Смерть тайги. Рассказы и статьи

Призрачные тени (рассказ)

Зеленые призрачные тени подкрадывались бесшумно. Стоящий на посту у лесной дороги рядовой Алексей Самойлов заметил движение сквозь компактный прибор ночного видения ПНВ-703-110, надетый на левый глаз. Зеленоватые тени снова возникли в лесной чаще. И одна из теней скользила в его сторону. Он вскинул ствол автомата, но тени уже не было там. На краю поля зрения он заметил еще одну тень, которая двигалась за деревьями. Самойлов достал левой рукой портативную рацию и хотел послать в эфир предупреждение об опасности, но связь не работала.

Он вспомнил, что говорили на инструктаже: так бывало всегда, когда появлялись тени в ночи. Говорили, что это началось после того, как взорвали древний мегалит на холме. Рассказывали, что какой-то местный старик, назвавшийся шаманом, предупреждал командира части, чтобы когда готовили площадку под размещение радиолокатора, не трогали охранный камень, который преграждал дорогу из мира мертвых. Иначе мертвые восстанут, и древнее зло снова проникнет в мир. Раз начальство проводило инструктаж, значит, уже происходили подобные случаи. Теперь ошибки быть не могло: тени пришли и сюда.

Боец попятился к блокпосту. Только, вроде бы, все тени исчезли также внезапно, как и появились. Алексей снова огляделся. Но, ПНВ больше не показывал никакого движения. Лишь ветер шевелил кроны деревьев ночного леса, создавая шорохи со всех сторон. Самойлов же продолжал пятиться, а потом резко развернулся и отбежал к самому блокпосту, перед которым на столбе горел электрический фонарь, освещающий въезд.

– Леха, ты чего? – послышался сзади голос сержанта Михаила Лаврентьева, которому показалось странным поведение бойца.

– Я заметил тени в лесу. Зеленые и прозрачные, – сообщил Самойлов.

– Где? – встрепенулся сержант.

– Впереди в сотне метров, – уточнил рядовой.

Сержант тоже вскинул оружие и двинулся в ту сторону. Поравнявшись с Алексеем, он внимательно осмотрелся через свой тепловизор, потом еще раз спросил:

– А тебе, случайно, не показалось?

– Нет, рация даже перестала работать, – объяснил солдат.

– Ладно. Давай проверим вместе. Кстати, рация может не работать из-за РЭБ. Не поднимать же тревогу на пустом месте? Иди за мной.

И сержант начал красться по правой стороне лесной дороги, а Алексей продвигался по левой.

Внезапно из-за ближайшего толстого дерева вышла тень с очертаниями мертвеца. Оживший скелет в виде зловещей зеленой тени с призрачным мечом в правой руке.

– Стоять! – крикнул сержант, щелкнув затвором.

Вот только это не испугало тень. Призрачный воин взмахнул мечом. Лаврентьев выстрелил. Очередь ударила в тень, но, пройдя сквозь нее, пули вонзились в деревья. Скелет, вооруженный мечом, между тем, приближался совершенно бесшумно. Автоматная очередь не произвела на мертвяка никакого впечатления. Его движения по-прежнему выглядели неторопливыми. Но, он продолжал приближаться.

– Леха! Стреляй же, черт возьми! – закричал сержант рядовому.

Самойлов выпустил длинную очередь. Но снова только деревья вздрогнули от попаданий. А полупрозрачный мертвяк, светящийся зеленым, никуда не пропал. Он приблизился вплотную к сержанту и, занеся над ним меч, рубанул с плеча, несмотря на автоматные очереди, бьющие в упор. А его длинный прямой меч, который казался до этого не более, чем частью призрака, беспрепятственно прошел сквозь шлем сержанта, отчего Лаврентьев сразу упал. А вокруг зеленого скелета справа и слева из-за деревьев вышли другие, такие же, как и он. И их было много, не меньше взвода. Закричав, Самойлов бросился со всех ног назад к блокпосту.

Самый старый старик (рассказ)

Он не считал себя ни добром, ни злом, скорее наблюдателем и хранителем. Века проходили мимо, а он все еще оставался в живых. Да, несомненно, он был хранителем знаний минувших эпох. И он не служил никому. Уже сотни лет он был один. Когда-то таких, как он, было множество, но он был последним или одним из последних представителей исчезнувшего народа. Был ли он самым последним, этого он не знал наверняка. Иногда ему казалось, что, скорее всего, остался кто-то еще, но прямых доказательств этому не было, хотя он долго искал, пока мог искать.

В глубине подземелья было до противного тихо. Все те, которые когда-то помогали ему, давно мертвы. Только его электромеханическое сердце, уже не совсем исправное, износившееся, но еще действующее, работая со скрипом, еще нарушало эту мертвую тишину, да где-то вдали, в черном зеве тоннеля, журчала вода. Кажется, там была последняя его надежда, но с чем именно она была связана, он уже не помнил.

Последние годы мозг все чаще подводил его. Воспоминания странным образом путались. То, что случилось тысячи лет назад он помнил ясно, а что происходило в последние годы, напротив, забывал начисто. Несмотря на это, он четко помнил, что остался, пожалуй, самым старым из стариков, и то, чем его мозг был болен все последние годы, когда-то называлось вялотекущим старческим маразмом.

Несмотря на весь свой маразм, старик понимал, что необходимо было что-то делать, но понимал также и то, что он не в состоянии сделать ничего. Он знал, что медленно умирает, но даже ускорить свою собственную смерть он не мог. Он не мог двигаться. Лишь два пальца его правой руки еще повиновались ему. Он боролся, через нейроинтерфейс, снова и снова посылая команды компьютеру, ещё работавшему где-то в недрах горы. Но, что мог сделать компьютер, если все периферийные устройства, которыми он управлял когда-то, давно уже вышли из строя?

Компьютер лишь педантично выдавал своему старому пользователю сообщения об ошибках. Внешняя сеть давно бездействовала, система давала сбои, вся механика не работала уже три сотни лет, да и электропитание все последние годы было только резервным, от гидрогенератора, установленного в маленькой плотине на подземной реке. Но, программная оболочка еще функционировала, исправно находя файлы на внутренних немеханических носителях. Но и они постепенно приходили в негодность, теряя контакты от постоянной сырости и разрастающейся плесени.

Старик вспоминал. Почти тысячу лет назад, в первой половине 21 века, он был очень талантливым молодым ученым. Он изучал медицину, химию, физику, а также киберсистемы. Он сделал несколько сенсационных открытий, одним из первых расшифровал все сигналы, передающиеся по нейронным путям от мозга к человеческому телу и обратно. Он разработал эффективный нейроинтерфейс и уникальные материалы, которые назвал «мозгопроводниками». Они прекрасно совмещались с мозговыми тканями, и, будучи вживленными в мозг пациента, с успехом заменяли парализованным больным отмершие нервы, буквально поднимая людей из инвалидных кресел. Еще он разработал настолько совершенные протезы, что люди, лишившиеся конечностей, будучи прооперированными по его методу, со временем просто не замечали разницы между своей собственной рукой или ногой и протезом.

Хотя он быстро продвигался в научной карьере, личная жизнь у него складывалась неудачно. Он так и не познал настоящей любви, так и не нашел семейного счастья, не обрел детей и видел свое предназначение только в служении науке. Становясь старше, он приобретал все больший вес в научных кругах, на его теориях базировались уже целые отрасли знаний, над воплощением его прикладных разработок трудились сотни предприятий по всему миру. Но, международная обстановка резко ухудшилась. И внезапно все его труды засекретили. Начиналась война. И военные решили, что только он один способен создать нового бойца, лишенного такой уязвимой плоти.

Ему дали огромную подземную лабораторию, защищенную так, что даже прямое попадание ядерной боеголовки не могло причинить ей вреда. Он, быть может, и отказался бы, но он любил, когда его хвалили, любил лесть и деньги. Его самолюбие чувствовало удовлетворение, когда его труд оценивался в очень солидных суммах, которые и не снились другим ученым огромной страны. Причем, поступление денег на виртуальные счета никак не улучшало его жизнь. Ему и без того создали самые лучшие условия жизни, какие только возможны на секретном объекте, позволили подобрать персонал по своему усмотрению из лучших специалистов, выдали все необходимое, построили подземную гидроэлектростанцию и придали для охраны объекта полк спецназа.

Ему не переставали повторять со всех сторон, насколько его работа важна для будущего страны. Даже высшие государственные руководители иногда наведывались к нему в лабораторию и обязательно хвалили. А он любил похвалы. Одиночество и уединение подземного научно-исследовательского института не угнетали его, ибо и их он любил не меньше, чем лесть и деньги, которыми не пользовался, а просто коллекционировал, ради удовольствия обладать ими.

Много работая, долгими годами не покидая подземный научный комплекс, он сделал еще немало открытий, пока не почувствовал, что приближается старость. Мозг еще четко работал, но жестокий артрит уже прочно схватил все его суставы и все больше стискивал их болью. Тогда, следуя старой академической традиции, он поставил эксперимент на самом себе, чтобы отработать собственную технологию замены плоти киберсистемами. Его новые механические руки и ноги были вдвое быстрее и сильнее старых, и не болели при этом.

Проходили годы, а он все старел. Внутренние органы стал разъедать проклятый рак. Старый ученый знал, что даже при интенсивной терапии счет оставшейся ему жизни пошел на месяцы. Но, он не падал духом. Его разработка человекообразного неуязвимого боевого робота, оснащенного самообучающимся электронным мозгом, была уже почти полностью завершена, когда старик решил вновь поставить эксперимент на себе. Он задумал оснастить готовое тело боевого робота человеческим мозгом, своим собственным мозгом. В конце концов, какая разница умереть сейчас или на несколько месяцев позже, подумал он, и решился полностью довериться своим ассистентам. А если эксперимент пройдет удачно, огромная польза будет для всего человечества, во всяком случае, он искренне в это верил.

Когда старик очнулся после сложнейшей операции, из всей человеческой плоти в его теле оставался лишь мозг. Его пуленепробиваемый, ударопрочный череп наполняла специальная жидкость, в которой, подключенный к пучку «мозгопроводов», заменивших все нервы организма, мозг чувствовал себя вполне сносно. Питала этот отдельно живущий мозг искусственная система кровоснабжения, умещающаяся внутри бронированной грудной клетки киборга.

Кости киборга были выполнены из легкого, но сверхпрочного немагнитного сплава, мышцы сплошь состояли из особых полимерных волокон, сокращающихся под действием электрических импульсов не хуже настоящих мышц, хотя были при этом гораздо легче и сильнее на порядок. Глазами его отныне стали видеокамеры высокого разрешения, ушами – сверхчувствительные микрофоны, обоняние заменил ему газоанализатор, а осязание было не хуже, чем у обычного человека, поскольку вся поверхность искусственной кожи обладала способностью реакции на самые минимальные внешние воздействия.

От пищеварительной системы при разработке проекта старик отказался из-за ее громоздкости, поэтому питание всей системы осуществлялось электроэнергией. Аккумулятор новейшей конструкции гарантировал работоспособность киборга в течение трех суток без подзарядки. На все возражения коллег изобретатель отвечал, что и обычный человек не сможет быть на ногах дольше без подпитки в виде еды и сна, а в данном случае вместо этого – электричество. Так какая разница, по сути?

Старик до сих пор помнил, как рассматривал себя после операции в зеркале. Он был в тот момент счастлив. Ему казалось, что он родился заново. Все болезни оставили его, и он чувствовал себя великолепно. Его новое искусственное лицо было его же трехмерным портретом сорокалетней давности. Он выбрал его, считая, что тогда, к пятидесяти годам, был еще достаточно молод, но уже и обрел достаточную мудрость, чтобы вызывать уважение окружающих своей внешностью. Глаза тоже выглядели вполне естественно, хотя за их радужкой и скрывались объективы компактных видеокамер.

