Смотритель маяка

Глава 1

День шестнадцатый

Две недели на маяке пролетели незаметно.

Поначалу Дэвид переживал, что остался без напарника. К сожалению, тот позвонил накануне смены и сообщил начальству, что не сможет приехать. Замену в такие сжатые сроки, естественно, не нашли, но Дэвид переживал недолго. Одиночество не пугало. С сетью были проблемы. Развлечений было немного, зато виды были всяко лучше, чем те, что открывались из его квартиры. Пусть его смена и попала на дождливый сезон.

Против двойной оплаты за “сложные обстоятельства” Дэвид тоже ничего не имел.

Первую неделю он провел продуктивно. Составил распорядок дня, включил ежедневные упражнения, чтение. Хоть взял он и не так много книг, но особенно Дэвид гордился собой из-за прихваченного самоучителя итальянского языка, до которого прежде, руки не доходили.

Первую неделю он исправно следовал распорядку. Потом пошел дождь. Смотря в черное небо, затянутое тучами, и такое же темное беспокойное море, Дэвид вдруг понял, что скучает по солнцу.

Может из-за нехватки витамина D, а может из-за настигнувшей его скуки, он сбился со своего режима. Особенно это сказывалось на сне. Из-за беспокойной ночи ему то и дело что-то виделось в темноте. То, чего на самом деле быть не могло.

Чтобы как-то выйти из этого состояния, Дэвид начал наводить порядок. Первым делом он решил вымыть аквариум в комнате отдыха. Заброшенный, покрытый изнутри плотным зеленым налетом, аквариум стоял пустым еще со времен прошлого смотрителя. Обычно Дэвид старался его не замечать, как обходят стороной старые фотографии в чужом доме. Сегодня что-то подтолкнуло его взять ведро и тряпку. Должно быть, скука. Или тишина, которая на второй неделе пребывания на маяке стала невыносимо громкой.

Дэвид слил воду. Она вытекала медленно, будто аквариум не хотел отпускать то, что копилось годами внутри его стен. На дне осталась тонкая дрожащая, маслянистая пленка с радужными разводами, а под ней, прилипнув к стеклу, висел пузырек воздуха.

Дэвид затаил дыхание. Рука с губкой замерла на зеленоватом стекле. Воспоминания хлынули на него и кадры из прошлого всплыли на поверхность. Неприятные кадры.

Пятнадцать лет назад он работал инструктором по дайвингу на южном побережье. Простая тренировка, группа новичков. Мальчик лет двенадцати, запаниковал на глубине. Это не было редкостью, и Дэвид четко следовал инструкциям. Как и всегда.

Хаотичные рывки, маленькие пальцы, вцепившиеся в гидрокостюм с такой силой, что у Дэвида остались синяки на предплечье. Он десятки раз объяснял комиссии, что четко следовал инструкциям. Мальчик вырвался, когда его уже вытащили на поверхность. Дэвид просто не успел.

На протяжении многих лет он вспоминал не крики, не ругань, не собственный срывающийся голос, не протоколы и допросы. Дэвид вспоминал пузырек. Последний выдох, вырвавшийся изо рта мальчика в тот самый момент, когда их маски коснулись друг друга. Пузырек был большим и ударился о маску Дэвида.

И лопнул.

Вместе с ним лопнуло что-то внутри самого Дэвида, и с тех пор он не мог нырять. Он ушел с берега в горы, а с гор — на маяк, где вода есть, но она далеко внизу, и ты над ней. Ирония судьбы, конечно, что спустя столько лет он так и не смог уехать достаточно далеко от моря. Других вариантов просто не было.

Дэвид вылил остатки слизи в раковину. Грязная вода ушла с противным хлюпаньем, но пузырек замер у сливного отверстия, словно прилип к фаянсу. Мужчина резко отвернулся и задел локтем стакан, стоявший на краю раковины.

— Черт, — выдохнул Дэвид, присел на корточки и стал собирать осколки.

По затылку пробежал холодок. Чувство, что кто-то стоит за спиной, дышит в затылок, внезапно охватило Дэвида. Он обернулся резко…

Никого.

Только аквариум, на запотевшем стекле которого отчетливо виднелся след ладони. Маленькой. Детской. Пальцы отпечатались так, будто кто-то ладонью скользил по стеклу.

Дэвид смотрел на отпечаток, затаив дыхание. Ему показалось, что воздуха в комнате стало меньше — как на глубине. Он знал это чувство. Оно приходит перед паникой.

