Снежинка

Глава 1

Снежинка

Рассказ

“- Вот многие не понимают,

а у нас полно нечистой силы.

- Да ладно вам, что вы говорите

такое?

- Я и сам раньше не верил…”

(из разговора, подслушанного в трамвае)

Петр проводил взглядом уходящую за поворот электричку, поднял воротник пальто и сбежал по разбитым ступенькам железнодорожной платформы. “Куда теперь?- подумал он, осматриваясь по сторонам.- А вон туда”. Прямо у основания платформы начиналась засыпанная прошлогодней листвой дорожка, которая через поле вела к виднеющимся вдали верхушкам деревьев.

Стояла ранняя весна и земля все еще была сырой, но толстый слой прелой листвы делал местные пути проходимыми для пехоты, а он сейчас и был такой пехотой, пешеходом, одиноким путником. Вдруг над далекими деревьями поднялась стая то ли ворон, то ли уже подоспевших к весеннему пиршеству грачей, и они с громким граем начали носиться над полем. “Мне туда,- подумал Петр.- К этим птицам. К вестникам. Вот только не надо, не начинай, пожалуйста. Не разводи сейчас вангоговщину. Лучше разводи гогеновщину, это гораздо приятнее, особенно в твоем теперешнем положении”.

Петр щелкнул зажигалкой, раскурил сигарету и зашагал через поле – туда, где над макушками деревьев носилась черная стая. “Милые грачи,- думал Петр,- славные легкие птички с крошечными глупыми головками. Они каждую весну возвращаются сюда уже тысячи, а может быть и сотни тысяч лет подряд. Летят через границы, сквозь шторма и ветры, через океаны, и многие не долетают, гибнут от истощения, сталкиваются с самолетами, в которых летят отсюда тяжелые люди с большими головами. А ведь многие большеголовые гладкие люди не могут, а только мечтают улететь отсюда к такой-то европейской матери. И это даже хуже, чем если бы они взяли да и улетели отсюда на самом деле. Ибо сказано – согрешающий в уме своем понарошку, уже согрешил, и лучше бы ему потерять согрешивший член свой, чем нечто иное, некую, как бы драгоценную, душу. Нет, это уже не отсюда,- подумал Петр,- а жаль. И действительно, уж лучше летать в реальном небе и быстро, чем в уме своем медленно и всю оставшуюся жизнь, да ведь куда лететь-то? Можно ведь просто осмотреться вокруг и сразу станет понятно, что лететь отсюда особо некуда, да и незачем. На Альфа Центавру разве? Может быть там теплее, сытнее и безопасней? А руки-то коротки и в этом трагедия всех согрешающих в уме своем. А вот грачи летят себе и точка. Легкие птички с маленькими головками, крошечные верные сердечки. Голосок, правда…”

Грай действительно сильно усилился и стая начала метаться над деревьями быстрее, закручиваясь при этом причудливой спиралью. Петр не знал, что то были вовсе не грачи, а местные вороны. Они и не собирались отсюда никуда улетать, а просто взяли и сбились инстинктивно в эту большую стаю для пограбления свалки, располагавшейся за пищеблоком небольшого санатория, да еще в репродуктивных видах на предстоящий весенний сезон. Но это было абсолютно неважно, так как Петр и сам не придавал своим мыслям никакого значения, а только пытался хоть чем-нибудь занять свой мозг на время вынужденного пешего перехода через открытое пространство.

До деревьев было метров триста открытого поля, и как только он вышел из-за бетонного укрытия железнодорожной платформы в лицо ударил порыв холодного ветра. “Вей ветер, вей,- подумал Петр.- Нужно пройти открытое пространство как можно быстрее. Прочь отсюда! Прочь от холодного ветра! Вперед, к теплу! К широким и теплым санаторным кроватям! Когда б любимая моя со мной в постели здесь была. Ого! А вот это уже лучше. Это мне уже нравиться. Вперед, Петруша, вперед! Шире шаг!”

Справа и слева от дороги, прямо по полю были разбросаны крошечные белые домики. Несмотря на размеры, они были выстроены очень прочно – из белого силикатного кирпича, и казалось, что это не домики, а большие кирпичные будки, в которых живут огромные надежные ротвейлеры. Это, конечно же, были дачи каких-то небогатых людей, возможно даже, что дачи железнодорожников – путевых обходчиков или водителей электричек, или еще кого-то, но Петру сейчас хотелось думать, что это будки огромных ротвейлеров. Вот они сейчас следят за тобой, думал он, а потом вдруг как выскочат, и как бросятся наперерез, прямо по полю, и ты побежишь от них к тем деревьям, потому, что бежать здесь все равно некуда, а жить тебе все еще хочется, несмотря ни на что, шире шаг!

И действительно, все эти глупости в его голове заставили ноги прибавить шагу, и деревья теперь быстро к нему приближались.

Петр любил деревья, они были молчаливыми, всегда ровными и спокойными, и позволяли безнаказанно рвать свои листья, резать и обдирать свою кору, ломать свои ветви всем подряд – людям, птицам, зайцам, но главным образом, конечно, людям. А вот люди, что рвали, обдирали и ломали, были нервными, беспокойными, порою взвинченными, они часто раздражали Петра, но он считал, что это – профессиональное и мирился со своим раздражением. Он даже улыбался им иногда.

Еще на подходе к деревьям, по особой форме крон, Петр понял, что это были, скорее всего, клены, а клены он любил за красивую форму листьев. А потом он увидел между деревьями ржавую арку о двух столбах, и засыпанную прелой листвой аллею сразу за ней, и понял, что почти добрался. На арке имелась полукруглая жестяная полоса с плохо читаемой надписью: “Водолечебница Берминводы-2”.

Петр прошел под аркой и по засыпанной прелыми кленовыми листьями аллее двинулся вглубь большого запущенного парка. Под листьями чувствовалась твердая поверхность, и он решил, что там, под ними скрывается асфальт. Идти так было довольно приятно – словно идешь по толстому упругому ковру. “А что если в конце пути, на том краю ковровой дорожки, меня ожидает какая-нибудь награда?- подумал Петр.- Вот было бы здорово. Размечтался, а впрочем, и помечтать иногда бывает приятно и даже полезно”.

По форме прошлогодних листьев Петр понял, что не ошибся – почти все деревья вокруг были кленами, но попадались между ними и листья рябины, и листья акации, и еще – свернутые трубочками ивовые листья. “Ива?- удивился Петр.- Но откуда здесь? Ах, вот откуда”. Действительно, по правой стороне старые клены уже расступились и дали место ивам, а сразу за ними стала видна свинцовая гладь большого пруда.

- Да здесь просто чудесно,- тихо сказал Петр.- Буду гулять по берегу после обеда, если тоска совсем уж меня уест. А может и после завтрака, и после ужина. Точно – буду гулять три раза в день, это очень полезно для меня сейчас, а там и десять дней пролетит, и придет весна, а потом потеплеет окончательно, и будет все хорошо. А можно даже представлять себе, что это не пруд, а озеро где-нибудь в Альпах. Гор, правда, нет, да ведь и их тоже можно будет представлять себе очень даже легко. Что, в самом деле, за беда, из-за чего я так расклеился?

