, как Ельцин говорил ту свою легендарную фразу… И столицей Австралии до последнего считала Сидней… Но это ведь нечто другое, разве нет?

Иногда мне кажется – то время, было единственным, когда меня воспринимали как кого-то реального. У меня даже была подруга… Помню, нашли где-то коровий череп, и она сказала: «мы будем шаманками». И мы по очереди одевали этот череп на голову и бегали друг за другом страшно мыча. А ещё мы играли в игру навроде «пол — это лава».

Я помню тот тротуар, ту коралловую плитку, похожую на шкуру морского зверя и белёсую щетину травы в швах. Помню, как я ставила ноги: сначала в центр плитки, потом в уголок, потом на стык… А трещину надо перескочить… А если тень…

Это она научила меня. Моя подруга.

Я помню всё до мельчайших подробностей: низкое тяжелое небо, свинец волн, зарево далёкого пожара на горизонте. Густой воздух, наполненный ароматом каких-то цветов и моря… Дура – откуда мне знать, как пахнет море?! Вот только в памяти не осталось ни лица, ни имени той подруги – просто белый рогатый череп…

Я перескочила пересечённую тенью плитку, подняла голову и увидела… Наш подъезд и отца, ковыряющегося под капотом своей старенькой девятки… Машины, которой у нас никогда не было. В городе, где никогда не было моря. Вот как обманчива бывает детская память…

Да когда ты маленький всё кажется другим. И деревья выше, и трава другого цвета… Только мне иногда кажется, что я допрыгалась куда-то не туда. И теперь, когда я иду по улицам, я неосознанно поглядываю по сторонам, не встретится ли где той самой плитки, потому что я всё ещё помню, как надо по ней пройти чтобы… что? Вернуться в детство? Да хотя бы в школу! Где теперь та подворотня?

Ладно! Собственно, что я хотела сказать?

Если вы чувствуете, что всё бессмысленно, если всё вокруг такое серое, и лучше уже не будет – вполне возможно, что вы правы! Но, даже если всё чего вы добились в жизни – это приступы панических атак и чувство собственной неполноценности – вы такие не одни!

Потому что когда я вижу ролики про успешный успех в сети, у меня такое чувство, что я не просто проиграла… Что я единственная проигравшая! И да, я знаю, иногда просто хочется взять и отменить подписку на жизнь, но… Это ведь не выход?

Да, наша с вами реальность – прямо скажем, не фонтан, но это лучшее из того, что нам доступно. И пока мы не нашли свой тротуар из коралловой плитки, пока мы продолжаем дёргать крыс за хвосты… Надо держаться!

Короче… Если вам откликается то, о чём я говорю, если вам в детстве читали те же книжки или вы носили на голове коровий череп… Пишите! Я отвечаю на каждый комментарий. Или просто подписывайтесь и ставьте лайки. Ну, серьёзно, ребят… Сделайте меня богатой!

Она пришла со звёзд

Мусор. Горы мусора: лоснящиеся пакеты, обломки мебели, битое стекло. И грязь.

Под ногами хлюпает. Шуршит целлофан. Щёлкают собачьи челюсти.

Огромный пёс, рыжий, в серых подпалинах, потрошит брюхо очередного мешка. Вскидывает голову, ворчит, недовольно скаля белые клыки. Скребёт по утоптанной земле лохматым хвостом.

Челюсти пса измазаны бурым. Шерсть встопорщилась на холке. На морде пылает жёлтым огнём единственный глаз. Второй скрыт колтунами слипшейся шерсти, как будто его и нет вовсе.

Слепое небо вот-вот обрушится вниз очередным потоком воды. Первые капли бьют в лицо, стекают за шиворот. Из щелей в асфальте медленно ползут лоскуты тумана.

Пёс смотрит не моргая. Гипнотизирует, не давая пошевелиться – жёлто-алая звезда пульсирует в собачьей черепушке.

Свет фонарей не достает до земли. Кажется, их белые головы не светят даже – фосфоресцируют где-то высоко-высоко, утопая в размокшей вате туч. Холодная сырость медленно пробирается под полы расстёгнутой куртки, оседает на волосах и ресницах.

Под ногами тоже вата – не идёшь, а плывёшь где-то между небом и землей, в густом и липком сумраке захлебнувшегося осенью города. Рыжие и бурые клочья, напитались густым и липким – они живут своей жизнью, постепенно сплетаясь во что-то большее, неуловимое.

