Слушая Паганини

Глава 1

Пролог

Которого не должно было быть, но жизнь внесла свои коррективы.

В память о Павле Томилове – проводнике в мир музыки и вдохновителе этой истории, которая писалась для него, но невольно стала реквиемом по нему. Его скрипка замолчала навсегда, но оставила не тишину, а долгое эхо в сердцах всех, кто его знал и любил.

Вечер первый

Часть первая. Allegro maestoso — монументальная и масштабная первая часть с легендарной каденцией автора.

— Почему ты слушаешь это?

Она внезапно прервала молчание. Он внимательно посмотрел на неё. Обдумал её вопрос и снова взглянул в её сторону. Как давно, оказывается, он не слышал её голоса так ясно и не видел её так отчётливо.

— Эту музыку слушала молодая женщина, когда с ней случилось несчастье.

— Слушая Паганини? — уточнила она.

— Это Паганини? — удивился он.

— Да, это первый концерт Паганини для скрипки с оркестром.

— Я не знал. — И он снова замолчал.

— Ты же никогда не любил классическую музыку? — снова прервала молчание она.

Он посмотрел на неё и ответил:

— Мне показалось странным, почему молодая женщина перед своей смертью слушала это на полной громкости.

— Ты думаешь, что это имеет какое-то отношение к самому факту смерти?

Он убавил звук и пристально посмотрел на неё. Определённо, она сегодня какая-то особенная.

— Ты сделала новую причёску? — спросил он первое, что ему пришло в голову, пытаясь понять, что же в ней изменилось.

Почему она сейчас вдруг стала напоминать ему ту молодую, всегда всем живо интересующуюся девушку, которую он полюбил много лет назад – сразу и навсегда.

— Перестань, ты же понимаешь, что во мне ничего не изменилось. А вот ты постарел.

— Постарел? — это утверждение немного задело его. Он озорно глянул в её сторону и произнёс с лёгкой иронией:

— А ты как всегда молода и прекрасна!

Она рассмеялась своим васильковым смехом, легким и хрустальным:

— Конечно! Разве может быть иначе!

— Нет, не может. В этой жизни ничего не может быть лучше тебя.

— Следи за дорогой, — с нежной строгостью сказал она.

Он немного подумал и решился:

— Почему ты сказала, что я постарел? Чтобы подзадорить меня? Ведь я ещё о-го-го, не так ли?

— Не так. — грустно отзывалась она, — Смотри, у тебя давно седина на висках и глубокие морщины возле губ, а…

— Но душой я всё ещё молод! — прервал он её. — Ведь ты же не уйдёшь от меня к молодому продавцу из музыкального бутика, который, как ты сказала, понимает твоё сердце лучше, чем я?

— Перестань, Лев! Это было так давно, что уже стало неправдой. После стольких лет ты всё ещё ревнуешь меня ко всяким проходимцам. Право, я обижусь и замолчу.

— Нет, разговаривай со мной! Прости меня! Мы так редко разговариваем в последнее время. Давай говорить обо всём.

Сегодня особенный день или это музыка Паганини произвела на нас такое впечатление?

Смычок скользил по струнам скрипки нежно и в тоже время волнующе, выводя свою глубоко лирическую мелодию. Она то переходила на шутливый, по-мальчишески задорный тон, то вновь возвращалась к оркестру, зазывая его и откликаясь на его призывы.

Он украдкой взглянул на неё. Она дулась, но понарошку: сложила свои полные губки бантиком и моргала часто-часто ресницами.

— Расскажи мне про Паганини и его музыку. — осторожно начал он, чтобы не спугнуть это мгновение счастья.

— Ты правда этого хочешь? Или исключительно с целью своего расследования?

— Ты не справедлива ко мне, Полин. Неужели ты и правда думаешь, что я такой бирюк, что не способен интересоваться ничем, кроме своих преступников?

— Заметь, не я это сказала.

Она верно подтрунивала над ним.

Какой замечательный вечер. Вот так бы ехать и ехать, вперед, неизвестно куда, и чтобы рядом она – его Полин, такая жизнерадостная и озорная. Хорошо, что время не смогло разрушить наши чувства.

— Да, ты права, я — бирюк. Сто тысяч раз бирюк. Но я вечно в тебя влюблённый бирюк! Ты меня прощаешь?