Вдруг со стороны пруда послышался далекий, похожий на перезвон двух серебряных колокольчиков, смех. Петр вздрогнул от неожиданности и резко развернулся к пруду лицом. Никаких лодок на поверхности пруда не наблюдалось, да их там и не могло быть, ведь и лодочной пристани нигде не было видно. Ивы чуть пошевеливали своими гибкими, спускающимися к воде ветвями и ветер шумел в зарослях камышей, заставляя их качаться красивыми зелеными волнами. “Показалось,- подумал Петр.- Это нервы”. Он уже хотел продолжить свой путь, но тут заметил, в камышах что-то светлое. Сделав несколько шагов к берегу, Петр всмотрелся повнимательнее и понял, что это широкая белая лента, похожая издалека то ли на широкий шелковый пояс, то ли на легкий шарф. Лента зацепилась за крепкий желтый ствол прошлогоднего камыша и теперь красивыми волнами развевалась на ветру. “Кто-то гулял здесь, наверное, и ветер сорвал с него этот шарф, а потом набросил его на эти камыши,- решил Петр.- Красиво трепещет, ну ладно, главное, что спасать никого не нужно, а то ведь вода сейчас, очень холодная”. Он развернулся и сделал всего несколько шагов по засыпанной листьями аллее, как вдруг смех зазвучал снова, и почти сразу над деревьями взлетела большая стая серых ворон и своим громким карканьем заглушила все звуки. Петр снова вздрогнул, проследил взглядом за полетом ворон, мысленно повторил “Нервы”, а потом очень быстро, почти бегом двинулся дальше.

Сразу за прудом парк расступился, и показались белые трехэтажные корпуса. Они были все одного типа – сложенные из силикатного белого кирпича коробки, с широкими сплошными балконами по всему периметру. Петр сразу же понял, что там - по полю были разбросаны не дачи работников железной дороги, а дачи работников санатория и мысленно похвалил себя за сообразительность. Сохранять ясную голову в любых обстоятельствах было очень полезное свойство, он это знал по своему жизненному опыту, и раньше это всегда ему удавалось, и часто выручало его.

Там было три однотипных здания вокруг большой, очищенной от листвы заасфальтированной площадки, и еще одно такое же, но без балконов, ближе к пруду, почти на его берегу, и был виден застекленный бок большого павильона. “Это, наверное, родник и там страждущие пьют целебную воду,- понял Петр.- Наполняют ее свои горбы, как верблюды Сахары. Так, стоп, давай только без этого, ты сам знаешь, что это нехорошо, держи себя в руках, пожалуйста. Поехали дальше. А спят страждущие вон в тех корпусах. От источника идут к ним, покачивая горбами, а потом тяжело, боком, заваливаются на свои жесткие лежанки. Вот опять, что же мне с тобой делать, бесчувственный ты, Петруша, человек. Ну да ладно. И мне сейчас туда – устраиваться на ночлег”.

Он прошел через площадку, взбежал по ступенькам дома с балконами и толкнул от себя скрипучую стеклянную дверь. Справа от двери висела табличка с надписью. “Корпус № 1”. В холле стояла шикарная пальма в массивной кадке, два продавленных пыльных кресла и была видна витрина встроенного в стену аптечного киоска. Была там и деревянная загородка, похожая на стойку портье в дешевых провинциальных гостиницах, но за ней сейчас было пусто.

Петр постоял немного у стойки, побарабанил по ней костяшками пальцев и даже деликатно, негромко покашлял, но никто на этот кашель так и не пришел. Тогда он пожал плечами и поднялся на второй этаж. Это уже был жилой этаж. Вправо и влево от лестничной площадки расходилось два коридора, и там были видны ряды дверей с одинаковыми ручками, а в разрыве между этими коридорами тоже была стойка, точно такая же, как внизу и над его поверхностью виднелся краешек белой шапочки.

Петр тихонько подошел к стойке, опустил на нее локти и заглянул внутрь. Там, навалившись головой на скрещенные руки, спала медсестра, а ее белая шапочка съехала на затылок, а может быть, она ее сама туда сдвинула, чтобы не помять во время сна на рабочем месте.

Петру не хотелось будить медсестру, тревожить эту накрахмаленную белую шапочку и он принялся ее молча разглядывать сверху. Медсестра спала так безмятежно, сладко, и так трогательно при этом посапывала, что Петр мимо воли ею залюбовался.

Это была Земля. Со своей позиции Петр видел, какие у медсестры широкие бедра при относительно узкой талии. Он был почти уверен, что и грудь у нее тоже большая, похожая на полушария школьного глобуса, но сейчас ее скрывали полные округлые плечи, и этого нельзя было как следует рассмотреть.

Всех женщин Петр делил на четыре типа – Землю, Воду, Огонь и Воздух. Это была его собственная классификация, и она никогда еще его не подводила. Земля была не его типом женщины, так как он был не упорным выносливым пахарем, а артистом и он был Огнем. А Огни могли поладить только с такими же Огнями или с Воздухом и к Земле им нельзя было приближаться даже на пушечный выстрел.

Однако смотреть на спящую Землю было приятно, ее спина чуть приподымалась при каждом вздохе, а затем плавно опускалась, и тихое равномерное дыхание словно бы успокаивало окружающее пространство, гармонизировало напряженное магнитное поле, и Петру даже захотелось прилечь рядом и тоже немного вот так вот сладко и безмятежно посопеть.

Его любимым типом женщины был, конечно, Огонь. Огни были такими быстрыми, смешливыми и забавными, что он души в них не чаял и постоянно искал с ними встречи. Правда, они любили прятаться в серой людской толпе, и отыскать их там было нелегко, но когда отыщешь, можно было подолгу наслаждаться их теплом. Петр называл Огней “Солнечными Зайчиками”, и это были не крошечные пятнышки света от карманных зеркалец, а огромные солнечные протуберанцы. Они словно бы отрывались от поверхности Солнца, принимали форму гигантских, сотканных из кипящей плазмы, зайцев и уносились в холодный космос, чтобы хоть немного его согреть. Но так увидеть Огней можно было только с очень близкого расстояния, оказавшись с ними в одной постели, например. Распознавать Огней можно было не только по их огненному нраву, но и по вторичным признакам, по особой форме лодыжек, например. У всех Огней они были очень красивыми - узкими, крепкими и мускулистыми.

И Воздух тоже был его типом женщины, ведь всем известно, что воздух питает и раздувает огонь. Воздух похож на ветер, но не на тот – холодный и колючий, который может своим внезапным порывом задуть и убить огонь, а на ласковый и теплый, освежающий ветер, который играет, ласкает и поддерживает. Иногда он подует, и только протянешь руки, чтобы поймать и обнять его, а они проходят сквозь пустоту и ветер уже умчался, оставив после себя прохладу и запах ивовых почек и веет теперь с другой стороны, и смеется при этом, словно бы играет на невидимой воздушной арфе. Петр всегда безошибочно распознавал Воздух, по волнистым формам. Нужно было только хотя бы раз увидеть Воздух в профиль и все сразу становилось понятным. Покатая волна бедер у Воздуха плавно переходила в аккуратный холмик небольшого животика, а потом перетекала и раздваивалась аккуратными грудками, и дальше – через выпуклый лобик перетекала в волны длинных густых волос. Если на Воздух налетал порыв обычного атмосферного ветра и эти кудри начинали трепетать и развиваться, истинная природа Воздуха сразу же становилась видна. Воздух очень трудно было поймать руками и крепко прижать к себе, даже с очень близкого расстояния, даже находясь с ним в одной постели и Петра это всегда особенно волновало.

Сближение же с Водой для Огня было смертельным. Вода всегда заливала и убивала Огонь. Даже простое соприкосновение с Водой было очень опасным, и Петр всегда и изо всех сил избегал этих соприкосновений. Проблема заключалась в том, что Вода очень легко принимала любую форму – и Земли, и Огня, и особенно Воздуха, и издалека правильно ее распознать было слишком сложно, почти невозможно. Вблизи это можно было сделать, но тогда это узнавание не имело смысла, потому, что было слишком запоздалым, и бежать от Воды уже было некуда. Если одно или два (да даже и три) сближения с Землей Огонь еще мог кое-как пережить, то сближение с Водой для Огня было погибелью, причем ужасной, мучительной, иногда быстрой, а иногда сильно растянутой во времени. Многие люди не знали всего этого, сближались с кем, и как попало, и потом сильно страдали всю свою жизнь, а порою и погибали, хотя, наверное, они думали при этом, что погибают из-за любви.