Пёс застывает могучим сфинксом в этой зыбкой иллюзорности. У мощных лап, увенчанных длинными когтями лежат три человеческих пальца. Аристократично тонкие, молочно-белые, с ухоженными чёрными ноготками. Ни туман, ни грязь, ни темнота не способны скрыть их. Не способны спрятать от взгляда три ровных среза, как раз по проксимальным фалангам. Пёс тут не при чём – срезы делались кухонным ножом. Пёс просто отреагировал на запах… тухлого мяса?! Тогда почему он до сих пор не обглодал их?

Пёс смотрит так будто ему открыты величайшие загадки это мира. Каждого из миров. Слишком осознанный, слишком разумный, он изучает незваного гостя и, кажется, остаётся доволен.

Тонкие собачьи губы разъезжаются в хитрой ухмылке – наверное, так падает свет… Какой свет? Фонари давно растворились в туманном небе. Наверное – это игра теней… Но откуда взяться теням, если нет света?

Где-то под ногами – под землёй? – скрежещет метал.

Отрезанные пальцы начинают шевелиться…

***

Некоторые сны очень похожи на реальность, но иногда реальность превращается в бесконечный страшный сон.

Сколько же он проспал, минут десять? Как долго трамвай идёт от работы до дома? А ведь уже темно. Опять.

Добираешься до работы – темно, едешь обратно – темно. А на работе… На работе тоже полный мрак.

Город смотрит волком. Следит за крохотным человечком жёлтыми глазами мертвенно-серых высоток, выхватывает из темноты слепящим светом фар. Всякий раз напоминает: ты здесь чужой.

Город похож на зверя. Таится во тьме, гремит стальными когтями, воет по ночам сиренами скорых. Даже среди бетонных стен не скрыться от его смрадного дыхания, от голодного урчания, эхом отзывающегося в водопроводных трубах: ты совсем один.

В лицо бьёт колючая изморозь, прогоняя остатки сна. В свете неоновых вывесок болезненно дёргаются смутные тени. Освещённые улицы сменяются мрачными дворами: голые деревья, облупившиеся двери подъездов, гаражи-ракушки в струпьях ржавчины. Ботинки вязнут в мокрой земле. В нос бьёт знакомый запах – кислый, едкий…

Впереди мусорка – та самая, из сна. Если это был сон. Всё вокруг почти такое же, только сейчас тут нет ни рыжего пса, ни распотрошённых пакетов, ни… Они до сих пор перед глазами – белые, извивающиеся безголовые «личинки». Отпечатались в сознание, так ясно…

Забыть. Отвлечься. Не фиксироваться, не бороться – просто отпустить. Было – прошло. Никто не застрахован. Так получилось. В реальности нет системы. Жизнь – это череда случайных событий, кому-то везёт больше, кому-то меньше. Надо просто жить дальше.

***

У подъезда на скамейке трое подростков. Сидят на спинке, упираясь в сиденье грязными подошвами, похожие на хищных птиц с изогнутыми шеями.

– Дядь, закурить не будет?

Под скамейкой валяется пара пустых баллонов из-под пива и баллончик с краской. На асфальте выведены красные печатные буквы, как раз на всю длину скамейки: ОНА ПРИДЕТ СО ЗВЕЗД. Краска тускло светится в темноте.

– Дядь? Уснул что ли?

Самый мелкий легко соскакивает со скамейки, подходит ближе: лет четырнадцать, не больше, но держится уверенно. Даже нагловато. Сдвинутая на бок шапка, жёсткий ежик волос, чёрные мешки под глазами – разве такие персонажи не остались в нулевых?

«Стая» с интересом наблюдает чем дело кончится. Даже телефоны в руках не светятся.

– Не курю…

Паренёк застывает на месте – взгляд мутный, не вполне осознанный. Гримаса какой-то лютой ненависти искажает по сути детское ещё лицо. К стойкому запаху перегара примешивается что-то ещё. Клей? Бензин? Краска? Да он же вообще не в адеквате! Такой и убьёт за сигарету – глазом не моргнёт.

– Гнус, не гони! – «каркают» со скамейки.

– Из-з-звините… – из пацана как будто разом выдёргивают стержень. Он медленно разворачивается к своим, сутулится, пошатываясь и загребая ногами выписывает широкую дугу – как собака после наркоза.