Причем, искусственное лицо даже было способно на некоторую мимику. Например, оно могло и улыбаться, и хмуриться, и даже разговаривать, шевеля в такт словам губами. Хотя звуки произносились им с помощью синтезатора речи через высококачественный динамик, спрятанный в глотке киборга, собеседник, не знавший об этом, никогда бы не заподозрил подобное. Ведь и рот киборга тоже выглядел обыкновенно, с губами, с зубами и даже с имитатором языка.

Новое тело слушалось беспрекословно. Мозг старика вполне справлялся с управлением. Поначалу, конечно, все движения ему приходилось корректировать и соизмерять, несколько раз ассистенты перенастраивали сопроцессоры отдельных групп мышц, корректировали работу нейроинтерфейса и системы жизнеобеспечения мозга, подстраивали чувствительность различных сенсоров. Но, в целом, можно было констатировать, что эксперимент завершился успешно.

Так он и встретил Последнюю Мировую Войну. Все в ней погибли, а он остался один. Поначалу сотрудники подземного исследовательского центра надеялись, что переживут ядерные удары. Ведь у них имелось гораздо больше возможностей спастись, чем у остальных граждан. Секретные лаборатории под горой имели обширные склады всего необходимого на подобный случай. Вот только, когда восьмая ядерная боеголовка взорвалась на горе над убежищем, свод не выдержал и обвалился. И всех, кто находился там внутри, придавило упавшими тысячами тонн породы. Старика тоже завалило наглухо. Все его сотрудники погибли под завалами. Но, зарядный кабель, компьютер и гидрогенератор каким-то чудом почти не пострадали. Так старик и лежал под завалом, который некому было разгребать. Обездвиженный, погребенный внутри горы, он мучительно ждал смерти, пока века проходили мимо.

Смерть тайги (рассказ)

Двое мутантов, Шаман и Леший скрылись в тайге, и Вертухай двинулся следом за беглецами. Вокруг стояли почти лишенные хвои кедры, корявыми стволами тянущиеся к желто-серому небу. Умирающая тайга. Стволы деревьев кое-где рыжие, а по большей части черные. Зелень подлеска тусклая и какая-то серо-бурая. Полумертвый лес тянулся во все стороны на многие сотни километров. Почти бесконечная протяженность. И где-то там, на другом конце тайги начинались горы. Такие же обожженные и израненные, как и все остальное в этом мире.

Тайга умирала долго. Пожары, радиоактивные осадки и гибельные изменения климата делали свое дело. Но, даже им не под силу уничтожить тайгу за короткое время. Слишком обширна тайга. Растения, из тех, что не погибли в момент катастрофы, теперь боролись за выживание с упорством обреченных, но не сдающихся бойцов осажденной крепости. Они адаптировались к новой реальности. Привычная растительная жизнь обретала иные формы, необходимые для существования в новых условиях. В подлеске попадались ядовитые кусты, травы и грибы, несущие мучительную смерть зверям и людям. Растения мутировали и обретали способность к движению, некоторые сделались проворными и агрессивными. Уцелевший животный мир тоже не отставал от растений. Катастрофа спровоцировала новый виток эволюции. И естественный отбор ускорился чрезвычайно. Многие виды вымирали за несколько лет, но так же быстро появлялись новые.

Едва заметная тропка пробивалась сквозь подлесок. Это все, что осталось от старой грунтовой дороги, по которой когда-то ездили на вырубки многотонные лесовозы. С тех пор мир изменился до неузнаваемости. На Вертухая накатила тошнота, а виски сдавило головной болью. Усилием воли он подавил начинающийся приступ болезни и заставил себя идти дальше. На ходу он достал из кармана разгрузочного жилета желтую капсулу лекарства и проглотил ее, не сбавляя темпа ходьбы. Лекарство действовало быстро. Вскоре боль прошла, тошнота и головокружение отступили, и вернулась бодрость. Вертухай шел спокойно, дышал ровно. Он экономил силы, но, при этом старался не замедлять темп погони. К закату нужно добраться до следующего хутора, обозначенного на карте местности. Эту карту ему выдал командир, отправляя вдогонку за беглецами.

Вокруг талии Вертухая обвивался широкий армейский ремень, на котором слева болталась большая фляга в камуфляжном футляре. Чистая вода нынче редкость. А пить хочется. Но, пока вода во фляге имеется. На сутки ее должно хватить, расходуя экономно. Если погоня затянется, то нужно будет добывать воду с помощью маленького фильтра, цедить ее по каплям. А еду придется самому для себя настреливать, тратя боеприпасы и нарушая маскировку. Но, приспосабливаться к обстоятельствам его учили. Выживать даже в этой тайге Вертухай умел. Служить он начал давно, а его инструкторы помнили мир еще до катастрофы. Сам он родился позже.

С правой стороны на ремне болталась кобура. Она располагалась таким образом, чтобы автоматический пистолет ложился в руку в одно мгновение. Вертухай умел доставать оружие в доли секунды и точно стрелять навскидку, почти не целясь. От этих долей секунды и точности выстрела зависела его жизнь. Поверх камуфляжной куртки располагался разгрузочный жилет. Его многочисленные кармашки наполняли магазины с патронами и иные необходимые в погоне предметы боевого снаряжения и походного быта. За плечами у Вертухая висел небольшой рюкзак. В руках он держал карабин с универсальной оптикой, оборудованный тепловизионным прицелом. Но, воспользоваться тепловизором можно будет только в крайнем случае. Заряд аккумулятора приходилось экономить.

Вертухая начал учить стрелять еще в раннем детстве его отец, который тоже всю жизнь прослужил в охране периметра, пока мутанты не убили его. Отец Вертухая помнил многое о прежнем мире, пересказав все эти воспоминания своему сыну. И Вертухай хорошо знал, что раньше мир был другим. А изменился он после страшной мировой войны с применением всех видов оружия массового поражения, в которой никто так и не победил окончательно, но, никто ни с кем и не подписал мирных договоров. Потому нигде никакого мирного времени больше не осталось. Война продолжалась десятилетиями, она шла повсюду, по всей планете. Ни одного спокойного уголка в целом мире теперь не найти. А в некоторых местах возникли обширные аномальные зоны, вроде этой серой тайги, в которую просто боялись соваться посторонние.

Шаман и Леший были двумя заключенными, уродливыми мутантами, жестокими и мерзкими тварями. И надо же было такому случиться, что сбежали они именно в смену Вертухая. И потому, в качестве наказания, послали их догонять именно его. Если получится, их надлежало привести обратно, если нет, то обоих следовало ликвидировать. Больше послать особо и некого. Охранников в колонии и без того не хватало. Чтобы не возиться, Вертухай твердо намеревался пристрелить беглецов и вернуться налегке, взяв с убитых только биоматериал, пригодный для идентификации, который и подтвердит ликвидацию.

Никаких кинологов с собаками, как и вертолетов с пилотами давно уже не существовало. Выжившие собаки мутировали и разбежались, а вертолеты, даже те немногие, которые уцелели, все давно превратились в гнилье, неспособное подниматься в воздух. Новых летательных аппаратов не делали со времен начала войны. Потому что вся промышленность лежала в руинах, а восстанавливать ее не имелось ни специалистов, ни ресурсов. Повсюду от городов остались только радиоактивные развалины. Но, колония в глухой тайге уцелела. И она жила по своим собственным законам, сделавшись крепостью с укрепленным и постоянно охраняемым периметром. А начальник колонии превратился в местного маленького царька. И Вертухай был одним из тех, кто этому таежному правителю служил.

Броненосцы атакуют (рассказ)

Это же надо было так напиться, чтобы провалиться сквозь время прямиком в альтернативный мир с альтернативной гражданской войной! Ну, ничего, бывало хуже. Я тут, по крайней мере, занимаю должность личного телохранителя комиссарши. И то ладно. Жить можно. Приведя себя в порядок и выйдя на палубу, я обратил внимание, что экипаж миноносца, на котором мы пересекали залив, встревожен. Более того, матросы начали готовить к бою корабельные пушки, снимая с них брезентовые чехлы и поднося к ним снаряды, вытащенные из трюма, которые складывали в железные ящики, привинченные к палубе возле орудий. Капитан с мостика вглядывался в горизонт в большую подзорную трубу. Гроза, между тем, все усиливалась. Вот только дождя пока не было, да и ветер совсем не крепчал. Лишь когда небо достаточно посветлело, а предрассветная дымка рассеялась, я увидел, глядя вдоль носа миноносца, что насчет грозы ошибся. Вдали на фоне острова стреляли друг в друга большие корабли, силуэтами напоминающие броненосцы времен битвы при Цусиме. Пробравшись вперед по палубе и стоя между рубкой и носовым орудием, я услышал, как над моей головой сверху, с ходового мостика, капитан сказал, обращаясь к вахтенному:

— Рискнули, все же, напасть, сволочи.

Вахтенный отозвался:

— Судя по силуэтам, товарищ капитан, у них три броненосца «Генерал Корнилов», «Генерал Деникин» и «Генерал Краснов», а у нас отбивается только один «Феликс Дзержинский», бывший «Генерал Дроздовский».

— Это очень плохо. Значит, бронепалубный крейсер «Михаил Фрунзе» уже потоплен. Да, вижу. Вон он мористее горит и тонет на рейде.

По мере приближения, стало ясно видно, что там впереди свирепствовала вражеская эскадра, а в гавани от огня ее артиллерии пылали корабли. Вскоре я тоже разглядел в дыму, застилающем акваторию, тонущий трехтрубный крейсер, объятый пламенем, похожий очертаниями на столь знакомую легендарную «Аврору» и уже на одну треть ушедший в воду кормой. Мой недавний неприятный сон сбывался на глазах. У самого берега горели пароходы и парусники, с которых горящие паруса опадали огненными листьями прямо на причалы, разжигая пожары уже на берегу. В порту и на рейде суда полыхали и тонули, а некоторые даже взрывались, разбрасывая по воде вокруг себя дымящиеся обломки и трупы людей.

И на фоне всего этого хаоса продолжалось самое настоящее морское сражение. Двухтрубные броненосцы исторического вида длиной больше сотни метров каждый перестреливались из башенных установок главного калибра, оснащенных сдвоенными орудиями, расположенными на носу и на корме. Помимо главных орудий, с бортов стреляли многочисленные пушки поменьше. Три вражеских корабля с черно-желтыми флагами вытянулись в кильватерную линию, шли друг за другом и нещадно поливали снарядами единственный броненосец под красным флагом, не забывая при этом лупить из бортовых вспомогательных орудий по гражданским судам и одновременно перестреливаться с пушками береговой обороны. Количество стволов им это вполне позволяло.

— Что делают, гады! — воскликнул командир миноносца. И дал команду:

— Самый полный вперед! Идем на помощь «Дзержинскому». Будем атаковать!

Подзорной трубы у меня не имелось, но я понял, что дело нешуточное. Впрочем, все подробности боя мне, как простому пассажиру, видеть было и не обязательно, потому что от меня в тот момент не зависело ничего. Но, я уже увидел достаточно для того, чтобы понять то, в какой скверной ситуации мы внезапно оказались. Я пребывал в растерянности, не понимая, что делать. Да еще, как назло, комиссарша куда-то запропастилась, отчего и посоветоваться мне даже было не с кем. Миноносец же наш, повинуясь команде своего капитана, взревел машинами, как будто бы желая оправдать в моих глазах свое название «Ревущий». Скорость хода резко увеличилась, и палуба заходила ходуном у меня под ногами. Отчего я ретировался на прежнее место за дымовой трубой, из которой теперь валил густой черный дым, пахнущий мазутом, вдвое гуще того, который выходил поначалу.