Петр же знал обо всех этих тонкостях взаимодействия с различными женскими типами и поэтому за свою жизнь пострадал от женщин очень мало. Для того чтобы избегать страданий по его схеме, требовалось всего две вещи – знать кто ты сам, и быстро распознавать тип женщины. А вот это уже была настоящая магия. Дело в том, что многие женщины умело маскировались и ловко скрывали свои типы, а потом, когда они полностью раскрывались, было уже слишком поздно бежать, и тогда уже оставалось только страдать.

По этой причине Петр и сам часто страдал раньше, но потом пришел жизненный опыт и он научился все правильно и очень быстро распознавать в самом начале, и больше он уже почти не страдал. Иногда, правда, ошибался, но вовремя себя поправлял, а ясная голова всегда была его гордостью и выручала его из жизненных ситуаций, которые, не будь у него такой замечательной ясной головы, могли бы сделаться ужасными трагедиями и даже погубить его.

Пока он стоял так и думал о своем тайном знании женщин, медсестра очнулась от сна, подняла голову и начала растерянно осматриваться, а ее белая шапочка поехала по волосам назад. А потом Земля ловко поймала ее рукой, прижала к затылку, и посмотрела вверх - на Петра.

- Ой,- сказала она.- Вы к нам? А я здесь…

- Ничего, добрый день,- сказал Петр, улыбнувшись.- Да, я к вам.

- Добрый, давайте свои документы,- сказала Земля, протягивая вверх, сложенную лодочкой ладонь.

- Пожалуйста,- Петр вынул из дорожной сумки толстую папку-скоросшиватель и вложил ее в эту лодочку. Несмотря на разницу в размерах, папка отлично поместилась в лодочке и быстро ушла вниз – к поверхности стола. Петр не удивился этому, так как знал, что все Земли на свете очень ловкие. По этой причине он иногда жалел, что сам не был Землею, а еще лучше – Водою, но что толку теперь было об этом жалеть?

- После операции?- спросила Земля снизу.

- Да,- подтвердил Петр. Теперь ему отлично была видна большая круглая, похожая на полушария школьного глобуса, грудь Земли под белым халатом, и он порадовался, что не ошибся и в этот раз, и вовремя распознал Землю.

- И к кому же мне вас подселить?- игриво спросила Земля, отрываясь от бумаг, глядя на него веселыми глазами и шутливо потягиваясь.- Может, к какой-нибудь горячей дамочке?

- А у вас есть свободные номера?

- Да у нас сейчас пусто – межсезонье. Здесь шесть комнат всего занято, а третий этаж так и вовсе пустой стоит.

- Я хотел бы отдельный номер,- мягко сказал Петр.

- Ой, и правильно,- сказала Земля.- Если честно, из наших дам уже давно песочек сыплется.

- А из меня капает кровь,- сказал Петр. Он и вправду чувствовал, что повязка на его животе словно бы немного мокреет.

- Вас два раза резали?- с участием спросила Земля.

- Ага, два.

- Больно было?

- Когда резали – нет, а потом больно.

- Вот коновалы.

- Так ведь, не “Шаритэ”,- согласился Петр.- Ну, ничего. Так как насчет отдельного номера?

- Выбирайте любой,- милостиво предложила Земля.- Кроме второго, четвертого, восьмого и шестнадцатого.

- Мне бы самый дальний на третьем этаже.

- Тогда дам вам тридцать шестой,- Земля повернулась назад, очень красиво изогнувшись всем своим сильным телом, и сняла с гвоздика ключ с массивным деревянным брелком.- Вот. Заселяйтесь и обустраивайтесь.

- Благодарю вас,- Петр взял брелок и, не отводя глаз от Земли, отступил к лестнице.- Вы очень любезны. И милы.

Он уже чувствовал, что между ними образовалась какая-то невидимая связь. Все Земли были мастерицами по формированию таких вот невидимых связей, и Петр об этом знал, поэтому сейчас он и сделал шаг назад. Это было похоже не на бегство, нет, а на организованное отступление, а образовавшаяся между ними связь была похожа на магнитное поле или на широкую резиновую ленту, которая при удалении натягивалась и как бы мягко толкала обратно, но Петр и тут знал, как следует поступить. При общении с Землей нужно было держать при себе большой рулон этой невидимой ленты и при отступлении незаметно его разматывать, не давать резине натягиваться очень уж сильно.

- Правда?- спросила Земля, поправляя свои роскошные тяжелые волосы под белой шапочкой, и, словно бы натягивая этим простым движением прочный резиновый жгут еще сильнее.

- Да,- сказал Петр, отступая еще дальше и потихоньку разматывая свой секретный рулон.

- Ну, тогда обустраивайтесь.

- Уже пошел.

- Счастливо.

- Пока-пока.

Земля рассмеялась глубоким грудным смехом и натяжение жгута вроде бы чуть-чуть ослабло. Петр сразу же этим воспользовался и начал быстрый подъем на пустынный третий этаж, не забывая при этом стравливать и разматывать свой рулон. Когда он поднялся и пошел по пыльной дорожке вдоль одинаковых коричневых дверей, натяжение невидимой резиновой ленты уже почти не ощущалось.

Тридцать шестой номер был самым дальним в правом крыле третьего этажа, он быстро нашел его, но дверной замок немного заедал и с ним пришлось повозиться.

Номера были двухместными, с полуторными скрипучими кроватями, неизменными тумбочками и крошечным санузлом. Петр заглянул в него по дороге к кроватям и увидел то, что, в общем-то, и ожидал увидеть – рукомойник, старый унитаз и квадратный поддон душа с ржавым сливным отверстием. “Красота,- подумал он.- А главное тихо”.

Петр прошел к кроватям и по очереди надавил на них ладонью. Правая кровать, вроде бы, скрипела немного тише, и он выбрал правую. Потом он бросил сумку на тумбочку рядом со своей новой кроватью и улегся на нее прямо в пальто.

“А здесь не так уж и плохо,- думал он, разглядывая пожелтевшие обои на стенах.- Не Куршевель, но ничего так. И тишина. Десять дней вытерпеть можно. Можно даже начать вот прямо сейчас отмечать эти проклятые дни”. Мысль показалась Петру вполне здравой, он вынул из внутреннего кармана пальто вечное перо и, перевернувшись на бок, нарисовал на стене жирную черточку, прямо на обоях, в изголовье. Вот одного проклятого дня уже и нет, подумал он.

После всех этих поворотов противно заныло под повязкой, и он встал, сбросил с себя пальто, а потом подошел к настенному зеркалу и поддернул свитер. Продолговатый марлевый тампон чуть съехал на сторону, но еще держался достаточно прочно. Петр осторожно отлепил полоски пластыря с правой стороны, а затем отодвинул тампон, словно бы открыл дверцу небольшого шкафчика. Уродливый закругленный вверху шрам проходил посередине живота, точно между выпуклыми квадратами брюшного пресса. Он был розовым, со следами грубых стежков, но чистым, без выделений. “Зашили меня как мешок картошки,- подумал Петр.- Как старый парус, грубыми стежками меня зашили. Прямо стишок получился. Они кромсали все и шили, вшивали грубыми стежками, под окровавленным перстом рвались непрочные узлы, парила кровь, трещали нити, легко они перегрызались, зубами страшными, гнилыми. Вот как меня сегодня носит. Нужно будет распаковать ту бутылочку с английским мажордомом на этикетке. Хорошо всегда иметь под рукой такого вот мажордома. Думается, что неплохо. Толковый мажордом под рукой еще никогда и никому не повредил. А не поговорить ли мне со своим мажордомом прямо сейчас? Нет, сначала нужно смазать животик, а потом уже можно и с мажордомом побеседовать по душам”.