Пустынный двор оглашает взрыв дружного хохота, громкого, неестественного, словно это имитация. Наверное, так хищники могли бы подрожать своей добыче. Звери под человеческими масками.

***

На этаже снова не горит лампочка. Тянет пригоревшим супом. Замёрзшие пальцы никак не могут попасть ключом в замочную скважину.

Тонкая полоска света скальпелем вспарывает тьму, соседская дверь противно скрипит на петлях. Всё правильно – свет ведь быстрее звука. Очередной ничего не значащий факт.

– Максик?

– Здрасьте, тёть Маш! – приходится прижаться к стене, чтоб его не задели дверью. Жёлтый свет заливает площадку, обтекая бесформенное тело соседки, обтянутое зелёным халатом. Невысокая, грузная, с короткими седыми волосами, она подслеповато высматривает его с порога.

– Ну как не стыдно-то? Ты ж молодой! Я что ли должна вам лампочки вкручивать?

– Да нет у меня лампочки, тёть Маш…

– Ну как нету? А если дома перегорит, в темноте что ль сидеть будешь?

– Дома не горят пока… Вот завтра куплю…

– Ну какой – завтра?! Жди давай! У меня-то вот всё есть, но я ж не полезу… Нога – сам знаешь…

Он не знает – просто не помнит – хотя не раз выслушивал пространный рассказ, про то, как соседка получила инвалидность. Он покорно принимает свою судьбу и ждёт. Старушку снова затягивает в недра квартиры, словно моллюска в раковину.

– Ты зайди, чего на пороге-то… – последние слова доносятся неразборчивым бормотанием.

Заходить не хочется, но он снова подчиняется – неловко мнётся на придверном коврике. Запах гари становится сильней, мешается со спиртовыми ароматами каких-то лекарств. На низкой обувной тумбочке стоит железная миска с пригоревшим по краям жиром – размокшие куски хлеба плавают в мутном бульоне.

– Это я собак подкармливаю, – губы у тёти Маши густо намазаны лиловой помадой. – Времена сейчас такие… Конец времён. Всем трудно. Все хотят жрать. А так глядишь – и пощадят, дадут отсрочку…

Заговаривается старуха. В руках у нее лампочка, заключённая в картонный корсет. По сморщенной коже разбегаются сетки набухших тёмно-синих вен.

Макс проворно выскальзывает на площадку, вытягивается на цыпочках под торчащей над электрощитком лампочкой – хочется поскорее со всем этим покончить и сбежать в собственную пещеру, забиться в нору. Принять душ, поужинать, уснуть, крепко, без снов. Будь они прокляты, эти сны!

Здоровый сон – такая роскошь, но разве он ценил её пока не лишился? А много ли человеку нужно для счастья? Отбери у него что-то ценное, пусть он даже не замечал этого, а потом – верни обратно… Но между понимаем и практикой – пропасть!

Лампочка издаёт зловещий скрежет, но поддаётся. Колба отделяется от цоколя, виснет на тонком металлическом волоске.

– Ты осторожней там, Максик, – поёт над самым ухом тётя Маша, – пальцы береги.

Пальцы… Белые, гибкие, подвижные. Потерявшие тело. Живущие собственной жизнью. Зачем?

Нет, это не верный вопрос. А правильный… Почему! Почему его предали? Ведь предали же? Иначе откуда взялся тот другой, чужой… Пусть тоже искалеченный.

Надо думать о чём-то хорошем, но о чём? Сон единственное приятное, что оставалось у Макса в жизни с недавних пор, а теперь нет и этого. Собственный разум предал, отрезав путь к спасительному небытию. Лишив сна, оставил сновидения. Наяву.

Новая лампочка вспыхивает под рукой, резанув по глазам ярким светом, вместе с тьмой разгоняет по углам мрачные мысли.

Если жизнь — это сон, то стоит ли просыпаться?

– Вот и молодец! – тётя Маша зачем-то вытаскивает у него из рук распавшийся на две части трофей и прячет в оттопырившемся кармане халата. – А лампочки ты всё же купи. Вот так мало ли что – нельзя же всё время в темноте…

***

Они преследуют его – большие и маленькие, лохматые и гладкошёрстные, плешивые и густо усеянные репьями. Целая свора собак всех разновидностей и мастей выходят прямо из тумана, материализуются во тьме подворотен, высовывают морды из мусорных баков. Несколько десятков пар жёлтых глаз следят за каждым его движением.