Вот только отсидеться за корабельной трубой мне не удалось. Потому что на палубе появилась рыжая комиссарша.

— Я тут патроны добыла у морячков, — радостно сообщила она, протягивая мне горсть зарядов для револьверного карабина. Я машинально взял у нее патроны и рассовал лишние по карманам. А оставшиеся начал вставлять в каморы барабана, откинув его в положение для заряжания. Спросил девушку:

— Как спалось, товарищ комиссар?

Она отмахнулась:

— Да какой там сон! Качка проклятая улечься никак не давала. Хорошо еще, что блевать пока, вроде бы, не тянет, а то за себя не ручаюсь. Ощущения не слишком приятные. Не люблю долго на такой болтанке находиться. Хорошо, хоть скорость прибавили, так и качать меньше стало.

Я не стал ее утешать. Сказал честно:

— То ли еще будет, Клара! Сейчас вражеские броненосцы нас разнесут.

— Что ты выдумал, Василий? Грозы, что ли, испугался? Какие еще броненосцы? — удивилась она.

Ее неведение объяснялось тем, что с задней стороны надстройки не было видно ничего из того, что творилось впереди по курсу миноносца, потому что толстая труба и довольно широкая рубка загораживали весь обзор.

— А ты пойди выгляни на нос, да сама все увидишь, — посоветовал я комиссарше.

Она, как ни странно, последовала моему совету без всяких возражений. А когда вернулась, то выражение ее лица поменялось на озабоченное, губы насупились, а лоб наморщился.

— Это же получается, что и морской бой нам предстоит, — сказала она. На что я кивнул, заканчивая заряжать свое оружие патронами, выданными начальницей.

— Тогда поднимемся на мостик. Рядом с капитаном хоть на что-то сгодимся. А так и не понятно, что делать. Я на воде еще никогда не воевала, — сказала Клара.

Она выглядела растерянной и подавленной. Хотелось как-то ее подбодрить, но я не знал, как именно. Промямлил первое, что пришло на ум, чтобы немного отвлечь рыжую:

— Товарищ комиссар, а разрешите поинтересоваться, как вас все-таки лучше называть, Кларой или Ларой?

Она посмотрела на меня, как на больного, но ответила:

— Я, вообще-то, Кларисса по рождению. Так что с детства я и Клара, и Лара. Потому называй, как хочешь. Бери свои пожитки, да пошли к капитану, может, пристроит он нас к какой-нибудь пушке. Не быть же нам с тобой в бою бесполезными, в самом деле?

Я подобрал свой вещевой мешок, повесил на плечо заряженный карабин, и мы поднялись по трапу. С мостика открывался отличный вид на морскую даль. Броненосцы по-прежнему перестреливались, а гражданские суда в бухте горели и тонули. На берегу пожары продолжали разгораться. А вражеские боевые корабли не прекращали расстреливать все вокруг из своих орудий. Да и нетрудно им было поражать беззащитные цели. Береговые пушки, похоже, не обладали достаточными калибрами для того, чтобы причинить бронированным морским монстрам достаточно серьезный вред, да и били артиллеристы береговой обороны неточно, судя по фонтанам, которые поднимались в местах постоянных перелетов и недолетов.

Один только броненосец «Феликс Дзержинский» продолжал более или менее умело защищаться. Развернувшись к противнику носом и время от времени подворачивая корму с задней башней главного калибра, чтобы усилить залп, броненосец под красным флагом пятился по воде задним ходом, отстреливаясь еще и вспомогательными орудиями. Впрочем, шансов в одиночку выиграть сражение с тремя точно такими же однотипными кораблями у него не имелось никаких. На борту «Дзержинского» уже в паре мест плясали языки пламени, да зияли кое-где дыры в броне от попаданий снарядов противников. Хотя и на головном вражеском «Генерале Корнилове» тоже что-то горело посередине, а на «Генерале Деникине», идущим следом за мателотом, меткое попадание снесло заднюю дымовую трубу. Отчего дым плотно окутал всю его кормовую часть.

— Похоже, что вражеская эскадра из гавани никого не выпустит, — услышали мы слова командира, едва лишь поднялись на ходовой мостик миноносца.

— С точки зрения военно-морской необходимости они поступают разумно, заняв позицию у выхода из бухты. — проговорил вахтенный помощник.

— Так хладнокровно расстреливать беззащитные гражданские суда нормальные моряки не станут! Белогвардейские флотоводцы просто какие-то пираты! — возмутилась комиссарша.

— Вам лучше спуститься вниз, потому что мы атакуем, — посоветовал Олег.

— У нас нет другого выхода. Боя не миновать, — поддержал его вахтенный помощник. Он выглядел старше командира миноносца и носил седые усы, что придавало ему вид более суровый и решительный. Хотя одет он был точно также, в черную морскую форму без знаков различия. Лишь на фуражке у него кокарда с якорем отличалась от капитанской меньшим размером. Еще на мостике находился рулевой в темно-синей матросской робе, но тот выглядел совсем угрюмым и молчаливым. Миноносец, между тем, набирал ход. Небольшой кораблик летел весь в брызгах и в морской пене, разрезая форштевнем небольшие волны и устремившись прямо на вражеские броненосцы.

— Вы меня извините, конечно, но атаковать на таком суденышке огромные бронированные корабли равносильно самоубийству! — выпалил я, нарушив всякую субординацию.

Вахтенный помощник возразил мне:

— Вы не правы, молодой человек. У нас есть хорошие шансы использовать преимущество в маневренности, чтобы взорвать один из вражеских броненосцев, пока он связан боем с «Дзержинским». Вот когда наш броненосец утонет, тогда точно никаких шансов на победу в этом бою уже не останется. Так что советую отставить пораженческие настроения.

Кларисса на мое замечание в этот раз, вопреки моим ожиданиям, промолчала. Она по-прежнему казалась подавленной, глядя вперед, на приближающиеся корабли супостатов. Впервые я наблюдал храбрую Лару по прозвищу Кровь растерянной по-настоящему. Обычно бойкая, сейчас девушка стушевалась и не знала, что надлежит предпринять. Бой на воде явно не был ее стихией.

Пока миноносец, ревя машинами, несся по волнам навстречу вражеской эскадре, сзади нас вставало солнце. Рассвет золотил силуэты кораблей, береговые скалы и портовые сооружения на острове. А в акватории, помимо тонущих кораблей и их обломков, разбросанных по воде, уже виднелись без всякой оптики многочисленные головы людей, пытающихся спастись вплавь. Виднелись и шлюпки, плывущие к берегу. А со стороны погибающего крейсера шли даже два паровых катера, подбирающие тонущих из воды.

Капитан по имени Олег проговорил:

— У нас и выхода другого нет. Если они потопят «Дзержинского», то помощь подойти не успеет до того, как белогвардейцы захватят весь остров Славянский, заперев наш флот в заливе. А если мы потопим один из их кораблей, то от двух других «Дзержинский», может быть, еще отобьется. Потому и будем жертвовать собой во имя революции. Наш час настал!

Когда мы входили в бухту, справа от нас на внешнем рейде горел тонущий трехтрубный крейсер, возле него вертелись паровые катера и шлюпки, которые все-таки успели спустить на воду. Заполненные моряками, спасательные плавсредства отходили от тонущего корабля, а плотный дым от пожара на нем ветер гнал в нашу сторону длинным шлейфом. С паровых катеров нам махали руками люди, приветствуя миноносец под красным флагом. Нас уже заметили и с вражеских броненосцев. Оттуда по миноносцу начали стрелять, о чем свидетельствовали разрывы снарядов в воде, поднимающие фонтаны в полусотне метров правее и левее, а также позади. Но, противник все никак не мог пристреляться по нашему кораблю, который, разогнавшись, буквально летел сквозь облака дыма, повисшие над водой и создающие некое подобие дымовой завесы, которая еще более затрудняла прицеливание противника по быстроходному миноносцу, оснащенному паровой турбиной, несущемуся на врагов. Расстояние между нами и вражескими кораблями быстро сокращалось.

— Открыть огонь из всех орудий по замыкающему броненосцу! Минерам приготовиться к пускам! — прокричал капитан «Ревущего» в переговорную трубу, после чего встал сам к штурвалу, отстранив рулевого.

Оказалось, что те длинные металлические короба, между которыми я сидел за дымовой трубой, выполняли функцию защитных кожухов для торпедных аппаратов. Стоя на мостике, обернувшись, я увидел, как матросы за считанные секунды уверенными движениями, отработанными, наверное, за время боевой учебы, эти короба открыли, а внутри них обнаружились трубы, заряженные торпедами. По две с каждого борта. Они не были поворотными, но располагались так, чтобы давать залп в сторону носа под острым углом к курсу корабля. Начали стрелять и обе наши корабельные пушки, добавляя к шуму сражения свою порцию грохота и дрожь палубе от каждого залпа.

Я до этого момента считал, что небольшой миноносец не способен противостоять огромным бронированным кораблям. Но, я ошибался. Маленький юркий кораблик с легкостью маневрировал под вражеским обстрелом и упорно шел к цели. Машины ревели, а пушки стреляли. Вот только вряд ли их небольшой калибр мог причинить стальному чудовищу сколько-нибудь серьезные повреждения. Нас болтало на мостике, и я вынужденно вцепился в поручни ограждения. А комиссарша от бешенной гонки по воде побледнела, озабоченно озираясь по сторонам на фонтаны воды, поднимаемые вражескими снарядами, которые ложились все ближе к нам.

К счастью, та огневая мощь, которая была направлена в нашу сторону, все же, не позволяла противнику быстро поразить миноносец. Как выяснилось, орудия броненосцев не отличались ни поворотливостью, ни скорострельностью. К тому же, капитан расчетливо повел миноносец по дуге, и мы заходили к броненосцу, замыкающему кильватерную колонну, с кормы. А в такой проекции стрелять по нам могли лишь четыре кормовых противоминных орудия. Кормовая орудийная башня главного калибра стального монстра, развернутая на левый борт, вела в этот момент огонь по однотипному «Дзержинскому». И чем больше броненосец стрелял, тем больше окутывался пороховыми газами. Похоже, что порох для корабельной артиллерии здесь использовали не слишком качественный, дымный. И это обстоятельство, разумеется, мешало вражеским артиллеристам целиться в нас точно. Мы же с каждой минутой настигали супостата. На корме вражеского корабля уже хорошо читалось название «Генерал Краснов», когда командир миноносца приказал:

— Приготовить самоходные мины!

А через пару минут, когда расстояние сократилось еще больше, Олег отдал команду:

— Мины правого борта! Залпом! Пли!

В этот момент миноносец очутился уже возле самой кормы броненосца, в мертвой зоне его орудий. И командир, крутанув штурвал, направил корабль так, чтобы торпеды попали точно. Я видел, как два длинных смертоносных предмета, выброшенные из направляющих труб не сжатым воздухом, а подрывом порохового заряда, скользнули в воду и быстро устремились к цели, оставляя за собой на поверхности воды пенный след. Через какую-то долю минуты рванули они обе хорошо. Медлительный броненосец, идущий малым ходом, не имел возможности уклониться. Огромный корабль аж подпрыгнул от взрыва под кормой. А все, кто были на «Генерале Краснове», наверное, в этот момент попадали, потому что стрельба по нам на какое-то время после взрыва прекратилась, во всяком случае, до того момента, пока мы, описав циркуляцию, не попали под огонь следующего броненосца «Генерал Деникин».