Его резали два раза. Первый раз сразу после салона скорой помощи, но там что-то не получилось, и через два дня его резали снова, но тоже не очень удачно, хотя и сказали, что теперь все прошло хорошо. Он знал, что все не так уж хорошо, как ему говорили, так как тех, что резали в один с ним день, и даже позже, выписывали, а он все лежал и лежал там под капельницами и уколами, и этому не видно было ни конца, ни края. Когда ему разрешили ходить, под повязкой болело все равно, порою довольно сильно, особенно по ночам. А потом его отправили сюда, в этот санаторий, долечиваться и пить целебную воду, а перед этим показали, как правильно крепить на теле такой вот тампон и велели смазывать шрам гусиными жиром, два раза в день – утром и вечером.

Петр вздохнул, вынул из сумки баночку с гусиным жиром, отвинтил крышку и окунул в нее пальцы. Он успел провести по шраму только один раз, как дверь номера распахнулась и в нее ворвалась раскрасневшаяся Земля. А потом Петр сразу же почувствовал, как сильно натянулась невидимая резиновая лента.

- Ой!- вскрикнула Земля, проводя ладонью по своему животу – от грудей вниз.- Как вас!

- Да,- нехотя согласился Петр.- Не показывайте на себе.

Ему было неловко стоять перед Землей с открытой дверцей своего внутреннего шкафа, словно бы демонстрируя ей, что-то скрытое глубоко в себе, что-то такое, что принято обычно скрывать от женщин. Но пальцы его были сильно испачканы гусиным жиром, да и она ведь была медицинским работником, но все равно было ужасно неловко.

- А я принесла вам свежую постель,- сказала Земля, похлопывая ладонью по свернутым простыням.- Вот. Сейчас поменяю, и здесь будет совсем хорошо. А потом тетя Клава протрет здесь полы.

- Не нужно,- тихо сказал Петр.- Я сам перестелю.

- Ничего, я сама.

- Правда, не нужно. Мне неловко.

- Ой!- воскликнула Земля.- Неловко! Скажете тоже! Я сейчас быстро.

- Правда, не нужно,- так же тихо, но уже более твердо сказал Петр.- Я чувствую себя идиотом, а опустить свитер не могу, так как его испачкаю, и тампон может оторваться.

- Ну, хорошо,- неожиданно быстро согласилась Земля.- Тогда заканчивайте здесь и идите в столовую ужинать, вот этот талончик отдадите сестре на вахте, и она вам покажет столик. А перестелить я могу и вечером.

- Да ведь рано еще для ужина,- сказал Петр. Он уже пришел в себя и начал потихоньку стравливать невидимую резиновую ленту, что так опасно натянулась всего минуту назад.

- А у нас строгий распорядок дня,- сказала Земля, опуская свежее белье на спинку кровати.- Процедуры начинаются рано утром, поэтому все ложатся спать очень рано, чтобы не проспать процедуры. Сначала тяжело привыкать, но затем все втягиваются. Хотите я завтра вас разбужу?

- Отлично,- сказал Петр.- Это было бы просто здорово.

- Вот и договорились,- сказала Земля. Она поправила волосы под своей белой шапочкой, и грациозно двигая роскошными бедрами, вышла из номера.

***

Столовая располагалась в том здании без балконов, что стояло у самого пруда, на первом этаже, а на втором этаже там имелся кинотеатр или клуб. Петр прошел в небольшой холл и увидел справа от дверей еще одну стойку, за которой сидела еще одна Земля в белом халате и шапочке. Сначала он решил, что это все та же Земля, но потом всмотрелся и понял – нет, это другая, хотя они и были похожи как сестры, и спутать их было очень легко.

- Добрый день,- сказал Петр, протягивая Земле талон.- Вот. Я новенький. Куда мне?

- Добрый. Раздевайтесь на вешалке и проходите в зал,- сказала Земля холодно и очень официально. Возможно, она почувствовала магнитные линии и резиновые ленты той, другой Земли.- Столик номер четыре.

- А у вас здесь кинотеатр?

- Да. На втором этаже. Начало сеанса через полчаса после ужина.

- А что крутят?

- “Вечный зов” по кругу.

- Понятно.

Петр подошел к широкой настенной доске с маленькими колышками, на которых висела верхняя одежда. Он сразу же понял, что это и есть местная вешалка. Одежды было совсем немного и можно было вешать свое пальто куда угодно – выше, ниже, ближе к выходу, дальше от него, точно посередине, и Петр повесил пальто на колышек в центре доски, подальше от других пальто и курток. Потом он прошел в зал и осмотрелся.

Накрытых столов было мало, не больше десяти, а свободных было всего два – справа и слева от входа. На правом столе он увидел табличку с номером “9”, а на левом – с номером “4” и понял, что нужно идти к нему, это и есть тот самый столик-кормилец, теперь он будет десять долгих и скучных дней питать его.

Еще на пути к своему столику Петр бегло осмотрел присутствующих. Это были совсем уже пожилые люди, можно сказать старики. Они сидели за своими столами-кормильцами по двое – один старик и одна старушка, и только за дальним столом сидел в одиночестве худой старик в очках с толстыми стеклами. Петр обратил на него внимание, потому, что тот не ел, а сидел, сжимая между коленями толстую палку, опустив подбородок, на скрещенные на ее рукоятке руки и смотрел огромными из-за толстых стекол бесцветными глазами прямо перед собой. Все остальные старички очень старательно и усердно двигали челюстями, а этот просто сидел и смотрел перед собой. “Милый ресторанчик, устроенный кем-то прямо в преддверии Вечности, точно на ее пороге,- подумал Петр, усаживаясь за столик номер четыре.- И чем же здесь сегодня кормят?”

Кормили молочной овсяной кашей, чаем, сдобной булочкой и крутым яйцом. Еще там были два чуть подвявших больших апельсина в стеклянной вазочке с ломтиками белого хлеба и четыре шоколадных конфеты в блестящих обертках. “Ну что же,- подумал Петр.- Давно я не ужинал так рано, но ведь завтра утром на процедуры, так что…”

Он взял, было, ложку и уже погрузил ее в овсянку, как вдруг по залу прошел тихий шквал старческого шепота, а потом он увидел на пороге молодую стройную женщину в облегающем бежевом платье с блестками.

Почему-то он сразу решил, что это Воздух, хотя и не мог со своего места видеть ее в профиль. Может, он решил так из-за стройной фигуры, а может из-за светлых длинных и волнистых волос, которые свободно лежали на ее плечах, а может из-за светлого трикотажного платья с этими, похожими на мелкую рыбью чешую, блестками. Петр терпеть не мог женщин в брюках, особенно в джинсах. Они были похожи в этих брезентовых штанах то ли на слабосильных докеров, то ли на хилых грузчиков с рынка, то ли на хлипких ковбоев, а эта была одета как настоящая женщина, и Петр сразу же почувствовал к ней симпатию.

“Если она сейчас пойдет к моему столику,- загадал он,- то все будет очень хорошо и эти десять дней пролетят незаметно”. Собственно, выбор у нее был невелик. Женщина могла пойти или к свободному девятому столику, или к одинокому старику или к нему, за четвертый столик, но выбор все равно оставался за ней и Петр теперь исподволь следил за ее стройными, ножками в черных, на высоких шпильках, лодочках. Он помешивал ложкой в овсянке и пытался просчитать в уме свои шансы заполучить ее за свой столик. Шансы казались ему достаточно высокими, так как одинокого старика в расчет можно было не принимать, и опасным конкурентом сейчас был только этот проклятый столик с номером “9” на квадратной пластиковой табличке. Отвратительной двуликой табличке, похожей на белую книжную обложку, или на неприлично раскоряченную бесстыжей коррупцией бюрократическую папку.

Ножки постояли как бы в нерешительности, а затем пошли в его сторону. “Да!- мысленно воскликнул Петр.- Да!” Он торопливо засунул в рот ложку с овсянкой и быстро задвигал челюстями. Овсянка была чуть сладковатой и отвратительной на вкус.

