Смерть гения

Глава 1

В квартире всегда холодно. Невыносимо холодно особенно каждую ночь. Сколько бы одеял ни было – не согреешься. Весь день приходится ходить в зимней одежде, греть руки о чашки с чаем и кофе, которые быстро остывали, прятать нос в вязаный тёплый шарф и сдавленно кашлять в кулак.

Насморк стал постоянным спутником жизни, боль в горле не проходит, и говорить сложно каждый раз. Лекарства давно не помогают.

И каждый раз, когда лихорадит, приходит одна единственная мысль.

ЗАЧЕМ?! ПОЧЕМУ ИМЕННО Я?!

И она не прекращается, пока температура не спадёт, пока не провалишься в беспокойный сон полный холодных кошмаров. И эти кошмары выцепляют всё самое важное и поразительно точно давят.

БЕСПОЛЕЗНЫЙ. НИКОМУ НЕ НУЖНЫЙ. ТВОИМ РОДИТЕЛЯМ НА ТЕБЯ ПЛЕВАТЬ. У ТЕБЯ НЕТ ДРУЗЕЙ. КОНЧАЮТСЯ ДЕНЬГИ. ТЕБЕ НЕ НА ЧТО ЖИТЬ. ПОДДАЛСЯ. ИСКУСИЛСЯ.

И достаточно пары часов, чтобы проснуться в холодном поту с подозрительно щипающими глазами и комом в горле. Сглотнуть невозможно, чай не помогает, а это противное чувство оседает слой за слоем на голову и плечи.

Горячий душ не смывает эти ощущения, а когда закрываешь на секунду глаза — становится ещё больнее и ещё хуже. Желудок сводит спазмом, и в самую последнюю секунду удаётся себя сдержать, хотя во рту уже неприятный кислый привкус. Остаётся только сплюнуть и почистить зубы, упрямо держа красные глаза открытыми.

А после, одеваясь в тёплую одежду, сидя на стуле на холодной кухне, приходит осознание всех кошмаров. В виски отдают всё те же неприятные фразы, пульсирующая боль не даёт сосредоточиться на реальном мире, а немеющие пальцы непроизвольно дёргаются, пытаясь сжать чёрные перчатки. А на душе паршиво, слишком паршиво и хочется действительно разрыдаться.

Как в детстве.

И чтобы люди вокруг непременно пожалели, чтобы погладили по голове, купили конфет и сказали, что всё будет хорошо, и не стоит расстраиваться. Но сейчас всё, что можно почувствовать — ледяное прикосновение посиневших пальцев. Все пять тонкие как веточки. Несмело оглаживают щёку и закрывают глаза. Ладошка тоже маленькая, такая же обжигающе холодная, и всё, что хочется, так это убежать от этих прикосновений.

СЛОМАТЬ! РАСТОПИТЬ!

Но любое движение спугнёт наваждение. И сквозь холод онемевшей кожей можно почувствовать несмелое прикосновение к носу, губам и подбородку. Быстрые, жалящие укусы — после этого становилось ещё большее, а коже иссыхала, трескалась, и текла кровь.

И, когда дрожат ресницы, ладонь исчезает, а перед открывшимися уставшими глазами ничего нет.

Никого нет.

Но холод не исчезает, становится лишь хуже, будто везде открыты окна. Ледяные руки пробираются под одежду и царапают кожу, оставляя длинные кровавые ленты, которые тут же неимоверно щиплет, жалит, и всё, что хочется сделать, так это снять с себя одежду и приласкать ранения, которые становятся глубже с каждой секундой бездействия.

Но с места двинуться невозможно. Руки и ноги замерли в одном положении, и ни согнуть, ни выпрямить не получается. И вместе с этим ощущаются острые когти на сердце. Они впиваются и разрывают орган в маленькие клочки, и внутри всё обагряется горячей кровью, согревая лишь сознание, но не тело.

Пальцы снова дёргаются, становится больно, и эта боль в конечностях отрезвляет ненадолго, заставляет подняться со стула и направиться к спальню. Там, в кровати, в ворохе тёплых одеял не становится легче. Раны чешутся, болят, а перед глазами только белый потолок, который почти не видно из-за навалившейся тьмы. Она внезапно накрыла его с головой, укутала всеми одеялами и сжала крепко, не давая нормально сделать вдох. Лишь хрип, раздирающий горло, и адская головная боль. Где-то внутри черепа тысяча молоточков бьёт по кости, раздрабливая с каждым разом на много маленьких кусочков, которые после невозможно собрать, потому что тронешь — рассыплется в пыль и непременно улетит с первым порывом ветра.