Как наш капитан не маневрировал, а один из вражеских снарядов противоминного калибра все же угодил в миноносец посередине. Нам очень повезло, что он прошил оба борта навылет и взорвался уже в воде на безопасном расстоянии. Отчего нас только сильно тряхнуло в очередной раз. Вода захлестывала пробоины, когда миноносец кренился на поворотах. Несмотря на это, Олег сумел завершить маневр и, совершив разворот под самым носом у неприятеля, всадил две оставшиеся торпеды из левого аппарата в подбрюшье «Генерала Деникина». Успешному сближению с неприятелем поспособствовал густой дым, обильно вылетающий из остатков задней трубы броненосца, разбитой попаданием снаряда с «Дзержинского», и окутавший всю заднюю часть корабля.

— Приготовиться к атаке тараном! Держитесь покрепче, товарищи! Буду таранить их мателот! Погибнем с честью за дело революции! — прокричал Олег, крутя штурвал и направляя миноносец уже на «Генерала Корнилова».

Первый из атакованных броненосцев в этот момент взорвался, разломившись и потеряв отвалившуюся корму, а второй после попадания торпед запылал посередине высокими языками пламени и начал заваливаться на левый борт. Мы летели по воде дальше сквозь дым, грохот и соленые брызги прямо на белогвардейский флагман. Казалось, что командир миноносца сошел с ума. Но, на самом деле, он отлично знал, что делает. Атака тараном была прописана в военно-морском уставе этого времени. Она применялась в тот момент боя, когда все иные средства воздействия на противника были уже исчерпаны. И, повинуясь своему командиру, миноносец радостно мчался в атаку, навстречу гибели. Таранная оконечность миноносца, выступающая вперед на урезе воды в виде длинного бульба метров пяти, оказалась не только острой и прочной. Она, к тому же, была заминирована. И когда «Ревущий» с разгона врезался в броненосец, произошел взрыв не меньшей силы, чем те, которые создавали попадания торпед.

Меня оглушило и подбросило высоко вверх, а сознание мое померкло. Очнулся я на широкой палубе и сразу понял, что выкинуло меня при столкновении на борт вражеского корабля. Повезло чрезвычайно, что жив остался. Хотя все болело, а на глаза стекала кровь. Стер ее с лица рукавом и осмотрел себя, но ран особых на теле не заметил. Только ушибы и ссадины. Как оказалось, грохнулся на деревянный палубный настил. Рефлексы сработали, каким-то чудом успел сгруппироваться в полете и упал относительно удачно, сильно разбив при приземлении только лоб, который и кровоточил.

Я быстро понял, что нахожусь ближе к корме броненосца, где-то на палубе юта за башней главного калибра. Ее стальная громада возвышалась перед глазами не некотором отдалении. Развернутая стволами на левый борт для перестрелки с «Дзержинским», она теперь безмолвствовала. Похоже, подрыв нашего миноносца эту башню заклинил, а то и полностью вывел из строя. А прямо за ней полыхал сильный пожар. Высокие языки пламени вырывались из-за орудийной башни, облизывая всю заднюю надстройку, а дым поднимался выше корабельных мачт. В той стороне, в попытках тушить возгорание, суетилась, судя по крикам, вся палубная команда. И это обстоятельство поспособствовало тому, что моей персоной пока никто не заинтересовался.

Я сделал над собой усилие и смог сесть. Моя ушибленная голова страшно болела, меня подташнивало, а все тело ныло от ушибов. Но, я понимал, что нужно действовать. На неприятельском корабле, разумеется, вокруг были одни враги. И зачем только я очутился здесь?

Честь требует крови (рассказ)

Я решился бросить вызов лорду Дарфору. С моим оруженосцем, благородным Джеффри Экрилионом, загнав лошадей, долго мы пешком шли по горам, а потом под покровом темноты переплыли на маленькой лодке широкую реку, чтобы незамеченными попасть на скалистый островок, где стоял Дарф, родовой замок Дарфоров.

Скрытно мы взошли на холм, подошли к замку и теперь стояли перед воротами. Огромная, построенная в незапамятные времена из черных базальтовых глыб, башня возвышалась над нами, уходя своим шпилем высоко, кажется под самые облака. Собственно, весь замок Дарф и состоял из одной огромной башни с высокой стеной вокруг нее и хорошо укрепленными воротами перед ней.

Мы протрубили в рога, постучали в ворота и ожидали, когда их откроют. Я знал, что меня могут не принять здесь, ибо за годы странствий я заработал себе в этой стране репутацию преступника и убийцы, за мою голову даже была назначена награда в двадцать тысяч золотом, но я не думал, что вести обо мне дошли сюда, в этот медвежий угол, где жил много лет затворником лорд Дарфор, убийца моего отца. И сейчас я желал отомстить.

По-прежнему шел дождь. Тяжелые капли скатывались с моего шлема, сбегали по плащу и падали на сапоги, обшитые сталью. Сырость забиралась под гамбизон. Начинало рассветать. Наконец, маленькое амбразурное окошечко в надвратной башенке над огромными железными воротами открылось, и сонный привратник спросил, кто мы такие. Я назвался. Теперь предстояло ждать, когда доложат лорду, и какое он примет решение. Видимо, придуманный мною экспромтом, титул произвел впечатление на хозяина замка, поскольку через некоторое время ворота стали открываться, вернее, в них открылась только низенькая и узкая дверца, приглашая нас внутрь.

­­- Не в ловушку ли мы идем, мессир? – спросил меня Экрилион.

- Не переживай, дружище, - бросил я небрежно, чтобы не выказать оруженосцу своей неуверенности, и мы прошли в дверь.

Внутри грозная башня казалась еще мрачнее, чем снаружи. Вдоль длинного коридора, идущего по спирали наверх, горели редкие факелы. Каменные стены не были украшены ничем. Зловещую тишину этого места нарушали лишь наши шаги, эхом отражаясь от сводов. Не видно было и никакой челяди, кроме того старого привратника, который встретил нас у дверей и вел теперь в покои лорда, шествуя впереди нас с факелом в правой руке. Левая рука у старого солдата отсутствовала.

Наконец впереди показалась стрельчатая арка входа, и мы прошли в покои благородного лорда. В дальнем конце зала горел огонь в огромном камине, но тепла здесь не чувствовалось, ибо камень толстых стен источал вековой холод. С потолка на цепях свисали железные обручи люстр, но они не были зажжены. В зале царил полумрак, разбавленный светом нескольких чадящих факелов на стенах, да отсветами каминного пламени. Тени плясали по старинным гобеленам со сценами битв, кое-где висящим на стенах старыми выцветшими тряпками.

Посередине зала стоял высокий старик, одетый в синий бархатный камзол, расшитый золотыми рысями – гербовыми животными Дарфоров. Я не мог ожидать, что несмотря на столь ранний час, лорд пожелает встретить меня лично. Поэтому я не знал, с чего начать и стоял в нерешительности, лишь слегка поклонившись. Мой оруженосец замер у меня за спиной и даже, казалось, не дышал.

Неловкость нарушил хриплый голос старого лорда:

- Итак, молодой человек, хоть вы и назвались несуществующим титулом, но я знаю, кто вы. Знаю я также, что люди короля ищут вас повсюду, ибо немалая награда обещана за вашу голову. Но я не склонен отдавать вас в руки монаршей стражи. Я приказал своим людям удалиться на время. Ибо, раз вы пришли сюда, разговор предстоит нам сугубо конфиденциальный. Мой старый слуга Артуро не в счет. Он надежнее любой скалы и скорее умрет, чем выдаст хоть слово, произнесенное здесь между нами. Надеюсь, как и ваш оруженосец. Так говорите, молодой человек. Ну же, я жду.

Я взглянул угрюмо на убийцу моего почтенного родителя и начал без предисловия:

- Да будет вам известно, милорд, что род моего отца очень древний, равно как и род моей матушки. И не прощают в нашей семье обид никому. Мы всегда помним, что истинная честь требует крови за кровь. И посему я пришел спросить вас: следуете ли и вы обычаям чести, милорд?

- Разумеется, мессир. И что же заставило вас усомниться? – спросил Дарфор.

- Лишь то, что вы убили моего отца, милорд. И не отрицайте этого, ибо я знаю правду.

Я бросил ему в глаза страшное обвинение, но ни один мускул не дрогнул на лице старика. Криво улыбнувшись, он продолжал, но тон его слов изменился:

- Я предвидел именно такой поворот нашей беседы. Вижу, ты пришел, чтобы выслушать то, что скажу я. Иначе мог бы просто послать человека, чтобы заколоть меня во сне. О тебе ходят слухи, что никакие стены не спасают от твоей личной армии крадущихся убийц с отравленными кинжалами. Говорят, что ты страшнее любого мятежника, страшнее любого преступника, ибо ты возглавляешь Народное Правосудие, и кровь многих королевских наместников на твоей совести. Как видишь, я немного осведомлен о твоих делах. У меня тоже есть верные люди, доставляющие мне сведения из разных мест. При этом я не сочувствую королю. Я старый мятежник и жив только потому, что следую последнему мирному договору и давно уже не попадался на глаза королевским прихвостням. Но я не сторонник скрытой игры, которую ты ведешь. Я всегда сражался, подняв забрало. И пусть то, что я сейчас сказал, будет ответом на твой вопрос об обычаях чести.

- Понимать ли эти слова, как признание вами своей вины, милорд? – спросил я. Он как-то странно посмотрел на меня, затем сказал:

- Ты умен, парень. Но и ты не знаешь всей правды. Так знай же, что твой отец – это я. А тот, кого я убил, вовсе не был твоим отцом. И поверь мне, что он заслужил свою участь. Он отнял у меня твою мать и насильно взял ее себе в жены. Она же любила меня одного. И я любил ее одну. Тот же, кого ты привык считать отцом своим, совершил тяжкий грех, разлучив нас, ибо был он несравненно могущественнее меня. Он был ровня королям, а я всего лишь последний в древнем, но, увы, обедневшем роду Дарфоров. Но смертельная схватка уравняла наши шансы. Он был, как всегда, на стороне короля, а я ехал на битву в войске мятежных баронов. И случилось так, что в бою встретились мы лицом к лицу, и мое копье оказалось точнее.

- Вы лжете, милорд, - проговорил я, но он будто бы не слышал моих слов и продолжал:

- Я знаю, что твоя мать умерла, едва тебе исполнился год, а когда погиб тот, кого ты считал отцом, тебе было лишь пять. Я понимаю, что тебе говорили, что я убил его, и ты вырос с этим. Но я не лгу. Я - твой отец, и вот доказательство.

И тогда лорд Дарфор закатал левый рукав камзола и показал мне большую продолговатую родинку чуть выше запястья. Точно такую же, как у меня. Я молча посмотрел на этот знак родства и сказал ему:

- Пусть так, милорд. Я допускаю, что вы говорите правду. Но в том, что вы поведали мне, нет чести. Получается, что вы согрешили с моей матушкой до её свадьбы, а это бросает тень на её доброе имя. Ваши слова могла бы подтвердить только она. Но она давно мертва, милорд. Родинку же, похожую на мою, я считаю лишь совпадением. А, посему, умрите.

Удивление застыло в правом глазу мертвого лорда, когда отравленное лезвие моего метательного кинжала вошло точно в левый глаз старика. Капли крови брызнули на каменный пол. Все было кончено. Правосудие свершилось. Ибо честь требует крови.

Добрые мечи (рассказ)

Едва рассвело, как войска выдвинулись навстречу друг другу. Почти всю жизнь их предводители стремились к господству над миром. И теперь они стояли друг против друга, предвкушая бой. Одним из них был Иолхим, король Логерна и Краанда, земель Юга и Запада, другим был Эринон, король Вернакса и Маргонда, Востока и Севера.