Иногда люди уподобляются животным, признавая только грубую силу, подчиняясь только суровым законам выживания. Выстраивают собственные иерархии. Бессмысленно жестокие, готовые рвать слабых ради забавы, забывшие о сострадании. Они опаснее любого хищника, хотя у них нет ни когтей, ни клыков. Но что, если бы звери сравнились, или даже превзошли людей по разуму? Кто тогда был бы на вершине пищевой цепочки?

Это вовсе не обиженные собачьей судьбой дворняги – они просто искусно маскируются. Наблюдают до поры. Они будто знают про него что-то такое, чего сам он не знает. И он бежит от них. Оставляет кляксы чёрных следов на свежем снегу, чувствует, как подошвы тяжелеют от грязи и разъезжаются на подмерзшей земле.

Шавки медленно смыкают круг… Они улыбаются. Они смеются над ним! Их голоса сливаются в один, а потом срываются в хриплый надрывный вой…

***

Сквозь занавески сочится свет с улицы – как-то уж слишком светло. Подушка влажная от пота.

Это был сон? Разве он спал? Тогда откуда в его квартире этот стойкий запах сырой земли? Почему так неестественно тихо за окном, будто весь город умер?

Иногда кажется, что это правда. Что город тоже может умереть. Нет, не люди в нём, но что-то другое, что-то важное… душа? Бывают ли у городов души? Может ли такая душа раствориться в бесконечной рутине дней, оставив вместо себя лишь пустоту?

Вселенная не терпит пустоты, стремится заполнить её и на смену чему-то тёплому и светлому приходит склизкая тьма, с шевелящимися внутри…

Ну вот, опять он вспомнил.

Телефон показывает, что до будильника ещё три с небольшим часа. Макс прислушивается к позывам собственного организма, нехотя встаёт...

И тут его снова настигает собачий вой – словно какое-то дьявольское песнопение всверливается прямо в барабанные перепонки. Едва замолкает один голос, его партию тут же подхватывает второй, потом третий и четвертый, и снова первый, пока отлаженный канон не превращается в хаос и какофонию.

– А ну! – раздаётся снаружи и вой мгновенно стихает, словно кто-то выключил звук. – Ух я вас!

Нет, не снаружи – из-за стены. Макс узнаёт голос.

– Чего разоряетесь?! Не время ещё!

А у старушки стальные нервы! Макс подходит к окну, отдёргивает занавеску. Страх мёртвыми пальцами скребёт вдоль позвоночника – в последнее время сны и реальность переплелись так тесно, что уже не отделить одного от другого.

Они все там – каждая псина из сна – сидят и смотрят в его окно. За ночь и впрямь выпал снег – вот почему так светло. Двор словно устланная белым полотном сцена, испещрённая следами собачьих лап. Чёрными чернилами грязи проступает из-под снега похожий на паутину узор – сплетающиеся между собой окружности, как будто даже объёмные, если глянуть под правильным углом. Узор, слишком сложный чтобы быть случайным переплетением собачьих троп.

Миром правит рандом – повторяет себе Макс – всё что угодно может случится в случайный момент времени, в случайном месте, со случайным человеком… Всё, что не запрещено законами мироздания…

Из стаи выступает большой рыжий пёс – дирижёр этого дьявольского оркестра. Его единственный жёлтый глаз светит ярче уличных фонарей, на месте второго бездонный чёрный провал – космическая пустота. Что-то бугрится и перекатывается под шкурой.

Разве можно разглядеть такие подробности ночью, да ещё с высоты второго этажа? Только если это сон…

В чёрном небе лениво расползаются тучи. Желтые звёзды вспыхивают собачьими глазами, тоже заглядывают Максу в окно. И у них тоже есть свой вожак – повис прямо над крышей соседнего дома. Нестерпимо яркий свет валится клочьями рыжей шерсти.

Макс задёргивает занавеску. Смешно, но раньше он даже завидовал людям, страдающим бессонницей. Казалось, столько свободного времени освобождается, как будто тебе возвращают несправедливо отобранную треть и без того короткой жизни. Он даже представить не мог какая это мука – спать по несколько часов в сутки, даже не понимая, спишь ты или нет. Когда собственный, уставший разум порождает бредовую реальность вокруг тебя, не в переносном, а в буквальном смысле…

В тишине слышится скрип оконной рамы за стеной. Щелчок щеколды. Шарканье тапочек по полу. А потом ночь разрывает взрыв разбитого стекла. Непонятная возня. Что-то тяжелое падает на пол. Кто-то?