Становится ещё холоднее, чем было раньше. Одеяла не греют, одежда не греет, а перед глазами прыгают чёрные как смоль черти. Они устраивают пляску прямо на теле, отбивают козлиными копытцами только им одним известный ритм и лающе смеются. Хватаются руками-веточками друг за друга, машут хвостами и бодаются, вышибая из бараньих рогов искры, разлетающиеся вокруг и падающие на самое верхнее одеяло. Эти искры таят как в сугробе снега, с шипением тухнут и оставляют после себя дымок, поднимающийся вверх, который тут же смахивают чёрные облезлые хвосты. Черти продолжают свою пляску, не замечая ничего вокруг. Они подпрыгивают и визжат как кучка маленьких поросят, клацают челюстями с кривыми зубами и сверкают маленькими чёрными глазками. Каждый непременно посмотрит в бледное лицо с потрескавшейся кожей, посмеётся, завидев капли крови, но больше не обратит внимания, не интересуясь недвижимой жертвой этого холода, добравшегося до остальных внутренностей.

И снова коготки впиваются в органы, так глубоко, что ранят и противоположные тонкие стенки.

В горле снова кислый привкус, а глаза открыты. Они болят и слезятся. В голове всё то же.

ГАДОСТЬ. ПОДДАЛСЯ. НИКОГО НЕТ. НИКОМУ НЕ НУЖЕН! НИ-КО-МУ!

Эти мысли бьют больнее холода, заставляя резко вдохнуть и закашляться от обилия кислорода. Чёрные черти замирают на своих местах, держатся за руки друг друга и перешёптываются. Их редкая шерсть на загривках встаёт дыбом, а чёрные глазки становятся больше. Они шокированы своему открытию, визжат, резко подпрыгивают и поспешно исчезают, оставляя после себя запах гари и жжёной кожи.

Невозможно лежать на одном месте, но тело не хочет сдвинуться, пальцы больше не дёргаются, а прямо перед глазами возникает чужое лицо без глаз. Вместо них — кожа. Она была в ожогах и до сих пор дымилась, и этот тошнотворный запах ударил в нос, заставил слезиться глаза, а к горлу подкатил ком. Хотелось немедленно опорожнить желудок, но это чувство перебилось страхом.

Глаза не хотели закрываться.

А это чудовище смотрело, медленно наклоняло безволосую голову набок и тянуло тонкие-тонкие руки с прозрачной кожей к щекам. Касание обожгло, оставив точно кучу маленьких кровоточащих ожогов.

Пальцы погружались глубже в кожу, челюсти свело, в голове что-то стало беспрестанно щёлкать. И каждый щелчок был громче предыдущего, отдавал дрожью по всему телу, а стиснутый когтями желудок сжался, отчего стало невероятно больно.

И безглазое лицо наклонялось ниже и ниже. Можно было рассмотреть шматки кожи, свисавшие вниз, не засыхающие гниющие раны. Глаза болели, но их нельзя было закрыть.

НЕТ ВЕК! ГДЕ МОИ ВЕКИ?! ВЕКИ!

А кистей тонкий ледяных ручек уже было не видно. Они медленно пробирались вниз в самой глотке, заполонили оба лёгких, и дышать стало невозможно. Острые когти протыкали плёнку, внутри всё заполонялось водой, и нельзя было вытолкнуть её наружу.

ЖАЛКИЙ. НИЧТОЖНЫЙ. УРОД! БЕСПОЛЕЗНЫЙ И ПОДДАВШИЙСЯ! ТЫ УМРЁШЬ! УМРЁШЬ! УМРЁШЬ!

Голос в самой голове. Дикий, рычащий и невозможно злой. Существо раскрыло свой огромный рот, порвав его от уха до уха. Кривые острые зубы в несколько рядов были обагрены чёрной кровью, а где-то на нёбе висел крюк, какой бывает на гарпунах. Он рос и рос, раздирая чужое нёбо больше и больше, заставляя вязкую тёмную кровь капать прямо на лицо и грудь, разъедая кожу.

Это был кипяток, который обжигал ледяную кожу, приносил боль, но нисколько не грел. Изо рта стало выталкиваться разорванное сердце, протискивающееся сквозь тонкие ручонки с прозрачной кожей. Оно вывалилось наружу, упало к уху и быстро-быстро забилось, источая запах гнили и много крови, растекающейся по простыне и стекающей на пол, образовывая горячую пульсирующую лужу.

Руки и ноги тлели, превращаясь в кучу пепла и костной пыли, а с потолка, кружа, падали снежинки, оседая на повреждённой коже и успокаивая её, даруя прохладу разгорячённым ранам.

А раскрытая пасть медленно приближалась к голове.

Чужие руки резко освободили лёгкие и все дырявые органы. Вдох был рваным, жадным, но моментально закрылись глаза, и снова стало не хватать воздуха, словно кислорода не было вовсе.

Дунул холодный ветер, а на шее были сомкнуты вогнутые кривые зубы, отделяя голову от тела. Крюк раскроил череп, щелчки были быстрыми и громкими, а голос в голове твердил всё то же.

НЕНУЖНЫЙ! БЕСПОЛЕЗНЫЙ! ПОДДАВШИЙСЯ И СЪЕДЕННЫЙ! УМЕР! УМЕР! ТЫ УМЕР!

И после всё прекратилось. Щелчки стихли. Больше не было запахов и холода. Не было больше ничего. Только тлело тело, стирались в пыль кости, и кто-то тихо-тихо сказал знакомым своим голосом:

— Вот так умирают гении.