- Можно к вам?- раздался вверху звонкий женский голос.

- Конечно,- сказал Петр, роняя ложку в тарелку и приподнимаясь со стула. Он смело посмотрел женщине прямо в глаза и увидел, что они большие, голубого цвета, с густыми длинными ресницами. “Вода?- пронеслось в голове.- Нет, не может этого быть”.

- Присаживайтесь, прошу вас.

- Я почему спросила,- сказала женщина, усаживаясь напротив.- Здесь всех рассаживают по номерам и мое место вон там – возле того дедушки, но сегодня я не хочу там сидеть.

- Какая чепуха,- сказал Петр.- Вы можете сидеть, где пожелаете.

- А если сюда подойдет какая-нибудь бабушка?

- Не волнуйтесь, я живо направлю ее к дедушке,- заверил Петр.- Предоставьте это мне.

- Вы очень любезны,- улыбнувшись, сказала женщина. Улыбалась она очень мило – самыми краешками губ и от этого на ее щечках образовывались две симпатичные ямочки.- А как вас зовут?

- Петр,- сказал Петр, снова чуть приподымаясь.- Петя.

- Сидите,- сказала женщина.- А меня – Руся. Руслана.

- Красивое и редкое имя.

- Не такое уж редкое.

- Зато красивое.

- Вообще-то я ненавижу свое имя,- призналась Руся.- Меня так назвал папа, и я его за это возненавидела на всю жизнь.

- Вот как?- удивленно спросил Петр.- Да, такое бывает.

- Зато мама называла меня очень мило - Смешинкой, когда я была маленькой, а потом – Снежинкой.

- Да, это очень мило звучит. А можно и я буду звать вас Снежинкой, как ваша мама?

- Зовите,- сказала Снежинка, пожав плечами. Потом она принялась за овсянку и ела неспеша и очень аккуратно, как настоящий Воздух и у Петра немного отлегло от сердца.

- А знаете, ведь я тоже не люблю свое имя.

- В самом деле?- с иронией спросила Снежинка.- Надо же, какое совпадение.

- Вы можете мне не верить,- торопливо сказал Петр,- но это так. Знаете, после всех этих чапаевских анекдотов и прочих глупых историй наступает момент, когда начинаешь стесняться всего, даже своего имени. Просто удивительно, как у нас умеют опошлять буквально все подряд – историю, культуру, человеческие отношения, не щадят даже имен.

- Какая ерунда,- сказала Снежинка.- Никогда ничего такого не замечала. И как вы выходите из положения со своим именем?

- Коллеги называют меня Пьеро.

- Пьеро? Странные у вас коллеги.

- Ничего особенно странного в этом нет,- заметил Петр.- Просто я работаю клоуном и там это очень уместно.

Брови Снежинки взлетели вверх, а потом она рассмеялась звонким серебряным смехом, откинувшись всем телом назад и прикрыв лицо ладонями.

- Клоуном? Ха-ха-ха! Что, правда?

За соседними столиками послышались недовольные хриплые возгласы, переходящие в кашель, а одна старуха даже произвела необычный низкий звук, что-то вроде громкого змеиного шипения.

- Вы мне не верите?- изображая на лице обиду, спросил Петр.

- Нет,- все еще хихикая, ответила Снежинка.- Клоун, ха-ха-ха, Пьеро.

- А вот и зря. Я действительно клоун – артист цирка. Смотрите.

Петр быстро натянул свою верхнюю губу на подбородок, а затем сильно зажмурился, и кожа на его лице собралась в тугой морщинистый жгут.

- Ой, не могу!- воскликнула Снежинка.- Прекратите немедленно, вы испортите мне аппетит! Ха-ха-ха!

Петр распустил морщины.

- Ну, как?- спросил он.- Теперь верите?

- Неа,- замотала головой Снежинка, и ее волнистые волосы рассыпались по плечам.

- Хорошо же,- решительно сказал Петр.- А если так.

Он быстро очистил одно яйцо, высоко, почти под потолок, подбросил его, а затем поймал ртом и проглотил целиком.

- Прекратите немедленно,- сказала Снежинка, с трудом сдерживаясь от нового приступа смеха и прикрывая ладонями лицо.- Вы подавитесь.

- Я мог бы еще жонглировать, но одним яйцом не жонглируют.

- Могли бы взять мое.

- Нет, не мог бы,- сказал Петр.- Я бы ни за что не решился оставить вас без ужина.

- Это благородно,- сказала Снежинка.- Но почему ваши коллеги назвали вас так странно – Пьеро, а не скажем Карандашом или Гогой, или еще как-нибудь.

- Ну, это просто. Я ведь белый клоун, а Пьеро является как бы прототипом всех белых клоунов.

- Это тот Пьеро, что постоянно плачет?

- Ну да. И все белые клоуны на свете плачут теперь в его честь. Номер строится именно на этом – рыжие клоуны обижают белого клоуна и он плачет, а зрители наслаждаются этим зрелищем и громко смеются.

- Знаете, Пьеро, а вы забавный.

“Еще бы, черт побери,- подумал Петр.- Еще бы мне не быть забавным, но нужно, все же поосторожнее. После этого трюка с яйцом даже живот разболелся. Да и она свой живот тоже поглаживает, там – под скатертью, думает, что я не вижу. Нужно убавить пыл, сбросить обороты. Здесь все-таки санаторий, лечебное учреждение как-никак”.

Они некоторое время молча ели овсянку, а потом Петр не выдержал и спросил:

- Послушайте, Снежинка, а чем здесь занимаются по вечерам?

- Смотрят кино.

- Вечный зов?

- Угадали.

- Ну, а потом, после зова?

- Потом здесь начинается самое интересное – танцы.

- Танцы?- переспросил Петр, чуть не поперхнувшись чаем.

- Да, Пьеро,- тихо и печально сказала Снежинка.- Танцы. Старики и старушки снова приходят сюда, сдвигают столы и под гармонь танцуют кадриль.

- Кадриль?- не поверил своим ушам Петр.- Вы хотите сказать…

- Да, Пьеро,- подтвердила Снежинка.- Жизнь берет свое даже в таких вот местах.

- Невероятно,- изображая крайнее удивление, прошептал Петр.- Никогда бы не подумал, что они все еще способны танцевать такое...

- Да что там кадриль,- махнула рукой Снежинка.- Здесь случаются такие драмы. Вчера два старичка после танцев подрались из-за одной бабушки. Вон тот, что сидит один, вчера так отходил своей клюшкой дедушку-соперника, что тот теперь не может сходить даже в столовую. Лежит сегодня в своем номере целый день, а та самая бабушка-искусительница его выхаживает.

- Кто бы мог подумать,- прошептал Петр.- Только не я, во всяком случае.

- Вот видите. А расскажите лучше еще что-нибудь интересное о клоунах. Вы так увлекательно рассказываете.

- Да о чем там рассказывать,- махнул рукой Петр.- Ну, вот вы знаете, например, что клоунада – самый сложный и тяжелый жанр циркового искусства?

- Нет,- сказала Снежинка, очищая апельсин.- Продолжайте.

- Дело в том, что клоун - это как бы артист-универсал. Ведь некоторые номера включают в себя не только пантомиму и постановочные драки, но и силовые номера, и акробатические трюки, и метание ножей, и дрессуру. И все это – вживую, без страховки.

- Интересно,- сказала Снежинка, прикусывая большую дольку апельсина.- Хотите апельсин?

- Не откажусь,- Петр взял из ее пальцев влажную оранжевую дольку, положил в рот и быстро прожевал.

- Никогда бы не подумала, что с клоунами все так сложно,- призналась Снежинка, отделяя следующую дольку.- Хотите еще?