Армия с пурпурными знаменами стояла за спиной Иолхима. Армия с синими знаменами стояла за спиной Эринона. Но эти двое предпочли решить судьбу битвы по древнему обычаю храбрых королей - в поединке один на один на мечах. Поединок королей решит давний спор между севером и югом, между востоком и западом. И да будет так, ибо так решили они, верховные властители.

Великолепны были золоченые доспехи обоих королей и сбруя их коней, украшенные у Иолхима рубинами, а у Эринона - сапфирами. Под Иолхимом был гнедой высокий конь Ронгедорн, а под Эриноном – черный могучий Дориак. Когда они сблизились, Иолхим поднял свой сверкающий меч, добрый и славный клинок, зачарованный на заре времен Турнелин. Эринон тоже достал оружие: в его руке заблестел в рассветных лучах золотыми рунами на полированной стали лезвия древний магический меч Фаринрор, не менее добрый и славный, чем Турнелин.

Они ударили навстречу одновременно. И снопы разноцветных искр брызнули из-под клинков, когда зачарованная сталь встретилась с другой зачарованной сталью. Несколько раз короли съезжались и разъезжались, а затем вновь бросались в атаку друг на друга. Войска же хранили молчание. Тысячи воинов, затаив дыхание, следили за каждым движением своих правителей. А они постепенно уставали, потому что под доспехами находились обыкновенные люди, а не сказочные богатыри.

В это время волшебные мечи разговаривали между собой на древнем языке зачарованной стали. Сначала они просто переругивались. И ни один не хотел уступать другому. Но, вскоре обоим это положение надоело, и меч Фаринрор сказал мечу Турнелину:

- Давай оставим все эти глупости людям, брат. Ведь мы родные братья с тобой. Вспомни, как нас вместе ковал волшебник-кузнец Вангердерд. И я немного старше тебя. Мое стальное тело уже остывало после молота, когда тебя еще только начинали выковывать. Потому говорю тебе, как старший брат, не годится нам, добрым и славным мечам ссориться между собой.

- Но, древние обычаи чести требуют победы одной из сторон, - возразил Турнелин.

Фаринрор гнул свое:

- Я слышал от людей, что ты провел много столетий в могиле рядом с прежним мертвым хозяином, пока тебя не извлекли снова на свет монахи и не подарили хозяину нынешнему. И потому ты не знаешь, что честь давно ушла из мира людей. Лишь ложь, жадность и бесчестье остались вокруг нас, брат.

- И что же ты предлагаешь? – спросил Турнелин.

- Пока мы бились, я заметил прореху в доспехе твоего хозяина. Между воротником нагрудника и шлемом есть щель. Пропусти меня туда. А я в этот момент пропущу тебя к смотровой щели на шлеме моего хозяина. Она достаточно широкая, чтобы твой острый конец проник внутрь, чтобы убить. И, заметь, брат, если погибнут оба короля, это не выйдет за рамки древних традиций честного поединка. А простым людям от этого будет только лучше, поверь мне.

Немного подумав, Турнелин согласился. А короли продолжали сражаться, не подозревая, что их волшебные мечи уже сумели договориться. Но, что то неуловимо изменилось, словно бы сам воздух вокруг сгустился и сделался напряженнее. Внутри зачарованной стали активизировалась древняя магия. И с этого момента уже не руки королей направляли клинки, а сами волшебные клинки направляли руки королей. Мечи ударили навстречу в очередной раз, когда внезапно оба монарха повалились с коней. Кто-то из них ошибся в поединке, кто-то пропустил удар. Но, кто же из них первым совершил ошибку, было уже и неважно.

Все решил единственный миг: Иолхим вогнал свой острый Турнелин прямо в глаз Эринону в тот самый момент, когда тяжелое лезвие более широкого Фаринрора ударило Иолхиму в шею. Оба монарха упали с коней замертво. Гул прошел по рядам армий. Несколько долгих мгновений слышалось лишь бормотание, потом дрожь прошла по рядам и воины двинулись навстречу друг другу. Когда между сторонами оставалось не более двух десятков шагов, пурпурные и синие флаги полетели наземь, копья были воткнуты остриями в землю и запели трубы. Затем герольды с обеих сторон провозгласили славу погибшим монархам. И наступил мир. Ибо, по древнему обычаю, принятому между всеми народами, если оба короля гибнут в поединке, то и войне конец.

Трусливый рыцарь (рассказ)

Пламя заходящего солнца разливалось над Иудейскими горами. Воздух казался особенно ясным и прозрачным, а свежесть легкого ветерка напоминала о скором окончании долгого левантийского лета. Молодой рыцарь собирался на битву. Ему предстояло пройти серьезное испытание. Бернар де Бар нервничал. Барон Хеврона и его рыцари впервые после посвящения, которое состоялось на Пасху, отнеслись к нему серьезно, посчитали семнадцатилетнего парня достаточно взрослым, чтобы принять участие в атаке на сарацин.

И в этот раз ему придется драться по-настоящему, а не так, как на турнире. Молодого рыцаря пробивала дрожь при этой мысли. Он помнил, как погиб его старший брат. Ему сарацины перерезали горло, как барану. И сейчас Бернар сомневался в себе, хватит ли у него сил и смелости отомстить за брата?

Он знал, что местные – это народ кровожадный, любящий убийства ради самих убийств, многие среди них были работорговцами и ворами, не ведали никакой чести. Они могли улыбаться в глаза христианину, если видели его силу, или ощущали власть, или слышали звон его монет, но никогда не упускали случая отправить его на тот свет. Темными левантийскими ночами они прокрадывались в дома христианских переселенцев и крали малышей для продажи в рабство. А их женщины, даже в самую сильную жару, ходили, закрывая лица. Среди франков ходила шутка, что, наверное, они настолько уродливы, что боятся испугать прохожих.

Барон Гуго Хевронский и его люди покинули Хеврон неделю назад. Им предстояло атаковать небольшую крепость на краю пустыни Негев. Барон думал, что, уничтожив это сарацинское логово, он сможет, хотя бы на какое-то время, избежать постоянных набегов на свои земли. Крепостью владел какой-то мелкий шейх, данник эмира Рафии. Накануне, на второй день после того, как отряд барона прибыл на границу, был пойман лазутчик. Им оказался перебежчик из местных крестьян, из франков-поселенцев, которому почему-то показалось, что у сарацин жизнь сытнее. И он шпионил для их шейха, предав свою веру! Он сообщил врагам о готовящейся атаке на крепость.

Но и у барона подле шейха тоже имелся свой человек, который передал на пост весть о предателе. Люди барона схватили подлого франка на обратном пути из вражеской крепости. Этот человек, скованный по рукам и ногам, сейчас, в ожидании правосудия, лежал возле стены маленького пограничного поста, который даже трудно было назвать полноценным укреплением. Скорее, это был простой манор со сторожевой башенкой над воротами и с квадратным двором, огороженным каменной стеной толщиной всего в пару локтей и высотой, не более, чем в два человеческих роста. По углам двора размещались конюшня и кузница, а казармой служила сама башня.

Франк-предатель выглядел седым и старым. Избитый, со сломанным носом и вывихнутыми пальцами, он производил жалкое впечатление. Одежды его были порваны и грязны, а легкий ветерок не мог полностью разогнать вонь, исходящую от него. Желая присутствовать при вынесении приговора, люди барона сгрудились подле предателя. Барон, не слезая с коня, велел отковать цепь от стены и подвести пленника ближе. Кузнец Рон и сержант Джон, оба сильные и высокие, с толстыми бычьими шеями и мускулистыми руками, выполнили команду барона без лишних усилий. Спокойные и уверенные в себе, они, ухватив предателя с двух сторон под локти, одним рывком оторвали его от земли и поставили подле барона. Гуго Хевронский поднял правую руку. Ратники притихли. Барон горделиво сидел на коне, длинные золотистые волосы его ниспадали на широкие плечи и развевались ветерком. Гладко выбритый подбородок топорщился. Взгляд холодных голубых глаз был колючим и не сулил ничего хорошего. Через пару мгновений из уст его прозвучал короткий приговор:

– Именем короля Иерусалимского! Приказываю обезглавить предателя!

Ратники одобрительно загудели, а предатель заплакал, как женщина и завопил сквозь свой плач:

– Помилуйте, ваша светлость, у меня пятеро детей и беременная жена, им нечего было есть! – но его прервали Джон и Рон тычками под ребра.

Барон же холодно оглядел своих воинов, и взгляд его остановился на Бернаре, стоящем в первом ряду.

– Ты! – Барон указал на него пальцем, украшенным массивным золотым перстнем, – возьми свой меч и немедленно снеси башку этому ублюдку!

Несмотря на теплый день, все внутри Бернара похолодело. В своей жизни Бернар еще никого не убил. Но, он знал, если уж барон приказал, то надо выполнять, хотя бы для того, чтобы не посрамить свою честь. Негнущимися пальцами Бернар потянул свой клинок из ножен. Солнце хищно блеснуло красным на отточенном лезвии старого дедовского меча, фамильного клинка, который отец подарил ему для посвящения в рыцари.

Кровавый, так звался этот клинок за красноватый оттенок металла в местах заточки. Отец рассказывал, будто бы этот меч в очень старые времена, задолго до крестовых походов, был закален в крови дракона, что делало сталь прочнее обычной. Но, сейчас Бернару это было не столь важно, хотя блеск стали придавал некоторую уверенность. Рука, вроде бы, перестала дрожать. Бернар даже поднял клинок вертикально, отсалютовав барону, и подошел к изменнику вплотную.

Губы несчастного крестьянина, осужденного на смерть, тряслись. Взгляд его застилали слезы. Всем своим видом приговоренный вызывал жалость.

– Пощадите, добрый рыцарь! Пощады! – причитал предатель.

Джон и Рон, между тем, опустили преступника на колени, а голову его пригнули к большой деревянной колоде.

Бернар уже поднял меч двумя руками над своей головой, но, почему-то, медлил. Что-то мешало ему ударить этого безоружного человека острым клинком по шее. В бою, наверное, он бы смог, но вот так, отрубить голову безоружному человеку – это было выше его сил. Молодой рыцарь несколько мгновений боролся с собой, но не смог побороть себя. Руки его затряслись, потом затряслось и все тело. Бернару сделалось дурно. Он побледнел и выронил меч. Благородный клинок со звоном упал на камни, которыми был вымощен двор.

– Я… я не могу, этого сделать, я еще ни разу не убивал человека, – пробормотал Бернар в ответ на свирепые взгляды барона и его людей.

Воинство возмущенно заголосило. А барон неожиданно проворно спрыгнул с коня и, подобрав меч Бернара, осмотрел его. Барон был ценителем старинного оружия и слышал про этот меч. Клинок имел недобрую славу и звался Кровавый. Шириной он был в три пальца мужчины, а в длину, от острия до навершия полуторной рукояти – примерно под подбородок человеку среднего роста. Красноватое лезвие выковали из многослойной булатной стали где-то в варварских землях Севера много веков назад. Наверное, тамошние колдуны читали над ним заклинания и закаляли в своих колдовских снадобьях. Вдоль дола были выгравированы странные руны. Ходила даже легенда про этот меч, говорили, что он имеет такой красноватый блеск, потому что закален в драконьей крови. А, как гласят предания, нет меча прочнее, чем меч, закаленный в крови дракона. Внимательно осмотрев старинный клинок, барон произнес:

– Это отличный славный меч. Таких уже мало осталось в мире. Но, ты опозорил свое оружие и более не имеешь права носить его, – сказал барон и, легко крутанув клинком, так, что засвистел воздух, одним резким движением перерубил шею предателю, голова которого со стуком упала на камни, а кровь убитого, брызнувшая алыми струями, казалось, зальет все вокруг.