Мысли вяло ворочаются в голове. Что-то плохое случилось там, в соседской квартире. Сходить, посмотреть? А может тётя Маша просто уронила какую-нибудь табуретку в потёмках, а тут он, средь ночи колотится в дверь… Только хуже сделает.

Нет, хватит себя накручивать. Завтра он спустит в унитаз все эти антидепрессанты – от них только хуже. Они уничтожают его личность, превращая её в лохмотья, а снотворное только продлевает агонию. Может лучше нажраться до беспамятства? А ведь он уже пробывал…

Из-за стены снова доносятся шаги – жива старушка! Вот только слишком уж лёгкая и уверенная поступь для пенсионерки с больными ногами. Шаги мерят комнату из угла в угол, перетекают на стену... Словно маленькие копытца отбивают бодрую дробь…

А если сон это и есть реальность, то, где оказывается тот, кого мучает бессонница?

***

Город никогда не спит. Наверное, именно это давным-давно лишило его рассудка. Чёрная кровь бурлит в жилах, из оскаленной пасти стекает едкая пена – радужные разводы в мутных лужах.

Город бесится в затянувшейся агонии, не желает умирать, но час его близок. Из боков уже лезут клочья ржавой шерсти. Вздувшийся серп луны над низкими крышами кажется выкатившимся из глазницы бельмом…

Просто осеннее обострение. Но если бы это было правдой, как бы всё закончилось? Как умирает отдельно взятый город?

На улицах перестают мельтешить люди. Машины засыпают вечным сном, под ворохами опавших листьев. В окнах многоэтажек не загорается больше свет…

Ведь люди – это только блохи живущие на теле собаки. Собака сдохла – и блоха сдохла, никому не хуже и не лучше.

Ветер швыряет в лицо ледяную крупу, вырывает из рук зонт, заставляя тонкие спицы выгибаться в обратную сторону. Сегодня Макс отпросился с работы пораньше, но всё равно не успел засветло. Вмиг потемневшие улицы застилает один сплошной поток, и даже свет фонарей бесследно теряется в этом мракобесии. Ни людей, ни машин – только размытые тени и силуэты, да тусклые вспышки, мгновенно растворяющиеся за ледяной стеной.

Полдня Макс штурмовал интернет. Кажется, вчера – если это, конечно, не было сном – он видел в небе Сириус. Именно эта звезда появляется в местных широтах к концу осени. Именно с ней связано множество легенд и мифов у всех народов древности. И тот факт, что целая стая собак разыгрывала своё представление под светом «собачьей звезды», всё меньше кажется совпадением. Всего одно «но»: Сириус – голубая звезда…

Дворовый фонарь раскачивается на ветру, со звоном бьётся о столб жестяной плафон. Свет будто распадается на острые осколки, выхватывая лишь части окружающей реальности. Белые проплешины снега на мокром асфальте. Чёрные зёвы подъездов. Оледеневшие ветви деревьев, похожие на длинные многосуставчатые пальцы.

Вся жизнь – как череда вспышек сознания, сборник бессмысленных фактов, мельтешение картинок в калейдоскопе.

А вот Сенека, например, утверждал, что Сириус бывает красным. «В дни холода, мороза, льда, в дни появления звезды, которая огненно-красная как медь…» - писали шумеры, связывая с появлением этой звезды приход зимы. Древние китайцы и вовсе, называли её «Небесным Волком», считая, что, если она становится красной – что-то злое и нехорошее поселяется среди людей.

Алый цветок распускается на кирпичной стене, такой большой и яркий, что даже снежная пелена не может скрыть его. Наслоение лепестков, сплетение линий, переплетение концентрических окружностей. Нет, не цветок. Паутина? Спираль? Воронка!

Краска слабо мерцает, перетекает, то сгущаясь до черноты, то становясь почти прозрачной. Рисунок живой, подвижный. Воронка затягивает в себя не только взгляд, но и разум. Она сверлит стену, вакуум пустых квартир за ней… Пронзает пространство и время. Вниз осыпаются куски цементного раствора. Кирпичная пыль кружится в воздухе вместе с крупицами льда.