- Нет, благодарю вас,- Петр промокнул губы платком и продолжил.- Да, клоунада очень сложный цирковой жанр. Знаете, ведь у профессиональных клоунов есть свои постоянные амплуа, почти как у театральных актеров, но у нас все гораздо сложнее. У театральных есть, например, простые герои-любовники, а у нас, цирковых это амплуа называется – клоунические герои-любовники, что с чисто профессиональной точки зрения, гораздо круче.

- А есть у вас женщины-клоуны?

- Нет. У нас, цирковых, эмансипация еще не зашла настолько далеко. По крайней мере, в нашем цирке их пока нет.

- Но с кем же вы тогда разыгрываете свою любовь?

- Очень просто,- сказал Петр, откидываясь на спинку стула.- Мы разыгрываем свою любовь с нашей дорогой публикой. Ведь слово “публика” не зря имеет женский род, так же, как и слово “толпа”, впрочем. Мы каждый вечер выбегаем на арену и занимаемся там любовью со своей публикой. Если публике нравится, она смеется, а мы чувствуем себя цирковыми героями-любовниками.

- Это любопытный героизм,- заметила Снежинка.- Во всяком случае – необычный.

- Вот. Теперь вы сами видите, насколько сложна настоящая клоунада. А работать белым клоуном – это вообще высший пилотаж, для этого нужно быть “Настоящим Пьеро”, как говорят старые клоуны нашего цирка.

- А знаете, может, это и к лучшему – что у вас пока нет клоуних,- задумчиво сказала Снежинка.- Ладно, давайте лучше про акробатику. Это, наверное, очень опасно – прыгать без страховки?

- Очень сложно, со мною ведь и это несчастье, ну вы понимаете, случилось прямо на арене, во время выполнения акробатического трюка.

- Вы надорвали себе животик, занимаясь любовью с публикой?

- Да, можно сказать и так. Понимаете, сначала я бегал по арене, а два рыжих клоуна понарошку избивали меня такими большими резиновыми дубинками. Это вполне безопасно, так как дубинки очень гибкие и сильно ударить ими нельзя. Так вот, они меня избивали, а я бегал по арене и плакал крупными ненастоящими слезами. Ну, знаете, такие груши с водой под мышками. На них нужно незаметно надавливать время от времени, и слезы льются просто рекой. Все это выглядит довольно смешно, особенно если издавать при этом правильные крики и стоны. Публика буквально умирала от хохота, и я всем сердцем чувствовал, что она меня любит.

- Так вот как вы рыдаете,- задумчиво сказала Снежинка.- Буду теперь знать.

- Да. И вот по сценарию, после одного такого, как бы очень сильного встречного удара безопасной гибкой дубинкой, я должен был громко закричать и сделать сальто назад, прямо с земли, без страховки. И я сделал это проклятое сальто, но еще в воздухе понял, что что-то порвал там – внутри. Была такая сильная боль, что я не смог приземлиться на ноги и упал прямо на спину, а потом снова громко закричал и начал рыдать, но уже по-настоящему.

- Вот так история,- тихо сказала Снежинка.- И что же было дальше?

- Ну, я лежал там, думал, что умираю, рыдал и звал на помощь, а публика заливалась хохотом. Многие даже встали со своих мест и аплодировали мне, они думали, что все так и было задумано.

- Но это же бесчеловечно.

- Но ведь они не знали.

- Но вы же громко кричали?

- Да, довольно громко, но полный цирковой зал перекричать невозможно.

- А что же ваши коллеги? Эти – рыжие клоуны с гибкими дубинками? Неужели они продолжали избивать вас?

- Нет, что вы, Снежинка. Они славные ребята и поняли все очень быстро. Но, понимаете, у нас, цирковых не принято прерывать представление, это как если бы на пике акта любви, вы бы вдруг встали и покинули постель. Этого нельзя делать ни в коем случае - таков неписанный цирковой закон. Представление должно продолжаться, во что бы то ни стало, а публика должна получить свое удовольствие в любом случае. Разве только во время представления случится сильный пожар или тигры растерзают дрессировщика, да и то… здесь главное – чтобы все происходящее в цирке публике нравилось. В общем, рыжие клоуны видели, что я рыдаю по-настоящему, но ничем не могли мне помочь. Они смогли только сократить номер, сильно увеличить скорость ударов и сделать так, чтобы мои крики и плачь выглядели как можно естественнеее, как бы по сценарию, а потом они быстро доиграли сцену, побросали свои дубинки, схватили меня за ноги и выволокли с арены. Ну, а затем уже “скорая” и все такое…

- Бедный Пьеро.

- Но если бы видели, как смеялась и аплодировала публика, когда меня тащили по арене! И там было над чем посмеяться. Понимаете, штанины моего балахона съехали вниз, колпак с париком наехали на лицо, бубоны оторвались, так как рыжие клоуны тащили меня очень быстро, они думали, что я умираю. А еще у меня свело судорогой руки, и я сильно надавил на груши с водой. От этого у меня прямо из-под парика били два таких, знаете, вертикальных фонтана.

- Какой ужас.

- Не совсем. Знаете, теперь я вижу, что это было и прекрасно и ужасно одновременно. Мне сейчас кажется, что я испытал тогда то же, что испытывали когда-то римские гладиаторы на своих древних аренах. Некую невероятную, граничащую со смертью, публичную любовь.

- Интересное переживание.

- Да. А главное – перед тем, как потерять сознание, я успел подумать, что любая, даже самая примитивная и пошлая клоунада в любой момент может перерасти в настоящую трагедию. Возможно, подумал я тогда, трагедия и является настоящей вершиной подлинной клоунады, ее естественным пиком, так сказать.

- Чем дальше, тем интереснее.

- Да. А еще я успел подумать о том, что естественным пиком настоящей трагедии может оказаться какая-нибудь пошлая клоунада. Как жаль, подумал я тогда, что мы - цирковые клоуны, не разыгрываем трагедий и проверить эту свою догадку я не смогу никогда,- Петр сделал печальное лицо и немного театрально склонил голову набок.

- Послушайте,- сказала Снежинка.- Я вам уже почти поверила, но не могли бы вы показать еще какой-нибудь фокус? Просто для верности?

- Я мог бы метнуть нож, но у меня с собой нет подходящего реквизита.

- Нож я вам достану,- решительно сказала Снежинка.- Попрошу на раздаче.

- Тогда пойдемте,- сказал Петр вставая.- Я метну нож, и вы во всем убедитесь. А заодно погуляем возле пруда. Погода сегодня чудесная.

- Хорошо,- сказала Снежинка.- Подождите меня на улице, а я схожу за ножом. Не на “Вечный зов” же нам с вами идти.

- В самом деле,- быстро согласился Петр, уже направляясь к выходу.- Я буду ждать вас снаружи.

- Я быстро.

“Воздух,- думал Петр, возле вешалки попадая руками в рукава пальто.- Вне всяких сомнений – это самый настоящий, стопроцентный Воздух. Только они действуют так решительно и умеют так внимательно и долго тебя слушать. И Огни тоже умеют слушать так, но очень недолго. Ни Земля, ни Вода не стали бы этого делать ни в каких обстоятельствах”.

***

Петр прохаживался возле входа в столовую, и нервно затягивался сигаретой, думая о том, удастся ли Снежинке раздобыть подходящий нож, а если да, то получится ли у него метнуть этот нож так, как надо. Сигарета еще не успела сгореть и наполовину, а Снежинка уже сбегала к нему по ступенькам.

Налетевший с пруда порыв холодного ветра широко разбросал в стороны полы ее длинного кожаного плаща, и они стали похожи на крылья черной птицы, а края белого шарфа разлетелись по ним светлыми зигзагами. “Большая черная чайка с белой отметиной,- подумал Петр.- Как грациозно она двигается. Словно бы летит ко мне. Настоящий Воздух”.

- Вот,- сказала Снежинка, подбегая к нему и протягивая обернутый в розовую льняную салфетку кухонный нож.- Это подойдет?