Бернар не выдержал этого зрелища, его желудок вывернуло прямо на сапоги барона. Барон брезгливо поморщился, но ничего ему не сказал. Он просто поднял меч, крутанул им еще раз и в следующее мгновение вонзил острый клинок Бернару в сердце. Последним, что услышал молодой рыцарь, были слова барона, сказанные им своему воинству:

– Ну что, есть еще среди вас такие трусы?

Агония королевства (рассказ)

Полтора десятка монахов, одетых в широкие плащи с капюшонами неспешно приближались к захваченному мусульманами монастырю. Стражник на башне вынужден был высунуться из-за каменных зубцов караульной площадки, чтобы лучше разглядеть путников. Зачем они идут? Неужели не знают о том, какая участь постигла всех тех христиан, которые оставались в монастыре после того, как мамелюки султана Бейбарса ворвались внутрь? Караульщик на башне не успел удивиться, когда плащ одного из монахов распахнулся, и стремительный стальной болт, вылетевший из арбалета сира Эдварда, попал стражнику в левый глаз. Стражник умер тихо, не успев даже вскрикнуть.

Над воротами сарацины поставили еще трех караульных, но, удачно сняв часового на башне, христиане смогли подобраться совсем близко. Лучшие стрелки барона Карл и Эдвард выстрелили одновременно, и один стражник рухнул с болтом в горле, а другой - в сердце. Старому Жюсьену повезло меньше: его болт ударил третьего стража в правый бок. Падая, этот последний страж ворот закричал и тем предупредил сарацин об опасности. Скрываться стало невозможно, уже не таясь, барон отдал приказ, христиане сбросили ненужные более монашеские плащи, обнажили оружие и пошли на штурм.

Вечерняя заря занималась на западе, вверху сквозь редкие просветы в тяжелых серых облаках левантийской зимы проглядывали лучи заходящего солнца, окрашивая облачные подбрюшья зловещим багровым цветом. После утреннего дождя было холодно, желтоватая глинистая почва пропиталась влагой, дул сырой ветер. Плотнее надвинув капюшон черного монашеского плаща, голубоглазая и светловолосая Адельгейда, девочка тринадцати лет, куталась под ним в теплый роскошный палантин своей погибшей матери, расшитый золотом и подбитый мехом куницы. Хорошо еще, что сейчас дождя не было.

Атакующие христиане быстро перелезли через полуразрушенную монастырскую стену и заняли башенку над воротами, откуда арбалетчики могли хладнокровно расстреливать сарацин, выбегающих во двор. Адельгейда, охраняемая двумя оруженосцами ее отца, наблюдала за происходящим с вершины холма, откуда открывался широкий вид на разграбленный сарацинами монастырь с его водяной мельницей у ручья, со странноприимным домом, церковью и коновязями, на разрушенные стены и выжженные посевы вокруг. Армия Бейбарса прошла здесь совсем недавно. И ничего из разрушенного еще не поправили.

Несколько сарацин выскочили во двор с ятаганами в руках. Но сир Эдвард и его стрелки уже держали арбалеты заряженными. Первый сарацин пал сразу, другой отскочил к стене и прикрылся своим небольшим круглым щитом, но болт все равно нашел брешь в защите и пронзил ему правый бок. Раненый развернулся и побежал вдоль стены, но следующий болт, пробив чешуйчатый панцирь, вонзился глубоко под левую лопатку, войдя между нашитых стальных пластинок, и сарацин рухнул лицом в грязь.

А у арбалетчиков Эдварда в запасе оставалось еще достаточно болтов. Хорошо бы уметь вот так стрелять из арбалета, как дядя Эдвард, младший брат ее отца, подумала Адельгейда. Хотя от отца она знала, что убийство врагов на расстоянии не одобрялось старыми рыцарскими обычаями и святой церковью. Но, поскольку сарацины всегда полагались больше на действенность стрел и катапульт, чем на своих бронированных федаинов, то и христиане Святой Земли давно научились действовать точно также. И эта тактика приносила плоды: еще король Ричард Львиное сердце привез с собой в Левант во множестве арбалеты и длинные шотландские луки, которых вовсе не было у сарацин.

С тех пор прошло более полувека. Длинных шотландских луков у мусульман не появилось, но арбалеты уже были. Усатый турок с арбалетом высунулся из стрельчатого окошка странноприимного дома, быстро выстрелил и нырнул обратно, чтобы перезарядить. Адельгейда увидела, что возле коновязи завязалась схватка. Сарацины пытались прорваться к своим лошадям, но несколько рыцарей в тяжелой броне во главе с ее отцом уверенно сдерживали их натиск: ржали лошади, сверкали клинки, слышались крики умирающих.

Сарацины терпели поражение. «Их надо всех перебить», думала Адельгейда, закусив губу почти до крови. После того, что они сделали с ее матерью и старшей сестрой, и, если бы отец со своими рыцарями вовремя не отбил захваченный врагами во время очередного штурма донжон, то сделали бы и с ней, в сердце девушки поселилась лютая ненависть к этим людям.

Их замок штурмовали непрерывно в течение трех месяцев. Главное войско Бейбарса давно обошло замок и двинулось дальше к побережью, но сарацинские штурмовые отряды продолжали штурм с прежним усердием. У них были катапульты и длинные осадные лестницы. Замок крепко держался. Только подкоп, обрушивший часть стены, помог сарацинам ворваться в твердыню в первый раз. Но тогда их отбросили, потому что у барона еще оставались могучие боевые кони, которые, прикрытые кольчужными попонами, пронесли своих всадников через ряды противников и даже позволили сокрушить четыре из семи катапульт. Но осаждающих было слишком много, и их длинные пики сделали свое дело: из той атаки в замок вернулись всего три всадника.

Новый штурм был ужасен. Сарацины пошли на приступ сразу с двух сторон. Пока барон с рыцарями оборонял главные ворота, сарацинская пехота, используя брешь от подкопа, ворвалась в замок и захватила среднюю башню южной стены, отрезав донжон от основных сил осажденных. Трое рыцарей, несколько оруженосцев и десяток сержантов не смогли удержать двери, а арбалетчики с верхней площадки были не в силах перестрелять всех врагов, когда страшная, вооруженная до зубов толпа сарацин, подмяв под себя защитников, хлынула в главную башню. Адельгейда спряталась за гобеленом, и это спасло ей жизнь, но она видела все.

Оцепенев от страха она смотрела, как сарацины насиловали ее мать и старшую сестру. Она навсегда запомнила и тот ужасный момент, когда отец со своими рыцарями прорвался в покои донжона, весь перепачканный кровью, с безумными от гнева глазами. За считанные мгновения он зарубил двуручным мечом пятерых насильников, но двое уцелевших успели перерезать горло обеим женщинам прежде, чем смерть нашла их самих.

Три дня назад, после того, как была отбита очередная атака, отец Адельгейды собрал всех оставшихся защитников замка и объявил, что помощи ждать неоткуда, а без подкрепления дольше удерживать полуразрушенную крепость они не смогут. Было решено прорываться к Акре. Под покровом ночи пятеро рыцарей, шестеро оруженосцев и восемь арбалетчиков, взяв под свою защиту Адельгейду, единственную уцелевшую дочь барона, покинули замок по подземному ходу. Развороченная камнями катапульт верхушка донжона еще долго была видна за спиной при свете луны и звезд. Пешком, набросив поверх доспехов черные монашеские плащи, люди барона навсегда оставили свой замок.

К утру ветер нагнал облаков, и пошел сильный дождь. Вода лилась с неба потоком, и продрогшим христианским беженцам казалось, что это сам Господь оплакивает скорбную участь королевства христиан. После изнурительного пути под дождем они нуждались в еде и отдыхе, но вся местность, через которую они продвигались к Акре, уже перешла под контроль войск Бейбарса. Промокшим насквозь беглецам было необходимо обогреться, пополнить провизию и найти лошадей. Потому барон и решился отбить этот монастырь.

Усатый турок перезарядил арбалет и высунулся снова, но его тут же отбросило от окна назад: пущенный Эдвардом болт врезался турецкому арбалетчику в переносицу. В этот момент христианские рыцари прикончили последнего сарацина у коновязи и ринулись к дверям странноприимного дома. Несколько сарацинских лучников попытались стрелять по ним из узких стрельчатых окон второго этажа, но их быстро сразили болты людей Эдварда. После короткой схватки на первом этаже, сарацины, находившиеся на втором, начали выпрыгивать из окон в надежде добежать до своих лошадей и спастись. Но все они нашли свою смерть во дворе, подстреленные арбалетчиками барона. На близкой дистанции от арбалетных болтов не защищали ни щиты, ни доспехи.

Когда Адельгейда через распахнутые настежь ворота вошла во двор монастыря, то насчитала не менее двадцати трупов. Девушке на мгновение сделалось дурно, но она за последнее время так привыкла видеть мертвецов, что уже не падала в обморок. В трапезной странноприимного дома царил разгром. Столы и лавки были перевернуты, в беспорядке валялись сарацинские плащи и оружие. Но трое сержантов-арбалетчиков быстро наводили порядок. Вскоре столы и лавки приобрели привычное положение, лишние вещи были свалены в мешки, а из кухни запахло горячей едой.

Адельгейда забилась в теплый угол возле кухонной печи, но все никак не могла согреться, хотя дядя Эдвард лично принес ей ломоть плоского сарацинского хлеба, деревянную ложку и горячий суп в глиняной миске. Лицо дяди пересекал длинный багровый рубец: след от сарацинской сабли. Дядя был очень добр к ней, но Адельгейда хотела видеть рядом с собой отца, а он все не появлялся. Она была измучена и нуждалась в поддержке. Девушка никогда прежде не совершала столь длительных пеших прогулок. Ноги ее болели, и она чувствовала себя невероятно уставшей. Снова она с тоской вспоминала мать и сестру, вспоминала прежние счастливые годы, ведь вся ее жизнь была связана с их замком. Она родилась в этом замке и прожила в нем всю свою жизнь. Все тринадцать своих лет. И еще она не понимала, что будет с ней теперь, как она сможет жить дальше без матери, без сестры, без дома? Ведь даже привычных вещей у нее теперь не будет: все их вещи оставлены сарацинам вместе с замком. Да и из одежды осталось только то, что на ней. И вообще чудо, что она сама осталась жива. Пока жива. Все это казалось страшным сном, но сном не было.

Наконец-то отец появился, лицо его было мрачным, глубокие морщины пролегли над переносицей, темные круги обрамляли глаза, лоб был рассечен и кровоточил. После гибели матери отец вдруг сразу постарел. Он объявил людям, что никто из врагов не ушел. Значит, никто не расскажет об этой стычке. А потому он дает всем, кроме караульных, время на отдых до рассвета. А завтра на рассвете они оседлают захваченных лошадей и доберутся до Акры уже к вечеру. Еще он сообщил, что пленные, которых захватили при взятии монастыря, рассказали, что армия Бейбарса двинулась на юг, к Яффе, и путь к Акре пока свободен. Люди барона выслушали это сообщение с радостью, потому что это была самая добрая весть за все последние месяцы.

Простой каменщик (рассказ)

Средиземное море вяло накатывало на берег и отступало, бессильно размазываясь пеной по желтому песку пляжа. Падающее к горизонту солнце уже теряло силу, и дневная духота, иссякая, понемногу сменялась слабым предвечерним бризом. Десятилетний Марчелло играл с большим черным псом. Мальчик и собака носились друг за другом по полосе прибоя. Марчелло смеялся, а пес весело лаял. «Опять этот старик», — подумал мальчик, увидев, в который уже раз, немолодого седого мужчину, голого по пояс, бредущего к морю, босыми ногами увязая в песке.