Где-то там, на самом дне воронки, притаилось что-то живое и голодное. Готовое пожрать этот город, не оставив от его прогнившего тела ни косточки. Не безобидные блохи – трупные черви, жирные и скользкие. Они копошатся там, свиваясь в клубки, ползут по головам, пожирают друг друга и плодятся с новой силой… Они – лишь части чего-то большого. Отростки. Щупальца. Единый организм. Паразит. Трематода, явившаяся со звёзд!

Нет, воронка ничего не затягивает в себя, наоборот, она содрогается, как чрево древнего чудовища, готовое вот-вот излить своё содержимое наружу. Макс подходит ближе, подчиняясь древнему, но губительному инстинкту любопытства и…

Что-то мелькает на самой границе зрения, заставляет отвести взгляд от стены, вырывает его из транса. Что-то крупное, но при этом неуловимо быстрое.

На пальцах остаются ярко-алые разводы, когда он, поскользнувшись, упирается ими в холодные кирпичи. Просто краска. Просто граффити во всю стену. Искусная стереограмма, которая «оживает» стоит «правильно» на неё посмотреть. Вот только вряд ли какой-нибудь местный Гнус осилил бы такое – мозгов бы не хватило.

В мельтешении мелких капель и ледяной крупы проступает бесформенный силуэт. Застыл спиной к Максу, навстречу ледяной мгле. Зелёный халат, одуванчик седых волос… Железная миска в пухлой руке, а во второй…

– Здрасьте, тёть Маш!

Вот она – целая и невредимая. Живое подтверждение всей необоснованности его страхов и бредовых видений. Маленький островок реальности в тёмном море сновидческого безумия. Просто старушка, неравнодушная к бездомным животным. И не важно, что у соседки больные ноги. Что на улице беснуется стихия, а она в одном халате и даже без шапки. Что в другой руке у неё баллончик с краской…

Она медленно поворачивается – не вся, только её голова. Свет фонаря преломляется в линзах очков, заставляя их сиять жёлтым светом… Но разве она носит очки? Разве не хруст позвонков он только что услышал? Голова всё ещё поворачивается…

***

Макс позволяет себе обернуться только у самого подъезда. Ноги бессильно подкашиваются. Одеревеневшие пальцы судорожно шарят по карманам в поисках ключа от домофона. Погони, конечно, нет – ему снова померещилось. Хотя, улепётывал он так, что соседка, наверное, и сама перепугалась…

ОНА ПРИШЛА СО ЗВЕЗД. Кажется, раньше надпись была другой. Буквы расползаются в разные стороны. Макс не спускает с них глаз. Он знает, если пристально всматриваться в предметы, то они начинают вибрировать и пропадать… С надписью это не работает.

Перила подъезда уже покрылись ледяной коркой. Позёмка шуршит по асфальту, словно собачий хвост. Словно шарканье тапочек за стеной. Словно хриплый шёпот: приш-ш-ш-шла…

Макс дёргает дверь, влетает в подъезд, в несколько прыжков преодолевает лестничные пролёты.

Как же тихо! Слышно, как внизу стучат по кафельному полу градины. Дверь так и не хлопнула как будто кто-то успел подхватить её! Как будто кто-то вошёл следом…

Над головой раздаётся оглушительный хлопок и мир гаснет. Ключи со звоном выпадают из рук. На стене лестничного пролёта, в тусклом свете первого этажа, возникает распухшая тень. Это может быть что угодно: очертания бокса интернет-провайдера, мёртвое насекомое, присохшее к лампочке…

Макс падает на колени, слепо шаря по грязному полу руками. Тень заметно покачивается – хищник бесшумно поднимается по ступеням. Идёт по следу. Не торопится, потому что знает, что жертва уже обречена. У тени колышутся полы халата.

Макс скребёт ногтями по металлической двери, вдавливает ключ в замочную скважину, вваливается внутрь…

Когда все замки заперты изнутри – время останавливается и ужас накрывает с головой. Макс кричит и кричит, и бьётся в припадке на ковре в прихожей, пытаясь отгородится от безумного образа – от отсутствия образа. И снова заходится в крике, пока охрипшее горло не сводит рвотными позывами. Пока внутри – и в голове, и в теле – не остаётся одна только пустота.

***

Что-то осыпается в вентиляции, хрустит под обоями – город ещё дышит, прерывисто, тяжело… Всхрапывает в ночи включившимся холодильником.

Город – как бродячий пёс, если его не бояться он и не тронет. А она? Та, кто пришла со звёзд… Каким инстинктам она подчиняется, законам какого мироздания?