Дэвид заставил себя сделать глубокий вдох, задержать дыхание и выдохнуть. Сделал он это машинально, без раздумий, и этот выученный способ помог. Дэвид аккуратно собрал осколки стакана, выбросил их в мусорное ведро и вытер руки. На аквариум он больше не смотрел. Но и уйти сразу не мог — ноги не слушались. Как и воспоминания. Он вспомнил имя мальчика.

Томас.

Дэвид, пересиливая себя, поспешил выйти из комнаты отдыха. За спиной, когда поднимался по лестнице, ему послышалось тихое, едва различимое «спаси», сказанное детским голосом.

Дэвид не обернулся.

Он уже выучил: если обернется, то увидит не пустой угол, а темную фигуру со стекающей водой, стоящую на четвереньках в комнате отдыха.

Дэвид просидел наверху, в башне у фонаря, до самого утра.

День семнадцатый

День прошел без происшествий, если не считать того, что Дэвид впервые за долгое время проверил свой старый дайверский мешок. Он лежал в кладовке, заваленный тряпьем. Дэвид открыл его, посмотрел на запасной регулятор, на маску — стекло запылилось, резина задубела. Он закрыл мешок и поспешил убрать его куда подальше.

Почему он вообще взял его с собой?

День восемнадцатый

Дэвид проснулся среди ночи от холода. Он открыл глаза, сел на кровати, почувствовал, как в висках отдается пульсация. Постель была теплой, но леденящий холод словно исходил от него самого. Изнутри. Дэвид прижал пальцы к запястьям. Холодная кожа показалась чужой, будто он прощупывал пульс у кого-то другого.

Термометр на стене показывал восемнадцать градусов. Для маяка в это время года это прекрасный показатель. Дэвид поднялся, включил обогреватель, надел рубашку и куртку, но озноб не отступал. Пальцы дрожали так сильно, что он едва попал ключом в дверь от машинного отделения.

Лестница казалось бесконечной. Голова кружилась, а ноги не слушались, будто он и вправду провел долгое время на холоде, но Дэвид продолжал спускаться к источнику тепла.

Внизу гудел дизель-генератор и воздух вокруг дрожал. Дэвид подсел к работающему агрегату и прижал ладони к горячему металлическому кожуху. Ладони покраснели, но внутри, под рёбрами, по-прежнему царила мертвая стужа.

Что же не так с его телом?

В голову снова ворвались непрошенные воспоминания. Психотерапевт в дешевой клинике, куда Дэвида отправила страховая, говорил с ним как с умственно отсталым. Нарочито медленно и делая повторы он говорил: «ваше тело застряло в моменте, когда вы были на пороге смерти». Тогда Дэвид лишь отмахнулся — что этот врач в своем бесцветном кабинете знает о том ощущении, когда вода заливается в легкие? Что он может сказать ему нового о панике, которая застает тебя врасплох? Что ему знать об этом пороге между жизнью и смертью?

Дэвид никак не мог согреться.

Почему-то, ни с того, ни с сего, холод не спешил уходить. Он сковывал тело и ощущался мертвым. Безжизненным.

Но ведь Дэвид был жив. Жив ведь? Даже если сейчас нет никого, кто бы мог это подтвердить, он отчетливо слышал стук сердца.

Он просидел у генератора больше часа. Вышел наверх весь в поту — рубашка прилипла к спине, волосы слиплись, но холод новой волной прошел по мокрой спине. Наверное, простыл. Дэвид шел медленно и пытался вспомнить, куда подевал аптечку, после уборки.

Вернувшись в комнату, он замер.

На столе стояла чашка. Керамическая, с трещиной на ручке. От нее поднимался тонкий завиток пара на фоне лампы. Чай был свежезаваренный, темный, с ароматом бергамота. Единственный вид чая, что был здесь, в шкафчике.

Дэвид медленно опустил руки. Он жил на маяке один. Последний раз, когда заваривал чай, был вчера вечером, и Дэвид выпил его. Чашка осталась пустой, он оставил ее в раковине, потому что ужасно хотел спать. Дэвид подошел к столу и осторожно тронул кружку — кипяток. Он отдернул руку, но на кончиках пальцев не осталось следа.

Призвав остатки сил, Дэвид стал рассуждать логически.

Он посмотрел на дверь — никто бы не прошел мимо, пока он был внизу. Окна закрыты. Никто не мог войти. Никто не мог заварить чай, потому что для этого нужно было включить газ, вскипятить воду, достать чай из шкафа.