Петр высвободил из салфетки лезвие и потрогал его большим пальцем.

- Да,- сказал он.- Подойдет. Лезвие так себе, но думаю, что я справлюсь. Тяжело было?

- Нет. Я сказала тете Мане, что сегодня вечером мы с вами устраиваем интимную вечеринку, а она выглянула в окно, посмотрела на вас, а потом на меня, а потом снова на вас и сказала: “Та бери”.

- Добрая женщина.

- Очень добрая и несчастная. Ну, Пьеро, вы готовы пройти последнее испытание?

- Готов.

- Тогда вперед! Докажите мне, что вы настоящий Пьеро!

Петр молча взял Снежинку под руку, сунул салфетку с ножом в карман пальто и быстро повлек ее в сторону пруда.

- Да не летите же так!- воскликнула Снежинка.- Куда вы торопитесь? Я сломаю каблук!

- Простите.

Они прошли по засыпанной прелой листвой аллее и когда корпуса санатория скрылись за деревьями, свернули к старым ивам, которые стояли у самой воды. На гибких ивовых ветвях уже набухали почки, а их кончики были погружены в водную гладь и по ней плыли тяжелые прошлогодние листья, они были совсем черными от воды. “Недолго же им вот так плыть осталось,- подумал Петр, провожая листья глазами.- Дно уже совсем близко. Доплывут вон до тех камышей и все”.

- Ну?- сказала Снежинка.- Куда будем метать?

- Я думаю, закрепить на стволе вон той ивы салфетку и метать в нее,- сказал Петр, осматриваясь.- Она дальше всех от воды и если я промахнусь, нож тети Мани не упадет в воду и не утонет. Да, думаю, что так будет лучше всего. Я, конечно же, не промахнусь, и могу метать нож куда угодно, но - на всякий случай.

- Начинайте,- решительно сказала Снежинка.- Мне не терпится на это посмотреть.

Петр закрепил на стволе старой ивы салфетку (ее нечем было пришпилить, и Снежинка одолжила ему две английские булавки), а затем отошел на десять шагов и подбросил нож на ладони, проверяя баланс. Баланс был отвратительным, но с десяти шагов он мог попасть чем угодно и во что угодно.

Петр подбросил нож еще раз, а потом метнул его в салфетку и попал точно в середину.

- Ну как?- спросил он, оборачиваясь к Снежинке.

- Неплохо, но с такого расстояния и я могла бы попасть.

“Ну, это вряд ли,- подумал Петр.- Хотя… Ладно, попробуем усложнить бросок”.

Он подошел к иве, выдернул нож, а потом отмерил пятнадцать шагов и встал в позицию для метания. Нож свистнул и врезался в салфетку чуть ниже центра и немного сбоку, и уже не прямо, а слегка косо. “Засчитывается,- подумал Петр.- Если потренироваться с этим ножом, то можно было бы метнуть и лучше, а, впрочем, сойдет и так”.

- Ну как?

- Послушайте, Пьеро,- капризно сказала Снежинка.- Все это выглядит как-то несерьезно. А я хотела бы увидеть красивый, интересный бросок. Бросок достойный настоящего белого клоуна, понимаете?

- Я даже не знаю,- растерянно сказал Петр.- Что бы это мог быть за бросок? Ну, я бы мог попробовать метнуть с разворота, с пятнадцати шагов.

- С двадцати,- капризно поправила Снежинка.- С двадцати шагов и с разворота, это будет уже кое-что.

Петр пожал плечами и пошел к иве. “Какой интересный бросок?… что еще за интересный бросок такой?” бормотал он себе под нос, раскачивая рукоятку ножа.

Он метнул с двадцати шагов, с разворота и тоже попал, но уже совсем низко, в нижний левый угол салфетки, у самого обреза.

- Ну как?- спросил он у Снежинки.- Такой бросок вас устроит?

- А теперь,- сказала она.- С двадцати шагов, с разворота, с завязанными глазами. И тогда я поверю, что вы настоящий Пьеро.

- Однако,- тихо сказал Петр.- Но мне даже нечем завязать глаза. У меня есть носовой платок, но он слишком маленький.

- Я дам вам свой шарф,- сказала Снежинка. Она стояла под сенью соседней ивы, как бы лежа на ее склоненном к поверхности пруда покатом стволе и уперев в кору согнутую в колене правую ногу. В руке Снежинки был почти целый прошлогодний кленовый лист, она вращала его за сухую ножку туда-сюда, смотрела на Петра и улыбалась.

“А если я ошибся и это – Вода?- подумал он.- Вода любит такие вот штучки с шарфами, ножами, завязанными глазами и со всем остальным. Но не мог же я так фатально ошибиться? А если, все же ошибся? Тогда мне конец”.

- Ну, что же вы, Петя?- сказала Снежинка, выбрасывая лист и распрямляя ногу.- Или вы испугались?

Это “Петя” так неприятно резануло его ухо, что он разозлился. Не на нее, конечно, а на себя – за нерешительность. Ну, может быть и на нее, но совсем немного. Чуть-чуть.

- Хорошо,- твердо сказал Петр, направляясь к иве и к розовому квадрату салфетки.- С двадцати шагов, с разворота, с завязанными глазами. Но это будет наш последний бросок, уже темнеет.

- Договорились,- послышалось у него за спиной.

Петр выдернул нож и вернулся к Снежинке. Он решил снять пальто, чтобы оно не стесняло движений, а она обмотала вокруг его головы мягкий белый шарф и закрепила повязку еще одной английской булавкой. Шарф был очень мягким, приятным на ощупь, теплым, и Петр почувствовал, как по нему прошла волна мелкой дрожи, но возможно, что это случилось из-за холода, так как рядом с прудом было сыро, а уже смеркалось и холодало.

- Ч-черт!- сказал Петр, ощупывая руками повязку.

- Что?- шепнули ему в правое ухо.

- Я же не вышел на позицию. Можно снять повязку или хотя бы сдвинуть ее вверх? Нужно посчитать шаги.

- Не волнуйтесь,- прошептали ему в правое ухо, и он почувствовал через шарф слабое давление, словно бы к повязке, что-то прикоснулось, но уже с левой стороны, возле уха, и в этом месте тоже сделалось очень тепло и приятно.- Я выведу вас на позицию, Пьеро. Только не снимайте повязку, вы в ней замечательно смотритесь с этим ножом в руках.

Потом он почувствовал ее руку на своем запястье, и эта рука повлекла его куда-то в сторону, и он покорно шагнул за ней.

- Вот и все,- послышалось снова у правого уха.- Вы на позиции, мой бедный клоун.

- Отойдите подальше,- деловито распорядился Петр, чуть расставляя ноги и расслабляя мышцы спины.- И станьте прямо передо мной, но только не очень близко, а потом считайте до трех.

- Хорошо-о-о,- донеслось до него спереди и как бы издалека.- Раз! Два! Три!

И он бросил, резко, с разворота, сильно размахнувшись и далеко выбросив вперед правую руку, а потом сразу же сорвал шарф с головы и машинально смял его руками.

Он попал точно в центр салфетки, и нож вошел очень ровно, почти на четверть лезвия, и сильно вибрировал, когда он уже сорвал повязку и смотрел на него.

- Вы видели!- закричал Петр как ненормальный.- Я попал точно в центр! Вы видели это?! Ну как?! Теперь вы мне верите?! Верите, что я настоящий белый клоун?! Что я “Настоящий Пьеро”?!

За его спиной послышался звонкий серебряный смех. Он быстро обернулся и увидел, как она лежит на стволе ивы и громко смеется, содрогаясь всем своим гибким телом и закрывая лицо ладонями.

- Да,- сказала Снежинка отсмеявшись. Она оттолкнулась от ствола и пошла к нему, по пути захватив его лежащее на листьях пальто.- Теперь я вижу, что вы настоящий клоун. Теперь я вам доверяю, Пьеро! Накиньте пальто уже довольно холодно, и мы можем возвращаться назад.