Макс бессмысленно пялится в потолок. Наверное, он уже спит. Прибывает в этом своём полуобморочном состоянии… Или спал до этого?

Что-то пощёлкивает на лестничной площадке. Знакомый звук. Будто цокот копыт, или… В дверь тихонько стучат.

А что, если смерть – это тот же сон, кошмар, растянувшийся на целую вечность. Тогда – он уже умер.

– Максик! – приглушённый старческий фальцет. Такой знакомый и, в тоже время, совсем чужой, лишенный всякого выражения и эмоций. Имитация. Неудачная пародия.

– Ну как не стыдно-то?

А дальше фраза и вовсе разваливается на куски с разной высотой и интонациями, будто говоривший понял, что его раскусили и больше не старается.

– Ну… Кто… Лампочки… Вам… Что ли… Я.… Вкручивать… Буду…

Разум сдаёт позиции. Слова превращаются в лай. Но, вопреки здравому смыслу, как часто это бывает во сне, Макс подходит к двери. Прижимается глазом к мутному стёклышку глазка… Ах, чёрт, лампочка же взорвалась!

На площадке царит темнота. Темнота преследует, щёлкает когтями по кафелю, шаркает длинным хвостом.

Она пришла не за ним. Он слишком ничтожен, он просто попался на пути.

Запах падали и мокрой шерсти сочится сквозь щель под дверью.

Она пожрёт весь этот город. Но разве Макс – часть города? Он ведь всегда был здесь чужим! Он ещё может уйти. Сбежать. Перескочить блохой с обречённой псины на здоровую.

Мощный удар обрушивается на дверь и Макс и впрямь прыгает, бессмысленно, ещё не зная куда ему бежать. Аэропорт? Вокзал? Сесть на первую же электричку…

Металл двери прогибается и лопается словно ткань. Низкий рык заполняет прихожую, парализует дыхание.

Деньги, карты, телефон… Собираться некогда! Макс распахивает кухонное окно, резким движением ломает крепёж, выдавливая наружу так и не убранную с лета москитную сетку. Успевает обернуться, уже стоя на карнизе, слыша хруст выломанного замка…

Грохот ударившей в стену двери отдаётся щелчком в лодыжке, когда он приземляется в клумбу под окном. Макс рычит от боли, вытягивая ногу из вязкой грязи. Отпечатавшиеся на сетчатке черты никак не желают складывается в единый образ: чёрные когти на жёлтом линолеуме, бугрящийся зелёный халат, тонкие собачьи губы, намазанные лиловой помадой... И глаза – жёлтый огонь…

Улица пуста – ни прохожих, ни машин. Ни одно окно не горит в доме напротив. Может уже поздно? Город уже умер?

Но тут из-за угла, грохоча и рассыпая искры, выворачивает трамвай. Макс пытается бежать, скрипя зубами от боли в подвёрнутой ступне. Остановка пуста. Водитель может просто не заметить его и проехать мимо, но…

Трамвай останавливается. Цепляясь за поручни Макс вваливается в освещённый салон, но только когда двери закрываются, позволяет себе упасть на ближайшее сидение. Странно – в трамвае нет даже кондуктора. Макс совсем один. Последний пассажир на сегодня? Или первый. Что сейчас, ночь или утро? В вечной темноте вязнет даже время.

В висках грохочет кровь, нога пульсирует болью… Колёса стучат по рельсам, отбивая собственный ритм… Такой размеренный…

Макс откидывается на сидении, вытягивает ноги, прикрывает глаза. Он даже не знает на какой маршрут сел, но… какая разница?

***

Трамвай резко дёргается, едва не стряхивая Макса на пол. Свет в салоне гаснет, динамик выплёвывает неразборчивый хрип.

Макс непонимающе пялится в окно – полное отсутствие бытия. Взгляд пытается зацепиться хоть за что-то, увидеть до боли знакомую картинку, но…

Город умер, истлев до молекул, а разум отказывается заполнять пустоту. Разум устал творить реальность, устал от всего этого безумия, от больных фантазий и снов.

Собственное сознание так долго мучало его. Собственные мысли выбивали опору из-под ног, раз за разом ввергая в темноту, но от страха не спрятаться и не сбежать. Страх можно победить, только если действовать вопреки. Нужно просто сделать шаг навстречу своему кошмару и… наконец, проснуться!