Дэвид вдруг понял, что не слышит генератор. Подвал затих.

Он вернулся к лестнице, снизу не доносилось ни звука, но пахло сыростью и, что было странно, цветами. На маяке не было ни одного цветка, даже растения в комнате отдыха завяли, и их пришлось выбросить.

Дэвид не стал спускаться. Вместо этого вернулся к столу, вылил чай в раковину и, поддавшись импульсу, после нервных, бессонных ночей, разбил кружку о стену. Осколки разлетелись, и один из них, отлетев от стены, порезал щеку. Кровь была теплой. Теплой и приятной.

Дэвид сидел на кровати, завернувшись в одеяло, и слушал гул прибоя. Под утро ему показалось, должно быть показалось, что в дверь тихо постучали. Трижды. Осторожный, тихий стук, словно кто-то за дверью знал, что Дэвид не спит, но не хотел его пугать.

Дэвид не открыл.

Он просидел до рассвета, глядя на щель под дверью. Он заметил, что из-под двери тянется едва заметный пар — как от чашки горячего чая.

Но в комнате было восемнадцать градусов, и никто не зажигал плиту.

День девятнадцатый

Наутро Дэвид спустился в подвал проверить генератор. Он работал ровно, но на бетонном полу, прямо перед щитком, была лужа воды. Дэвид вытер ее тряпкой. Через час лужа появилась снова.

День двадцатый

Душ на маяке работал скверно. Поток неравномерный, прерывистый, то ледяной, то обжигающе горячий. Шторка, липкая, покрытая мыльным налетом, то и дело касалась плеч, заставляя вздрагивать. Он намыливал голову, когда услышал странный звук. Что-то мягко проскользнуло по кафелю за занавеской. Звук был негромким.

Дэвид замер под струей воды, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее — бесполезная реакция на неизвестное и странное. Он выключил воду и снова услышал: шорк-шорк. Что-то двигалось по ту сторону занавески. Дэвид резко отдернул шторку, и та чуть не сорвалась с колец.

Никого.

На кафельном полу отчетливо виднелся длинный влажный след. Он тянулся от двери душевой до унитаза и обрывался прямо перед сливом. След был ровным, без отпечатков пальцев или ступней. Будто кто-то протащил по полу мокрую веревку или… тело.

Дэвид присел на корточки, провел пальцем по плитке. Вода на пальцах пахла солью, но в систему маяка подавалась только дождевая, собранная в бак на крыше. Дэвид выпрямился, вытер лицо полотенцем. Он убедил себя, что в этом нет ничего подозрительного, скорее всего он не заметил эти следы раньше.

Вернувшись в комнату, Дэвид застыл в дверях.

На кровати лежал его старый гидрокостюм. Черный неопрен, потертый на локтях и коленях, с застежкой-молнией на спине. Гидрокостюм был аккуратно сложен, как на витрине магазина.

Дэвид не прикасался к этому костюму годами. Он хранился в шкафу в конце коридора. Шкаф был заперт, ключ от замка лежал в ящике тумбочки. Дэвид проверил ящик — ключ был на месте. Он подошел к шкафу, проверил замок. Тот висел нетронутый, никаких следов взлома. Внутри было пусто, только вешалка и запах сырости.

Дэвид вернулся в комнату. Гидрокостюм по-прежнему лежал на кровати. Когда Дэвид коснулся неопрена, пальцы занемели от холода. Костюм был мокрым, словно он только что снял его после погружения.

Несколько секунд Дэвид просто смотрел на него, чувствуя, как подступает паника. Ощущение, когда легкие горят, а вдох уже невозможен. Он зажмурился, сделал глубокий вдох и открыл глаза. Костюм по-прежнему был здесь.

Дэвид свернул костюм, засунул в мусорный пакет и выбросил в контейнер за дверью. Вернулся, запер дверь на щеколду и проверил все окна. Никто не мог забраться сюда. Да и зачем? Попугать?

Дэвид сел в кресло и включил радио. Человеческий голос, пусть и с помехами, действовал успокаивающе. Он слушал какой-то радиоспектакль, сюжет которого был знаком, но Дэвид не мог вспомнить откуда. Ему удалось отвлечься и это главное.

Ночью Дэвиду снилось, что кто-то ходит по комнате, шлепая мокрыми ступнями по полу. Он хотел проснуться, но не мог, только лежал с закрытыми глазами и слушал, как кто-то обходит кровать, останавливается у изголовья и наклоняется.