- Возвращаться?- спросил Петр, набрасывая на плечи пальто.- А куда?

- Да куда угодно!- весело воскликнула Снежинка.- Хотите, пойдем к вам в номер? Вот только занесем нож тете Мане. Давайте его сюда, а салфетка пусть остается, вы ее совсем испортили своими бросками.

- Послушайте, Снежинка,- сказал Петр, протягивая ей нож.- Кто я такой мы уже выяснили, а вот кто вы?

- Я?- она удивленно вскинула брови и между ними образовалась крошечная треугольная складочка.- Я колдунья.

- Колдунья?- игриво переспросил Петр (он тогда подумал, что с ним шутят).- Даже так. И вы умеете наводить порчу, делать привороты, лечить коров и все такое?

- Да,- просто сказала Снежинка.- Это умеет делать любая местная колдунья, даже такая, как тетя Маня, например. Ведь для этого не нужно метать ножи и делать рискованные сальто назад! Ха-ха-ха!

Петр подумал, что все это по-настоящему смешно и решил поддержать шутливый разговор.

- А какая вы колдунья?- спросил он, тихо посмеиваясь.- Черная или белая?

- Черная,- вполне серьезно ответила Снежинка.

- Ого! Что - правда? Что-то не верится.

- Да? Тогда смотрите. Вы видите вон ту птичку, на ветке, прямо над нами?

Петр посмотрел вверх и увидел небольшую серую пичугу, едва заметную на фоне вечернего неба. Она сидела прямо над его головой и совершала массу суетливых птичьих движений – крутила головкой, подрагивала хвостиком и все такое.

- Вижу,- сказал Петр.- И что?

- Смотрите на нее внимательно.

Снежинка пристально взглянула на птичку, а затем прикрыла глаза и коротко и звонко щелкнула в ее сторону зубами. Птичка на мгновение замерла, словно бы окаменев, а потом свалилась в кусты и выкатилась из них прямо к ногам Петра.

- Ну как?- спросила Снежинка.- Теперь верится?

Петр не ответил. Он и сам словно бы окаменел, и теперь стоял, опустив голову, рассматривая несчастную пичужку. Кажется, это был очень крупный лесной воробей, самец. Он лежал неподвижно, сильно разметав крылья на стороны и широко, словно бы от удивления, разинув свой коричневый клюв.

- Ну что же вы молчите, Пьеро?- насмешливо спросила Снежинка.- Можно подумать, что вы проглотили язык.

Петр боялся пошевелиться и посмотреть на Снежинку. Ему было сильно не по себе, а еще он боялся встретиться с ней глазами, тоже окаменеть, и свалиться в прелую листву рядом с вот этим злосчастным воробьем.

- Ну, не хотите разговаривать и не надо,- сказала Снежинка.- Вообще-то это совсем простой фокус, а вот недавно, я научилась превращаться в настоящую озерную русалку и это уже настоящее колдовство. Вы себе не представляете, Пьеро, как это замечательно – быть русалкой!

“Вода!- мысленно закричал Петр.- Это Вода! Голубые глаза, Руслана, все эти фокусы, а главное имя, которое дала ей мама, ведь снежинки - это замерзшая вода. Все сходится! Где же была твоя ясная голова, растяпа?! Куда ты смотрел сегодня целый вечер, идиот?! Ляжешь сейчас на листья, бляха-муха, рядом с вот этим вот воробьем!”

- А знаете,- продолжала Снежинка,- мне вдруг расхотелось идти в номер. Пойдемте лучше ко мне? Я покажу вам свое жилище. Идите же за мной и ничего не пугайтесь.

После этого Снежинка чуть приподнялась над землей и начала медленно, спиной вперед, не спуская глаз с Петра, удаляться в сторону камышей. Ее глаза горели слабым голубым светом.

Петр ничего не мог поделать, казалось, что его тело больше не слушается головы, что им уверенно управляет какая-то внешняя сила. Он тяжело вздохнул и пошел к берегу пруда, а потом покорно ступил в холодную воду. Пруд был неглубоким, но дно было вязким, и Петр почувствовал, как его туфли погружаются в ил, а холодная вода поднимается вверх и его тело начинает сильно дрожать.

“Ну, вот и все,- пронеслось в голове.- Вот ты и доигрался, огонек. Зато животик больше болеть не будет…” Пальто быстро напитывалось водой, становилось тяжелым и уже начинало сползать с плечей, а он медленно брел за Снежинкой по колено в воде и, не мигая, смотрел в ее полыхающие тихим голубым пламенем глаза.

А потом в кронах деревьев очнулись и загалдели сонные вороны, и Петр как бы увидел всю эту сцену со стороны и подумал, что она очень трагична, но вместе с тем уже виден и явный перебор, а он ведь клоун и поэтому было бы неплохо добавить сюда немножечко горькой комичности. Возможно, подумал он, хорошая пантомима будет достойным окончанием этой драмы и еще – вот это и будет настоящим доказательством того, что он настоящий Пьеро.

Он не мог ничего предпринять ничего серьезного из-за сверкающих глаз Снежинки, но некоторые простые трюки настолько глубоко вошли в его кровь и плоть, до того составили его сущность, что он мог бы проделывать их автоматически в любое время и при любых обстоятельствах, пользуясь для этого только сигналами спинного мозга и никак не задействуя головной. Даже сейчас - под этим магнетическим взглядом, он мог бы проделать один из таких трюков очень легко. Глядя в сверкающие глаза Снежинки, Петр быстро натянул верхнюю губу на подбородок и собрал кожу на лице в тугой морщинистый жгут.

А потом произошло настоящее чудо – кожа со лба наползла на глазные впадины и прервала связь между его зрачками и гипнотическими огоньками Снежинки. Петр замер на месте, по пояс в холодной воде и, не распуская гримасы, начал прислушиваться к своим внутренним ощущениям. Кажется, контроль над телом, снова медленно возвращался к нему.

- Ладно, Пьеро,- услышал он грустный голос Снежинки словно бы издалека.- Я вижу, что вы не хотите идти ко мне в гости и понимаю вашу растерянность. Иногда нам, русалкам, бывает ужасно скучно, особенно поздней осенью и ранней весною, и мы покидаем свои водоемы и выходим к людям, чтобы они хоть немного развлекли нас. Должна признаться, милый Пьеро, что вы сегодня были в ударе и скрасили мне этот унылый вечер. Давно я так не веселилась. Спасибо вам и прощайте. Да, и еще - верните нож тете Мане.

Мимо уха Петра что-то просвистело, а потом он услышал громкий всплеск, распустил лицевые морщины и посмотрел на пруд. По водной глади пробежала волнистая дорожка сильной ряби, потом зашумели и разошлись камыши, послышался тихий серебряный смех и все стихло.

“Неужели пронесло?- подумал Петр.- Просто не верится…” Он стоял там еще некоторое время, по пояс в холодной воде и всматривался в водную гладь, но ничего не происходило, по-видимому, все уже кончилось.

Петр вдруг почувствовал, в своих ладонях что-то мягкое и понял, что до сих пор сжимает в руках шарф Снежинки. Он машинально прижал его к щеке, но шарф уже успел остыть и казался теперь не таким приятным наощупь и не настолько мягким.

Петр осторожно выбрался на берег, подошел к той иве, на которой всего минуту назад лежала Снежинка, и повязал на ее стволе шарф – так высоко, как только смог, чтобы его хорошо было видно со стороны камышовых зарослей. Он уже немного успокоился и сразу сообразил, что задерживаться здесь больше не следует, уже почти темно и это может быть очень небезопасно.

В стволе ивы торчал нож тети Мани. Петр выдернул его из коры и, не разбирая дороги, прямо через заросли кустарников, утопая по колено в прелой листве, побрел в сторону санаторных корпусов.

2014.