Странный то был мужчина. По крайней мере, Марчелло таких людей раньше не видел. Старые шрамы покрывали широкий мускулистый торс, лицо и руки этого человека. В одно и тоже время приходил он на морской берег, садился на песок и неотрывно глядел в морскую даль целыми часами. «Наверное, в молодости он был пиратом», — думал Марчелло. И ему хотелось расспросить старика о страшных морских сражениях и дальних странах. Но, Марчелло знал, что на самом деле расспрашивать старика особенно не о чем. В небольшом городишке все говорили, что человек этот — простой каменщик, что он один из тех людей, которые строят на площади новую церковь, и шрамы его, скорее всего, от многочисленных падений с хлипких строительных лесов, а на берег моря он приходит только затем, чтобы немного отдохнуть после тяжелой работы. Такие слухи ходили о незнакомце в маленьком городишке.

Вот только было ли то правдой? Что могли знать жители рыбацкого городка о тех пришлых строителях, о вольных каменщиках, которых наняли местные отцы церкви для строительства нового храма? Что знали они о молчаливых седых мастерах, которые возводили здание такой странной формы — с узкими стрельчатыми арками, с каменными дугами контрфорсов и с большим круглым окном-розой посередине фасада?

Мальчику было любопытно. Он хотел расспросить мужчину сам, но боялся. Суровый взгляд каменщика пугал его. Но сегодня он почему-то решился, подозвал пса и подошел к мужчине, сел рядом с ним на песок. Собака обнюхала незнакомца, но не залаяла и не зарычала, а просто легла рядом, словно бы охраняя. Мужчина продолжал смотреть на море, казалось, он не слишком обращает внимание на мальчика с псом. Но, Марчелло всё же задал свой вопрос:

— Почему вы всё время смотрите на юг, за море?

Не сразу мужчина оторвал взгляд от морской глади, и его серо-стальные глаза внимательно оглядели мальчика. Через какое-то время мужчина ответил:

— Там, на юге, за морем, много лет назад пала Акра, славный город Сен-Жан-де-Акр.

— И что вам с того? — спросил Марчелло.

— Вместе с Акрой погибло целое христианское королевство, мальчик. А если бы оно не погибло, наш мир мог бы быть другим, — проговорил каменщик.

— Как же так? Я ничего не знаю об этом, — удивился Марчелло. Мужчина посмотрел на него внимательно, как бы оценивая, затем сказал:

— Тогда я расскажу тебе. Все началось давным-давно, мальчик, когда по ту сторону моря в одной маленькой стране пришел в мир Спаситель. Он нес Свет людям. Свет Бога. Но силы тьмы погубили Спасителя, они распяли его, и он умер на кресте. Надеюсь, эту историю ты знаешь?

— Я знаю, — пробормотал Марчелло.

— Тогда, быть может, ты слышал, что были крестовые походы? — спросил мужчина.

— Я что-то такое слышал, — неуверенно кивнул мальчик. Мужчина же продолжал, не глядя на него:

— Так вот, первый крестовый поход и был самым удачным, остальные же не принесли славы. Удача на сопутствовала крестоносцам: сарацины теснили их со всех сторон. Сначала был потерян Иерусалим. Но и после этого христиане долго ещё продолжали бороться. Почти двести лет сражались крестоносцы с сарацинами на Святой Земле. Но христианские владения всё уменьшались и уменьшались. И в конце концов остался у королевства христиан в Святой Земле лишь город Акра. И страшная битва разыгралась за этот город. То был настоящий Армагеддон. И продолжалось сражение за Акру до тех пор, пока всех оставшихся христиан неверные не сбросили в море. Теперь ты можешь понять, почему мне не даёт всё это покоя?

— Вы были там, — тихо произнес Марчелло свою догадку. Каменщик кивнул, задумчиво глядя на море, затем сказал:

— Да, я был там, мальчик. Я сражался, был сильно ранен, но я помню всё. Я помню как пала последняя твердыня обороны — башня цитадели тамплиеров, защищавшая пирс. Я помню, как христианские женщины бросали своих детей в море и бросались вниз сами, чтобы не достаться врагам на забаву. Я помню, как отрезанные от кораблей рыцари продолжали сражаться до конца, хотя надежды на победу у них уже не осталось. Все мои товарищи пали в той битве, я же чудом спасся на последнем корабле. С той поры, если я вижу море, то вспоминаю Сен-Жан-де-Акр и всех тех, кто погиб вместе с христианским королевством Святой Земли.

Очередная победа (рассказ)

Сознание возвращалось медленно. Несмотря на впрыск в кровь новой порции боевых стимуляторов и купирование автоматикой боевого бронескафандра левой руки, раздавленной обломками аппаратуры и перерубленной при ударе выше локтя осколком броневой плиты, майор Стирин, выведенный автоматической автономной аптечкой из состояния обморока за считанные секунды, прошедшие после сильнейшей контузии, соображал с трудом. Пока силы жизни возвращались к нему, комбат, несмотря на неутихающую боль, пробегал внутренним зрением, через свой имплантированный в мозг чип, строчки данных телеметрии и пытался анализировать ситуацию. Он ничего не видел глазами, их залила кровь, да и уцелели ли они, пока было непонятно. Данные, поступающие в мозговой чип, не утешали. Организм комбата находился у критического порога борьбы за живучесть, хотя боль с каждым мгновением все же отступала. Под воздействием препаратов, вбрызнутых в кровь автоматической аптечкой, все его тело просто немело.

Майору вовсе не хотелось умирать. Ведь он пока не видел в своей жизни ничего, кроме проклятой войны. Петр Стирин мечтал когда-нибудь дослужиться до генерала и, после победы над Империей (в чем он не сомневался), выйти в почетную отставку, где ему будет положена прекрасная пенсия от государства, общественное уважение, космическая яхта и персональная дача на каком-нибудь небольшом планетоиде. Тогда он сможет, никуда уже не торопясь, наконец-то лечь на стационарное лечение в лучший госпиталь для ветеранов войны, где ему, по его же образцу ДНК, вырастят за несколько месяцев родные новые легкие, сердце, ногу, а теперь еще и левую руку. И вот тогда он и сможет начать жить по-настоящему. Ну а сейчас, в бою, согласно Уставу, командиру надлежало командовать до тех пор, пока его мозг работает. А майор Стирин следовал Уставу всегда. Потому, собою он, конечно, займется в последнюю очередь. И вместо левой руки его снова пока вполне устроит имплантированный в полевых условиях киберпротез – левая рука какого-нибудь погибшего андроида.

Командирский танк волной от ядерного взрыва, произошедшего позади боевой машины, бросило со страшной силой о скалы, но, все же, не расплющило окончательно, а внесло внутрь цитадели противника, прямо в амбразуру имперского плазменного орудия. При ударе корпус танка, хоть и раскололся так, что даже командирская сфера высшего уровня защиты была пробита осколками брони, послужил хорошим тараном, пробив огромную дыру вокруг орудийной амбразуры и оказавшись внутри вражеского каземата, при этом, наглухо застряв в скальной толще и смяв в гармошку своей массой само имперское плазменное орудие.

Огня вокруг уже не было. Система пожаротушения танка на последнем издыхании все же сделала свое дело, и сейчас остатки системы вентиляции, ее труб, вентиляторов и фильтров, боролись с дымом как могли. Центральный компьютер танка все еще работал, как работал и резервный источник питания на сверхпрочной атомной батарее. В отличие от главного реактора танка, который разрушился и восстановлению не подлежал. «Хорошо, что эти новые реакторы только разрушаются, а не взрываются, как старые», - подумал комбат, когда медицинская автоматика шлема промыла ему глаза от натекшей крови и заклеила специальной пеной разбитый лоб, и он успешно попытался вытащить из смятой консоли ручного управления свою правую руку, зажатую там покореженными кусками металла, но, каким-то чудом, неповрежденную.

По информации телеметрии получалось, что восемьдесят процентов танков батальона и личного состава потеряны безвозвратно, остальные танки, почти все, получили повреждения. Но люди, к счастью, остались живы. Правда, не совсем целы. Капитана Иванова сильно контузило, его танк, как и танк комбата, оказался довольно близко к эпицентру, и машину ротного отшвырнуло в противоположную сторону – к лесу. Близких ядерных взрывов не выдерживали даже бронесферы высшей степени защиты. Девушкам-лейтенантам повезло больше – их танки находились вне эпицентров, потому обе они отделались простыми ушибами и шишками.

Имперцы взорвали одновременно три подземных атомных фугаса малой мощности по периметру космодрома, и один, более мощный – в его центре. Вражеские военачальники, по-видимому, посчитали, что батальон успешно развивающих наступление тяжелых танков не остановить имеющимися средствами, что это угроза слишком уж серьезная, и решились взорвать себя сами. Самоликвидироваться в случае неустранимой угрозы – это было обычной имперской практикой. И имперцы применяли тактику самоуничтожения повсеместно, подобно самураям древности, никогда не сдаваясь в плен. За все годы войны удалось взять в плен лишь несколько имперцев, но и те совершили самоубийства при первой же возможности.

Народ Галактической Империи был гордым и несгибаемым. Ничего удивительного, ведь каждый имперец считал себя не менее, чем богом для других народов. «Что ж, - думал Петр Стирин, - мне меньше работы. Боевая задача выполнена. Враг уничтожен. Космодром Тогорон захвачен. Теперь остается ждать десант, если он все-таки будет. Хотя, зачем уже нужен этот десант? А пока надо выбираться отсюда, зачищать территорию и собирать трофеи. Вдруг после взрывов что-то имперское все же уцелело? И еще надо занимать позиции на случай обороны. На всякий случай. Плюс, конечно, провести дезактивацию местности и техники». Петр Стирин старался в любых ситуациях действовать согласно служебным инструкциям.

Счетчики радиации показывали критические значения, все основные системы танка вышли из строя. А, между тем, необходимо было выбираться наружу. Кое-как работала связь. Комбат вызвал через мозговой чип сержанта, командира отделения танкодесантников своего танка. Индикатор показывал, что он жив, как живы и еще три андроида, если вообще человекообразные машины можно называть живыми. Сержант-андр Сергей Малашенко (а высшие андроиды носили полные имена своих мозговых доноров) пострадал не сильно. Его только контузило при взрыве, что привело к отказу нескольких второстепенных систем, но не более. На вид он был обычным парнем в десантном экзоскафандре.

Через нейрочип майор приказал сержанту собрать уцелевших бойцов и отыскать лазерный резак в комплекте инструментов. Когда это было сделано, Стирин дал приказ солдатам-андроидам вскрыть защитную сферу с заклинившим от взрыва люком и эвакуировать раненого комбата, то есть себя, из обломков танка. Одновременно он приказал уцелевшим танкам и андроидам развернуть под оплывшей и местами сильно разбитой взрывными волнами стеной имперской цитадели временный лагерь для ремонта поврежденной техники. Еще комбат приказал выпустить новую порцию малых разведывательных беспилотников взамен уничтоженных при атомных взрывах и начинать зачистку территории силами сотни непострадавших андроидов-танкодесантников.

Уже лежа в белом уюте медицинского модуля и дожидаясь, пока медицинские роботы имплантируют ему кибернетическую левую руку, Петр Стирин через мозговой чип осматривал средствами наблюдения беспилотников руины вражеского космодрома с воздуха. В центре плато, где совсем недавно были посадочные и стартовые площадки и ангары, теперь зияла огромная километровая воронка. Вокруг цитадели были еще три подобных следа атомных фугасов чуть меньших масштабов. Грибообразные облака пепла над ними еще не рассеялись, но приборы беспилотников позволяли видеть сквозь пепел и пыль. Тут и там торчали обугленные остовы тяжелых танков.