Утром Дэвид проснулся с болью в шее, как будто спал в неудобной позе. И сразу увидел у кровати темные лужицы. Дэвид опустил ноги с кровати и наступил в одну из них босой ступней. Вода была ледяной и пахла солью.

Он поднял взгляд. Дверь была заперта. Щеколда на месте. Контейнер с мусорным пакетом стоял на том же месте, но что-то было не так. Дэвид прошел к шкафу, открыл его. Костюм висел на плечиках, аккуратно, как и прежде, и не был мокрым.

— Это был сон, — сказал он вслух себе и не поверил.

Но лужицы у кровати оставались влажными до самого полудня, а на стене, рядом с дверью, кто-то нарисовал пальцем стрелку, ведущую вниз — к морю.

День двадцать первый

Дэвид заметил, что свет маяка ведет себя странно. Механизм вращения линз был исправен. Он проверял это каждое утро, но лучи, которые должны были бить ровно, будто запаздывали. Они замирали на несколько секунд дольше положенного. Синхронизация сбилась, хотя электроника не выдавала ошибок. Повозившись немного с механизмом, Дэвид решил выйти на свежий воздух и поднялся на смотровую площадку.

Вечер выдался тихим. Море стало спокойным и гладким, как черное стекло. Только далеко внизу, под острыми глыбами, дрожал золотистый отблеск.

Сначала Дэвид принял его за отражение света маяка, но отражение повторяло бы его движения, а этот свет то вспыхивал ярче, то угасал почти до черноты. Он поднял бинокль. Море было слишком темным, чтобы разглядеть детали, но пятно света проступало сквозь тьму отчетливо. Оно складывалось в ломаные линии, и не случайные, а похожие на буквы. Дэвид задержал дыхание. Ему показалось, что он видит «Т» и «О». В следующую секунду пятно расплылось, и буквы исчезли.

Он опустил бинокль. Руки дрожали. Дэвид хорошо знал, что делает с разумом одиночество. Он читал про это в журналах смотрителей, которые работали здесь до него. Про галлюцинации, слуховые миражи, ощущение присутствия.

«Это просто усталость», — сказал он себе, но не поверил.

В подвале, среди ящиков с консервами и старых карт, хранились журналы прежних смотрителей. Дэвид брал их только один раз, когда только заступил на пост. Тогда они показались ему скучными сводками о погоде и расходах топлива. Теперь он спустился в подвал с фонариком и начал листать пожелтевшие страницы. Все равно заснуть он не мог.

Он искал подтверждение, что другие тоже видели странный свет. Нашел не сразу. Запись от 1987 года, сделанная мелким, аккуратным почерком: «Сегодня ночью заметил на воде необычный отблеск. Он мигал в такт моему сердцу. Спустился к причалу — никого. Через час отблеск исчез. Не могу отделаться от мысли, что она меня видела».

Дэвид перевернул страницу. Дальше шли технические пометки, потом снова дневниковая запись, 1993 год: «Блеск вернулся. Сегодня он складывался в буквы. Имя моей матери».

Он пролистал еще несколько страниц. Запись от 2001 года, другим почерком, более размашистым: «Оно показывает то, о чем ты боишься вспоминать. Не смотри вниз после полуночи».

Дэвид закрыл журнал. Ладони вспотели, фонарик выскользнул из рук и с глухим стуком покатился по бетонному полу. Дэвид наклонился поднять его и замер.

В дальнем углу подвала, там, где темнота была абсолютной, ему почудился высокий, неподвижный силуэт.

Он моргнул и силуэт исчез.

Дэвид выбежал из подвала, бросив журнал на полу. Поднимаясь по лестнице, он слышал, как где-то в темноте что-то царапнуло по стене, как если бы кто-то провел ногтем по штукатурке.

Он запер дверь в подвал на засов и придвинул к ней тяжелый ящик. Возвращаться наверх, к свету маяка, который снова бил ровно, ему впервые было по-настоящему страшно. Потому что свет теперь был приманкой.

И не только для кораблей.

День двадцать второй

Дэвид обнаружил рыбью чешую у себя под ногтями. Он стоял у раковины, разглядывая серебристые пластинки в свете лампы, и не мог вспомнить, откуда они взялись. Чешуя была мелкой, ее запах въелся в кожу, а на кухонном столе лежала разделанная туша. Рыба была выпотрошена и разложена на две половинки. Рядом валялся нож с прилипшими чешуйками и кухонные ножницы.

Дэвид не помнил, как выходил к воде. Не помнил, как ловил эту рыбу. Не помнил, как разделывал её.

