Слякоть

Глава 1

Тикают часы. Дело к утру. Сонное время.

Во рту кислый привкус вчерашнего кофе — надо было запить... Над чашкой кружит мошка, на дне утопился комар. Глупый комар.

За стеной дед Павлыч кряхтит и уже пинает табурет — мощно так, со скрипом половиц, почти задыхаясь. Его старая собака повизгивает где-то рядом. За другой стеной тихо. На ней часы.

Тик-так.

Что-то просыпается в этот момент в мире. Оно хватает за горло ласково, будто даже с любовью в пальцах. Оно тепло дышит в ухо, свистит в насморке. И при этом грязно ругается.

Насыщенный приторным басом голос сливается по ушному каналу. Грязным комком шлепает по мозгам, и, взбудоража его, смеется над мурашками. Они накатывают волна за волной...

Голос, приторно противный в насморке, — я слышу тебя.

Полпятого утра.

Ноготь скребет по шее, и такое чувство, что вся она в чем-то склизком. Пахнет спиртом и железной гантелей. Железной...

Уезжает взгляд, нечто давит на белки. Как тошно.

Пять утра. Верни мне воздух, нечто.

Как сухо во рту... Какая кислота.

В голове звенит тишина.

Дед Павлыч угомонился. Тишина вокруг.

***

Сгрудился воздух, плотно и вязко. В обычно холодной квартире неестественно тепло. Несет спиртом... Под носом стянулась кожа — на ней засохла кровь. Глаза странно сложно открыть — они будто тоже засохли.

Лёгкие теряются, забывают дышать. Чувствуют чужие ногти по телу… Склизкие пальцы на запястье впиваются в вену. И будто твердое желе протаскивают по животу. Ткань по следам прилипает к телу, гадко мокрая.

Нечто говорит. Волна звука превращается в теплый ветер, он качает слух в колыбели. Сердце звучно меняет темп, сокращаясь реже. И дышит, все медленнее дышит тело... пахнет мягким бальзамом в свежем чае. Тихонько бьется сердце... глаза не открываются.

Твердое желе на лбу... это оно пахнет бальзамом, дурманяще, стойко. Оно то ли стекает, то ли сползает с лица за уши, по шее, немного тянет отдельные волоски за собой — запуталось. Плюхается возле шеи на постель. Гудит, внезапно — как кошка. Сывороткой растекается по всей коже медленно, греет. Обхватывает плечо, ключицу и локоть... завораживающе пахнет.

Ветер свистит, уже больше походя на юношеский фальцет. Перепонку режет, в смятении укаченный мозг пытается думать...

Громкий кашель. Дед Павлыч проснулся.

Нечто. Где ты?

В комнате снова тихо.

Грязная блузка мокро липнет к телу.

Полночь. Пора уснуть.

Одеяло не спасает от холода. Собственные руки в надежде согреться пытаются спрятаться между бедер... Никак. Ледяные руки, почти невозможно терпеть. Стопы под носками не чувствуются. Холод облизывает пальцы.

За окном свистит. Кажется, будто не за окном...

Проклятая паранойя.

Сердце сжимается быстрее.

Ноги немеют.

Бьет по темечку.

Дед Павлыч бьёт по батарее. Его старая шавка рычит, с яростью, с какой-то собачьей истерикой. Дед бьёт уже её, ругаясь. Грозит отправить куда-то и снова, с размаху, ударяет по трубе. Звон теребит мозг, расколдовывая, заставляя встать.

Тело второе утро не шевелится. Ссохнувшиеся губы что-то бормочут. Как хочется пить…

***

Яркий запах пряностей и спирта.

Холод боязливо метнулся... куда-то.

Кровь в страхе бесится. От этого тошнит... мелькают мошки перед глазами, белые мошки...

Еле видна дверца шкафа. Темно, она полуоткрыта. Она двигается... нет! Кажется.

Шуршание мешков в шкафу нереально... пограничное чутье замечает их, не слух.

Шлеп-шлеп.

Шир-шср...

И снова тихо. Буря воет за окном.

Ночь.

Уязвимое тело. И холодное одеяло.

Темнота.

Пальцы снова деревенеют — кровь больше не гонит мерзлявость.

Мошка над стаканом сделала последний круг – присела возле. Повозилась, полебезила своими крылышками и осела. Сдохла, тварь.

Только дед Павлыч не думает помирать. Орёт в свой старый телефон, просит к трубе самого президента, грозит, что напишет, что всех посадит. Холодно ему в квартире. С потолка сочится. Его старая собака поддакивает. Тихо, правда. Видать, попало утром сильно. Скулит даже скорее, чем поддакивает.

С правой стены тихо. Только часы бьют.

Тик-так.

Тихо, напряжённо. Словно им тоже холодно. Словно ещё чуть-чуть – и тоже одеревенеют, не смогут пробить следующий час.

Семь вечера. Пробили.

Восемь вечера. Пробили.

Девять… глупые часы, не замёрзнете, поди.

***

Два часа.

За окном кот мерзко орет. Ему поддакивают, и скоро под домом набирается дикая куча. Дед Павлыч, охая, сдёргивает петлю со сломанной двери на балкон, и его собака, разрывая пасть, гонит котов. Лает до хрипоты, слоняется по балкону – вперёд-назад. Поскуливает иногда, просясь назад, в квартиру – видать, дверь затворили, — и снова лает. Повизгивает, задевает алюминиевые листы, те грохочут, отзываются. Эхо проносится во дворе. Коты давно разбежались – их не слышно… и неожиданно как-то закончилось громыхание. Тихо стало…

— Да как же… ж.. е… б-б-б… я-а-а!

Крик разошёлся вокруг, сотряс ночной дом. Стали отворятся двери, окна. И понеслась мысль по соседям: «Упала. Упала». Тяжко, может, даже с сочувствием, в голове отозвалось: «Упала». И тут же следом: «Сам идиот».

Тишина расползлась. Снова забрал всё внимание холод.

С окон сегодня особенно дует… и оттуда, с сыновьей комнаты. Плесенью тянет, сыростью. Пропотевшее одеяло воняет, мерзлявит. Кажется, стянуть его – и будет тепло. Но никак.

От тишины, жажды, немощности сводит скулы. Засохший язык ворочается по щекам, пустым дёснам – ищет влагу.

Тихо везде. И странное, тёплое нечто не приходит.

***

— Не надо вскрытия! – грязный тощий парень яростно размахивает руками, орёт, что есть мочи: «Не надо!». Понятой, знакомый его, успокаивает и, в конце концов, уводит в коридор, к раковине. Умывает.

— Тепереча точно надо, — ворчит дед, вперив взгляд. – Надо, товарщплицейский, надо. Это всё УК наш бессовестный, товарщ, УК. И Тузьку моего, родимого, он сгнобил, сука.

— Без оскорблений, — останавливают его. – Попрошу без… это мы изымаем. Для дела, так сказать, для дела. Так точно… до выяснения…

Он указал на покрытую плесенью кружку, нож и засохший хлеб.

— Больше похоже на простой инсульт, — невинно пожимает плечами медик. Новенькая ещё, везде ей простые болячки кажутся.

— Это мы проверим, — спокойно отвечают. Не обращают внимания на крики в коридоре. Парень долбится в стену, со слезами просит. Понятой уводит его в подъезд.

На диване, со сморщенным, скошенным лицом, лежит труп. Холодно в квартире – потому ещё только и не сгнил, видимо. Соседи бабку уже неделю не видели. А тут сын с дембеля вернулся – и здрасти.