Глядя на это мрачное поле боя и сопоставляя потери бригады с полученным результатом, майор все же не понимал смысла операции по захвату космодрома. Зачем нужно было атаковать танками и пытаться захватить эту планетарную цитадель имперцев, если с самого начала было понятно, что имперцы, как всегда, в критический момент уничтожат себя, подпустив врагов поближе? Неужели командование это не учло? А если учло, то почему просто не разбомбило объект с орбиты? Зачем нужно было идти на такие жертвы, терять восемь десятков превосходных боевых машин? Но приказы не обсуждают, их выполняют. И майор Петр Стирин приказ командования выполнил.

Комбат приказал андроидам развернуть комплекс космической связи и вызвал штаб. Об этой не совсем понятной и довольно бессмысленной очередной победе необходимо было срочно доложить начальству.

Немного про тамплиеров (статья)

Процесс над тамплиерами, как и вся их деятельность, как и идеология тамплиеров, были искажены и со стороны церкви, и со стороны светских властей, и со стороны всяческих последователей и толкователей. Документы утеряны, сожжены врагами или сознательно уничтожены, а без них Истину установить очень сложно. Особенно доказуемую Истину.

Как и любая политическая организация, орден имел свои внутренние «течения». Например, известно, что когда Салах Эд Дин (Саладин) подступил к Тверии, одна часть тамплиеров высказывалась за немедленную атаку, а другая – за оставление города во вражеской осаде и скорейшее укрепление позиций вокруг Иерусалима. К чему привел марш к Тверии и битва при Хиттине, наверное, известно всем. А вот если бы укрепили Иерусалим… Кто знает, не было бы сегодня на месте современного Израиля Иерусалимского королевства христиан?

Орден тамплиеров просуществовал немногим менее двух веков. Понятно, что внутри него за это время не однажды возникали и расколы, и фракции, и идеологические разногласия. Но, всё это, обычно, «не выносилось из избы», т. е. не выходило дальше стен командорств. Ко времени разгрома Ордена лучшие его люди уже погибли. В 1291 г., в битве за Акру или Сен-Жан-де-Акр (Нынешний израильский город Акко), последний оплот крестоносцев на Святой Земле, тамплиеры потеряли десять тысяч бойцов. Иными словами, все, кто мог сражаться, были убиты. Самые мужественные рыцари пали, прикрывая бегство прочей небоеспособной братии на кораблях, когда турки-мамелюки сбрасывали «неверных христиан» в море. То есть, к моменту начала процесса над тамплиерами в 1307 г., истинных тамплиеров, возможно, практически не осталось.

Что же касается поклонения неким головам, версия святых мощей мне кажется вполне логичной. В те времена церковь неустанно боролась за обладание святыми мощами. Вспомните хотя бы историю обретения мощей Св. Николая-Чудотворца, когда вооруженная экспедиция католиков попросту отобрала мощи у греческой церкви силой и перевезла их в итальянский Бари. Ну, а христианский военный орден, постоянно сражающийся в Святой Земле, каким являлся орден тамплиеров, просто не мог не иметь своих собственных реликвий. Когда же дело дошло до травли, церковному начальству совершенно логично было объявить о том, что обвиняемые поклоняются идолам. По логике церкви, раз мощи, находящиеся в собственности ордена, не зарегистрированы церковным начальством (не сертифицированы, без акцизных марок и кюар-кодов, как сказали бы сейчас), значит, это не более, чем идолы, а никакие не святые мощи! А то, что сами церковники продавали одновременно по несколько голов одного и того же святого одновременно в разных местах, так то другое. Вот откуда проистекают двойные стандарты!

Гора Кармель в городе Хайфе. Место святое. Во время Второго Королевства здесь стояла крепость рыцарей-тамплиеров, защищающая прибрежную дорогу и монастырь. На протяжении сотен лет сюда совершали паломничество и молились. Ныне, помимо католического монастыря, на горе Кармель находится главная святыня бахайской религии — Всемирный Дом Справедливости. Много интересных сведений об этом месте можно узнать из книги самого, пожалуй, известного русскоязычного израильского экскурсовода, исследователя Святой Земли Игоря Торика (Торик И. / Энциклопедический путеводитель по Израилю. — Иерусалим: Издательский центр “МарТ”, 2001. — 560 с.) Ниже я привожу компиляцию и цитаты из этой книги, добавляя от себя то, что лично слышал от экскурсоводов в Израиле (собирая материалы для своей книги «Тайный орден», повествующей о молодости Гуго де Пейна, я бывал в Cвятой Земле не один раз).

Кармелиты — религиозная группа католической церкви, которые взяли свое название от горы Кармель. Монастырь был основан при протекции тамплиеров в 1206 г., а в 1214 г., приор ордена св. Брокард получил от патриарха Иерусалима св. Альберта свод правил поведения. «В христианской традиции считается, что святое семейство останавливалось здесь по возвращении из Египта. На территории монастыря есть статуя пророка Ильи, которая отмечает место, где он отверг жрецов Ваала». Орден имеет множество монастырей по всей земле, но на горе Кармель — самый главный. Здесь в монастыре происходит обучение священников из разных стран, каждый год на другом языке, их язык молитв — латынь, но изучают в монастыре и иврит. Пострижение кармелитов пожизненное, полное, особенно у сестер-кармелиток, они потом даже с родителями разговаривают через зарешеченное окошко. Статус монахини приобретается не сразу, сначала испытательный срок восемь дней, потом — восемь лет. «Из монастыря могут изгнать за несоответствие. Философско-теологическое отличие ордена, во-первых, в упоре на мистику и философию, а во-вторых, в активном признании связи христианства с иудаизмом. Подтверждения этому можно видеть в разных местах: и изображения звезд Давида (над входом на гербе ордена), Бога на эфодах, различные другие изображения на стенах храма».

В последние годы Второго Христианского Королевства (1290-91) на склонах горы Кармель шли жестокие сражения крестоносцев с турками-мамелюками, в результате которых город, крепость и монастырь были полностью разрушены. Многие века (до 19 в.) на месте Хайфы существовала только небольшая рыбацкая деревушка и остатки монастыря, который, не взирая на противодействие турецких властей, ревностные монахи неоднократно пытались возрождать. Наполеон во время своего неудачного похода в Святую Землю использовал монастырь в качестве полевого госпиталя для раненых и больных солдат, которых он впоследствии бросил, отступая в Яффо. Эти солдаты были полностью вырезаны, а монастырь в очередной раз предан разграблению и огню. «Церковь монастыря отстроена вновь в 1830 г. на месте предыдущей, разрушенной турками, и является четвертой церковью на этом месте».

«В 19 в. в Германии образовался новый орден тамплиеров, которые поставили своей целью покупку земли в Палестине в святых местах и строительство Третьего Храма, вообразив себя в этом преемниками евреев». На какие средства такие грандиозные планы могут быть осуществлены? Здесь-то и виден след золота тамплиеров! На одно только обустройство горы Кармель эти немцы затратили четверть миллиарда долларов! По сути, эти немцы выстроили город Хайфу заново. А еще в этой программе явственно прослеживается идея Храма, характерная для эзотерической концепции тамплиеров.

«Немцы-тамплиеры появляются в Израиле в 1868 г., сначала в Хайфе (т. н. Мошава Германит), купив землю у местных арабов, а затем и в Иерусалиме». Они хотели также построить свои район в Назарете, но безуспешно. Среди потенциальных переселенцев велась достаточно строгая селекция, руководство ордена разрешало приезжать сюда только профессионалам и специалистам. «Первое время немцы пытались заниматься сельским хозяйством, но идея достаточно быстро отмерла — в 1875 г., продукты стали привозить из Европы, как и все остальное. Тамплиеры вели миссионерскую работу, организовывали паломнический туризм, проложили первые дороги к озеру Кинерет. В те времена здесь жило всего несколько сотен семей, а главная и единственная улица немецкой колонии называлась Кармель штрассе. Практически все дома немецкой колонии сохранились, среди них жилые и общественные: гостиницы, церкви и клубы. Первые дома строились немцами в типично европейском стиле, через некоторое время в архитектуре колонии начинает сказываться влияние и стиля левантийского — плоские крыши, круглые окошечки для вентиляции и тому подобное. Ранние строения симметричны, имеют печные трубы и красную черепицу, подвалы появляются только в более позднем строительстве. Многие дома имеют свою интересную историю, их обитатели когда-то были известны всему миру. Среди них — дом Шумахеров, принадлежавший семье архитекторов, художников и составителей карт, но, прежде всего, археологов, известных своими раскопками Мегидо».

Возрожденный немцами орден тамплиеров не случайно проявлял огромный интерес к Хайфе и горе Кармель. Программа по развитию присутствия ордена на горе Кармель была тесно связаны с поддержкой тамплиерами бахайской религии, сочетающей в себе идеи мирного объединения христианства, иудаизма и ислама в единую веру, т. е. высшей идеи Храма. Существует легенда, что основатель бахайской религии Сейид Али Мухаммад, 23.05.1844 г. в возрасте 24-х лет, принявший титул Баб («Врата») при подготовке своей религиозной доктрины пользовался древними бумагами тамплиеров, в которых излагалась эзотерическая доктрина ордена. В материалах следствия по делу Бабы действительно фигурирует некий таинственный ларец с документами. Вот что пишет исследователь вероучения бахаи Иоаннесян Ю. А. в своей книге (Вера бахаи. – СПб.: «Азбука-классика»; «Петербургское Востоковедение», 2003. – 320 с.) «еще до первого допроса было условлено приговорить его к смертной казни, если он не откажется от своего учения. Популярность Баба среди народных масс и симпатии их к нему были так велики, что даже ферраши, которым было приказано побить Баба палками, отказались привести приговор в исполнение. Тогда шейх Оль-ислам и хаджи мулла Махмуд приказали своим личным слугам сделать это. После этого Баб был снова отправлен в Чехрик, где он пробыл до середины 1850 г., когда по приказу первого везира нового шаха Насер-эд-Дина-Амире Кабира мирзы Таги-хана он был снова привезен в Тебриз и там казнен. Источники сообщают, что перед тем, как выехать из Чихрига в Табриз, Баб, хорошо осознавая, что его ожидает казнь, уложил свои Писания, кольцо и футляр для письменных принадлежностей в специально подготовленный ларец и вместе с ключом в конверте отослал все через доверенное лицо некоему Мулле Абдул-Кариму. Когда по просьбе собрания, в присутствии которого ларец был вручен Мулле Абдул-Кариму, последний открыл его крышку, он произнес: «Мне велено передать его на хранение Бахаулле. Не просите меня сказать что-то еще…» Можно верить такой версии, можно не верить, но остается фактом, что главная святыня бахайской религии, Бахайский храм на склоне горы Кармель, где похоронен Баб, построена на земле, принадлежащей немецким тамплиерам и профинансирована ими. А до этого на этом месте стояла крепость тех самых тамплиеров первоначальных.

Сегодня Бахайский храм — одна из главных достопримечательностей Хайфы. Сюда специально приезжают туристы, чтобы увидеть один из красивейших в мире восточных садов. В районе горы Кармель выше и ниже храма проведены огромные работы по благоустройству всей площади, от мошавы Германит внизу до самого верха горы. Построены 18 террас в виде семисвечников и 2 здания, разбит парк с экзотическими растениями. Общая стоимость работ составила 250 млн. долларов. Скорее всего, откопали немцы золото тамплиеров, припрятанное на горе Кармель. Иначе трудно объяснить происхождение таких больших денег, затраченных на это строительство.