Он стоял перед столом, чувствуя, как подступает тошнота к горлу. Он не ел рыбу уже пятнадцать лет. Просто не мог. Один запах заставлял задыхаться, возвращая под воду, к тому пузырьку.

Но под ногтями была чешуя, а на губах — привкус чего-то соленого и сырого.

Последние дни вспоминались как старое кино на дешевой пленке с вырезанными кадрами. Иногда Дэвид замечал, что часы то запаздывают, то спешат. Он заводил будильник на семь утра, просыпался, а настенные показывали десять. Дэвид переводил часы, и они снова работали исправно.

Проблема была не только в часах.

Книга, которую он читал вечером, утром оказывалась на кухне, засунутая между банками с тушенкой. Ботинки, стоявшие у двери, находились на следующий день в душевой.

Дэвид завел блокнот. Решил фиксировать каждый свой шаг. На первой странице написал текущее время и дату.

«22:10 — лег спать. Книга на тумбочке. Обувь у двери. Дверь заперта изнутри».

«23:40 — проснулся у входной двери. Стоял босиком на холодном полу. Не помню, как дошел. Блокнот в руке. Запись сделана моим почерком, но я не помню, как писал».

Может он страдал лунатизмом и не знал этого?

На следующую ночь Дэвид решил пойти на отчаяные меры. Он привязал руку к кровати ремнем. Затянул узел покрепче, чтобы не развязать во сне, но утром ремень лежал аккуратно свернутым на тумбочке. Пряжка была застегнута.

Рядом с ремнем находилась записка, написанная его почерком: «Ты сам развязался. Ты сам вышел. Ты сам захотел».

Ботинки в прихожей были насквозь мокрыми. Подошвы покрывал песок. Дэвид вышел к причалу, надеясь увидеть свои же следы.

Он устремил взгляд вдаль и прислушивался. Слишком спокойное море. Дэвид посмотрел на свои руки. Чешуи под ногтями уже не было, но появились тонкие белые полоски. Следы от старых заживших порезов.

Он не помнил, как порезался.

Дэвид вдруг ясно осознал, стоя на деревянном настиле, который скрипел под ногами, что он больше не боится воды. Ни глубины, ни темноты. Он боится того, что однажды сам, добровольно, без принуждения сделает шаг в бездну и даже не вспомнит момента, когда принял это решение.

Потому что это решение его больного, уставшего от одиночества разума.

Дэвид повернулся к маяку. Ему показалось, что из окна рубки за ним кто-то наблюдает. Было темно. Он был один. Всегда один. Сегодня это одиночество казалось не пустым, а толпой — невидимых, безмолвных, стоящих рядом и ждущих. Устремленные на него взгляды не были видны, но ощущались также отчетливо, как и песок под ногами.

Дэвид вернулся и заклеил все зеркала скотчем. Он не хотел видеть свое лицо. Потому что иногда ему казалось он помнил, как, словно в тумане, проходил мимо зеркал, весь промокший.

И улыбался.

День двадцать третий

Под утро Дэвид проснулся от голосов. Приглушенный гул за стеной, как если бы в соседней комнате беседовали несколько человек. Иногда голоса смешивались, иногда один становился громче других, но слов было не разобрать.

Он включил свет. Настольная лампа выхватила из темноты кресло, стол, кружку с недопитым чаем. Маяк был пуст. Дэвид проверил все комнаты, заглянул в кладовку, спустился на лестничный пролет.

Никого.

Но ощущение чужого присутствия стало осязаемым и он обхаживал каждый угол маяка.

На лестнице пахло сыростью. Перила были влажными, словно их касались мокрые ладони. Дэвид провел пальцем по дереву — на коже осталась соль.

В подвале, среди хлама, который копился десятилетиями, Дэвид наткнулся на старый металлический ящик. Внутри лежали черно-белые фотографии в пожелтевших рамках. Лица смотрителей, которые работали здесь до него. Некоторые смотрели в объектив хмуро, другие улыбались. Он уже знал, просто не придавал этому значения раньше, что некоторые смотрители так и не вернулись со своих смен. Официальная версия — пропали без вести.

Дэвид перебирал фотографии. На обороте одной, самой старой, датированной 1923 годом, было нацарапано карандашом: «Самое страшное здесь — не море, а голоса. Они знают твоё имя».

На другой, 1950-х годов, кто-то вывел шариковой ручкой: «Со временем начинаешь слышать голоса на маяке. Не отвечай им».