— Что ты заладил: «прости-прости»? Я никогда в жизни не обижалась на тебя по-настоящему. Ты ни в чём передо мной не виноват.

— Я так часто оставляю тебя одну…

— Вот ещё глупости! Я вовсе не одна! Со мной моя музыка! И потом, я уже большая девочка: умею быть одна, умею быть и в компании. Мне не нужен опекун.

Она демонстративно отвернулась к окну слева от себя, заглядывая в проезжающие мимо автомобили. Но она всегда так делала: ей было просто любопытно, как у других устроена жизнь.

— Расскажи про эту девушку… Как она умерла?

— Нужно ли говорить сейчас об этом, дорогая Полин? — ему не хотелось возвращаться к рабочим делам. У них было всего полчаса времени – дорога домой. А там он вынужден будет оставить её опять одну в окружении цветов и музыки, среди холодных и скучных соседей, которым нет никакого дела ни до чего, кроме сохранения благопристойности. Оставить её и опять, забыв о обо всём, погрузиться в очередное расследование.

— Это что, тайна следствия? Но мне-то ты можешь рассказать. Обещаю, молчать как могила. — И этот васильковый смех — хрустальный колокольчик, прогоняющий тьму и страхи из сердца.

— Отчего ты сегодня такая? — прямо спросил он.

— Она умерла, слушая Паганини? — её вопрос прозвучал несколько мечтательно.

— Давай остановимся и где-нибудь поужинаем? Я куплю тебе цветы – твои любимые, махровые тюльпаны. Я видел здесь недалеко открылся магазинчик, там очень приятная женщина продаёт цветы и всякую безделушку.

— Ты нарочно? Чтобы я приревновала? Не дождешься! — и она игриво показала ему кончик язычка.

Он обрадовался, немного, не наглея. У него не было никакой приятной женщины, кроме его Полин.

— Ты же знаешь, у нас не получится поужинать вместе. Тебя сразу начнут разыскивать в твоем отделе. Они же не могут и полчаса прожить без твоего чуткого руководства.

— А я не могу прожить без тебя…

— Лев Андреевич! Вы прекрасно справляетесь, не стройте из себя… Или ты сейчас же расскажешь, что случилось с твоей жертвой, или дальше я пойду одна!

И он сдался. Он знал, что она будет настаивать до победного, но всегда сознательно затягивал разговор о службе. Она была очень впечатлительной. Любая, самая привычная для него история превращалась в театральное представление, когда он начинал делиться со своей Полин деталями. Она как-то так умела обставить разговор, что каждая мелочь приобретала своё значение: самое пустяшное слово, брошенное им невзначай, она ловила, жонглировала им не менее искусно, чем играя на фортепиано, стремительно пробегала пальцами по клавишам и извлекая из них удивительное звучание.

— Я не хотел посвящать тебя в подробности этого происшествия. Хотя ты легко прочтёшь о нём в каком-нибудь блоге, но с глупыми комментариями, не относящимися к делу.

— Итак, я слушаю. — нетерпеливо отозвалась она.

Он с легким вздохом начал:

— Днём поступил звонок из элитного посёлка: кто-то слишком громко слушает музыку, нарушая полуденный сон ребёнка. Представляешь, насколько громко, что было слышно на соседнем участке?

Она покачала головой в знак раздумья.

— Приехал патруль, пытались пройти в дом. Пока то да сё… В общем, когда сотрудник полиции оказался внутри, девушка уже была при смерти. Скорая ехала быстро, но издалека. Приехала и только констатировала смерть. Сначала решили — несчастный случай: оступилась и упала, задев головой край ступеньки. Полицейский, который был свидетелем её смерти, стал утверждать, что она перед смертью просила сказать ему (кому ему?), что она его прощает и любит.

Повисла тяжелое молчание. Отзвучал концерт Паганини, и аудиоплейер автоматически выключился.

— И это напомнило тебе про тот случай? Бедный мой Лёвушка, мой храбрый, но раненный лев! Ты никак не можешь забыть… — и она протянула свою руку к его виску, и тонкие пальчики её слегка коснулись пульсирующей вены у самой кромки седых волос.

Он вздрогнул, от напряжения и от одновременной разрядки, которая волной электрических импульсов прокатилась по телу.