Дэвид долго сидел на ящиках, перечитывая эти надписи, пока не заметил пугающую деталь. Он взял журнал 1983 года, открыл на последней странице. Почерк смотрителя, который вёл записи тридцать лет назад. Крупный, угловатый, с характерным наклоном влево.

Дэвид вырвал лист из блокнота и написал несколько слов своей рукой. Сравнил. Одинаковый наклон. Одинаковый размер букв. Одинаковые закорючки на «р» и «у».

Он перевернул несколько страниц журнала. В конце, на форзаце, кто-то оставил записку: «Они приходят не из моря. Их голоса — это твой голос. Ты уже один из них».

Дэвид захлопнул журнал. Сердце колотилось. Он хотел выбросить ящик с фотографиями, но почему-то вместо этого аккуратно сложил всё обратно, задвинул ящик в угол и поднялся наверх.

К вечеру он больше не включал радио. Голоса все равно звучали громче. Ему осталось провести здесь семь дней. Семь дней — и голоса останутся в прошлом. Там, где им и место.

Ночью Дэвид вынес стул на балкон и сел спиной к океану. Так было спокойнее. Потому что, если смотреть в темноту слишком долго, что-то в глубине смотрит в ответ. И оно уже знает его имя. И улыбается. Так же, как улыбались смотрители на старых фотографиях.

Дэвид сидел и слушал шум моря. Слышал дыхание. Сотни дыханий. Ровных, синхронных, поднимающихся из подвала, из стен, из моря. Они дышали в такт с ним. Или он дышал в такт с ними.

— Я не один, — прошептал Дэвид.

В ответ ему, из темноты, из воды, из самой глубины маяка, пришёл шёпот, составленный из тысячи голосов:

«Никогда не был».

День двадцать четвертый

Дэвид проснулся от того, что не мог пошевелить рукой. Сначала он решил, что просто «отлежал» ее во сне до покалывания. Попытался встать, но кто-то словно держал его за запястье мертвой хваткой. Дэвид изо всей силы дернул руку и уставился в угол комнаты.

Ничего.

Ощущение стальной хватки на руке все еще было явным.

Дэвид включил настольную лампу и осмотрел запястье. Ни синяков, ни покраснений. Только тонкая, едва заметная полоска вокруг сустава. Дэвид потер её пальцем, но полоска не исчезла. Она только стала четче и темнее.

Он решил, что, возможно, это аллергическая реакция или он и вправду пережал руку во сне. Разбираться в этих странностях не было сил. Дэвид спал плохо, но не мог вспомнить почему. Может, плохой сон, который он сразу забыл?

Все тело ныло. Казалось, он и не отдыхал вовсе, будто его всю ночь волокли по мокрой земле.

Заваривая кофе, Дэвид снова почувствовал Хват. На этот раз в лодыжке. Он стоял у плиты, и вдруг левая нога словно окаменела. Попытался сделать шаг, но мышцы не слушались, скованные невидимым капканом. Прошло десять секунд, прежде чем Дэвид успел запаниковать, и тогда Хват исчез.

Он поспешно закатал штанину. На бледной коже отчетливо проступали пять круглых пятен. Они напоминали отпечатки пальцев, но были слишком крупными и длинными для человеческих. Неестественно широкие, плоские фаланги наводили на мысль о существе, привыкшем жить в условиях высокого давления. Как на глубине…

Он вспомнил лекции по безопасности: судороги. Сведение мышц у пловцов от переохлаждения или нехватки калия. Дэвид заставил себя съесть банан и выпить витамины. Это была попытка обмануть самого себя, сделать вид, что происходящее с ним в последние дни смены было объяснимо.

И она не сработала.

К вечеру ощущение хвата приходило каждые полчаса. То сжимало плечо, то запястье, то лодыжку. В какой-то момент невидимые тиски обхватили обе ноги сразу. Это произошло внезапно, и Дэвид не удержал равновесия. Он рухнул на пол, приложившись о ножку железной кровати.

На лбу выступила кровь. Он лежал на спине, не в силах подняться, глядя в серый потолок, и чувствовал, как невидимые, влажные пальцы обхватывают его шею. Он еще не задыхался, но и подняться не мог.

— К-кто здесь? — прошептал Дэвид в пустую комнату, но голос сорвался на хрип.

В ответ — только гул прибоя за окном. Вдруг послышалось еще что-то.

Смех.

Тихий, но… радостный? Словно кто-то был искренне доволен тем, что его присутствие наконец-то признали. Смех стих, Хватка ослабла, и Дэвид наконец смог подняться.

Нужно было продержаться еще несколько дней. Всего несколько.

Ночью он не ложился. Вышел на балкон, оперся на холодные перила и опустил руки в темноту, подставляя их соленому ветру.

Тишина.

Дэвид уже устал прислушиваться к шепотам и смеху. Внезапная ярость вспыхнула внутри, подавляя страх. Он крикнул в пустоту океана:

— Что тебе от меня нужно? Покажись! Всё равно я никуда не денусь от этого чертового маяка!

Ответа не последовало.

Дэвид хотел уйти, но вдруг увидел перед собой на полу обрывок бечевки, мокрый и скрученный в узел. Он поднял его дрожащими руками. Узел был завязан тем способом, которому он когда-то учил ребят в дайвинг-центре.

Он развязал узел. Из бечёвки выпала желтая пластиковая клипса — обломанная застежка с воротника гидрокостюма. На ней была царапина и Дэвид узнал её. Она оторвалась в тот самый миг, когда мальчик вырвался из его рук.

Дэвид молча смотрел на желтый пластик. Хватка вернулась, но теперь не к рукам или ногам. В груди зажало сердце, как в тисках.

Это было самое ужасное ощущение.

День двадцать пятый

Дэвид нашёл на пороге раковину. Она была размером с ладонь и переливалась перламутром изнутри: розовым, серебристым, голубым, как северное сияние. Никогда в этих водах не водились такие моллюски. Раковина была сухой, чистой. Словно кто-то оставил подарок.

Дэвид поднял ее и стал рассматривать. Перламутр мерцал неравномерно. Дэвид достал из кармана лупу. На тусклом пятне проступали линии. Он сначала решил, что это трещины, но линии были похожи на надписи. Линии сложились в слова: «Помнишь?»

Ему захотелось разбить раковину, но рука не поднялась. Вместо этого он положил её на подоконник и ушёл на кухню. Через час, вернувшись, он нашёл раковину на полу, расколотую на три части. Вокруг разбросаны мелкие осколки, похожие на битое стекло.

Дэвид не слышал звука удара.

Он собрал осколки. Перламутровый слой на каждом продолжал переливаться, но если сложить их вместе, получалась странная мозаика. Лицо с крупными глазами без зрачков и ртом, сложенным в улыбку. Дэвид узнал это лицо. Оно приходило ему во снах. В кошмарах.

Дэвид выбросил осколки в окно.

Утром он снова увидел раковину на пороге. Без единой трещины, но перламутр теперь был тусклым и серым. Дэвид развернул раковину. Изнутри на него смотрело не лицо, а отражение — его собственное, но искажённое: глаза запавшие, кожа серая, губы шевелятся, будто что-то говорят.

Вместо шума моря в раковине слышался шепот, повторяющий одну и ту же фразу: «Ты уже на дне. Ты уже на дне. Ты уже на дне».

Дэвид швырнул раковину в стену. Она разлетелась на тысячу блёсток, которые закружились вокруг него, как снег. Блёстки падали медленно. Одна опустилась Дэвиду на глаз. Он смахнул её, и она царапнула под глазом.

Дэвид подошёл к зеркалу. Из крошечного прокола сочился переливающийся сок, не кровь. Он вытер его пальцем — палец стал перламутровым и блестел в полумраке.

Он пытался ее смыть, но перламутр въелся как краска. Дэвид вскоре перестал пытаться оттереть капли перламутра с лица и пальцев и готовился к вечеру. Он обошел все комнаты, закрыл двери, поправил занавески, что закрывали зеркала, и записал в блокнот, где и что он оставил в комнате. Эти записи стали рутинной привычкой.

Дэвид наконец сел на кровать и почувствовал покалывание на лице, под глазом. Он закрыл глаз ладонью. Сквозь веко он видел свет. Такой же яркий и переливающийся, как перламутр в первой раковине, что он нашел сегодня. Сквозь этот свет призрачно виднелось морское дно. На дне сотни раковин лежали идеальным кругом. В центре круга — пустота. Она звала его.

Он убрал ладонь. Перламутра на пальце больше не было. Раковина исчезла — только мелкие блёстки остались на полу. Они въелись в щели между досками и искрились, отражая свет луны. Дэвид спал с включенной лампой, чтобы не видеть их сияния.

Может, это был знак? Самый последний привет от маяка. После него уже не будет ни пузырьков, ни температур, ни хватки.

Будет только ровный, переливчатый свет.

День двадцать шестой

До конца смены оставалось четыре дня.

Дэвид сидел на причале и смотрел на море. Безразличное, темное море ласкало берег. Позади слышалось как волны разбивались о скалы снова и снова, будто хотели добраться до вершины и потушить сияние маяка.

Дэвид был бы не против.

Он подумал о том, что будет завтра. О том, что будет через четыре дня. О том, что скажет его сменщик по прибытию. И понял, что ему совершенно на это плевать.

Вода была холодной. Так же как берег она ласкала ноги, сделав шаги невыносимо тяжелыми. Дэвид перестал дрожать, когда вода дошла до пояса. Он вспомнил тот день пятнадцать лет назад. Вспомнил, как Томас вцепился в него, как они оба пошли ко дну, как Дэвид рванулся вверх, оттолкнув руку в холодной темноте.

Он никогда себе этого не простит.

Дэвид понял это только сейчас. На четвертом шаге, когда вода достала до груди.

Приняв эту мысль, он избавился от ощущения, что его руки и ноги обхватило что-то невидимое глазу. Избавился от холода в груди. И когда вода стала доставать до подбородка, даже не глядя в свое отражение, Дэвид понял, что перламутровая капля наконец исчезла с лица.

Он остановился.

Дэвид смотрел на горизонт. На то место, где море встречалась с небом и застыл. Что-то мешало сделать последний шаг.

Это был не страх и не сожаление. Вдруг как по щелчку пальцев, пелена ушла с его глаз и он увидел яркий свет солнца, его отражение в зеркальных волнах. Волны, ударяясь в лицо, вдруг стали ласковыми и теплыми.

Дэвид поднял голову вверх и глубоко вдохнул. С выдохом он будто проснулся от долгого сна. Руки и ноги наполнились силой. С новым вдохом его тело приподнялось на волнах и он развернулся к берегу. Он плыл пока колени не стали стираться о камни у берега.

Он вышел из моря. Порыв ветра обдал его тело холодом, но внутри у Дэвида все горело огнем. Он побежал, спотыкаясь о камни наверх, к маяку. И пусть в его окне сейчас не горел свет, но он отражал появившееся наконец из-за туч солнце и звал его, как звал корабли, сбившиеся с курса.

Следующие четыре дня прошли без происшествий.

Дэвид чинил генератор, протирал линзы, снова начал читать книги, слушал радио. Ночью он спал спокойно. Голоса стихли.

Утром, пришёл катер. Сменщик, молодой парень по имени Майк, поднялся на маяк, пожал Дэвиду руку и сказал, что тот выглядит уставшим.

— Есть немного, — ответил Дэвид, пожимая плечами.

Хотелось рассмеяться. Как же глупо должно быть он выглядел со стороны, когда метался по всему маяку из комнаты в комнату, пугаясь шорохов и теней.

Они выпили кофе, обсудили расписание, Дэвид передал ключи и журналы. Майк спросил, не случилось ли чего странного.

— Нет, — помотал головой Дэвид. — Всё как обычно.

Катер отчалил в полдень. Дэвид стоял на палубе, глядя, как маяк становится маленькой точкой на скале. Майк махал ему со смотровой площадки. Дэвид махнул в ответ.

Он вернулся на материк, снял комнату в портовом городе, устроился на работу в мастерскую по ремонту навигационного оборудования. По ночам ему снился маяк, но без страха — просто белый свет, ровный и спокойный. Иногда он просыпался и подолгу смотрел в потолок, прислушиваясь к своему дыханию. Оно было ровным.

Через две недели ему позвонили. Вежливый женский голос спросил, не хочет ли он снова вернуться на маяк — временно, пока не найдётся постоянный смотритель. Дэвид отказался. Сказал, что с него хватит моря.

Повесил трубку и пошёл заваривать чай.

Чайник закипел. Дэвид насыпал заварку в кружку, с трещиной на ручке. Он налил кипяток, помешал ложкой. Чай пах бергамотом. Дэвид поднёс кружку к губам.

Он замер.

На поверхности чая, у самого края, плавал маленький пузырёк. Крошечный. Неподвижный.

Дэвид уставился на него. Пузырёк не лопался.

Он медленно поставил кружку в раковину. Прошел мимо заклеенного наспех зеркала и сел на кровать. Дэвид закрыл глаза. В темноте он снова увидел перламутровый свет.

Он услышал как тихо скрипнула дверь и раздался приглушенный гул генератора.

Дэвид открыл глаза, поднял голову и сказал глядя на темный силуэт, стоявший за дверью:

— Здравствуй, Томас.