— Это невозможно забыть… — с нежной грустью он посмотрел на неё и успел поймать поцелуем ускользающую в темноту салона автомобиля её прохладную ладонь.

— Но прошло уже семь лет, дорогой… — с тихой мольбой откликнулась она.

— Обещай мне, что с нами этого никогда больше не произойдёт! — скорбно произнёс он.

— Обещаю. Никогда больше! Самое страшное уже позади… давно позади…

Они подъехали к кованой решетке главного входа в парк, пройдя через который наискосок она быстро доберётся до дома. Это была не самая короткая, но безопасная дорога, и он не боялся её отпускать здесь одну.

— Береги себя, Полин.

— Что может со мной случится? Не каждому в жизни выпадает шанс умереть, слушая Паганини.

— Не говори так! Ты не умрёшь! Ты будешь жить вечно!

Он окинул её взглядом, полным внимательной любви и отчаянной заботы.

— Никто не будет жить вечно… Только музыка Паганини…

И она бесшумно выскользнула в сумерки майского вечера, беззвучно щелкнув замком двери. Белый силуэт её мелькал ещё несколько минут среди парковых деревьев, пока не скрылся в тенистой аллее за поворотом.

Вечер второй

Часть вторая. Adagio espressivo — глубокая и лиричная часть, напоминающая оперную арию.

— Опять Паганини? Ты решил заделаться меломаном? — в её голосе звучала ирония.

— Представляешь, дорогая, оказывается это одно из сложнейших произведений для исполнения.

— Представляю, дорогой! Ох, как представляю!

Она была сегодня ещё прекрасней, чем вчера. Определённо, это Паганини. Ах, как жаль, что он не понял этого раньше: насколько замечательнее была бы его жизнь, если бы он прислушивался к её словам.

— Что ты скажешь?

— О чём это ты? — она посмотрела на него в упор и её реснички невинно задрожали. Крылышки стрекозы. Вот она сейчас вспорхнет и…

— Я поймал тебя, ты, хитрючая проказница! Почему ты вчера мне ничего не сказала? Решила сделать мне сюрприз?

— Не понимаю, о чём ты? Если о музыке, то это сюрприз только для таких «деревень», как ты. А если о нашей поездке, то ни для кого не секрет, что ты не даёшь мне покоя вот уже семь лет и каждый день в это время забираешь меня с работы и везёшь домой. Как школьницу какую! Стыдоба.

Последнее слово она произнесла нараспев, вложив в него интонацию нескрываемого удовольствия.

Он попробовал на вкус слово «стыдоба», мысленно произнеся его несколько раз. Им было по двадцать лет, они были студентами вузов. Он — всего лишь будущий юрист, она — уже состоявшаяся пианистка. Они были молоды и счастливы – без стыда и совести.

— За что ты меня полюбила, Полин?

Она не откликнулась. Она играла Паганини у себя на коленях своими тонкими и длинными пальчиками: белые, почти прозрачные, они порхали, едва касаясь шёлка её юбки.

Мелодия, протяжная, но не менее страстная и вдохновенная, настойчиво влекущая и обещающая неведомое, преодолевала тревожные предостережения оркестра, вырывалась в своей плавной певучести вверх, свободно витала над оркестром, над залом, над миром.

Забавница!

— Здесь ведущая — скрипка. — он решил немножко поддеть её.

— Пф! И что? Я аккомпаниатор со стажем, я помню каждую ноту клавира этого концерта.

Он не нашёлся чем ей парировать. Что такое аккомпаниатор, он допустим, знал. Но что-такое клавир? Нет, определённо, он мальчишка по сравнению с ней. Вот сейчас она спросит его о вчерашнем происшествии, и любой его ответ ей будет понятен. Она не станет озираться по сторонам в поисках рекламного щита с расшифровкой понятия «казус», как это машинально начал делать он в надежде, что внешний мир даст ему подсказку, что же такое «клавир».

— Я думаю, что ты знаешь чуть больше меня… Ты ведь слышала про странную смерть скрипачки-солистки нашего симфонического оркестра? Ещё вчера…

— Ты думаешь, что я, работая в консерватории преподавателем, вместо того, чтобы заниматься музыкой, занимаюсь сбором сплетен? Хорошего же ты обо мне мнения, муженёк!

Она выпрямила спинку и заглянула в зеркало заднего вида, чтобы поправить причёску и посмотреть, не выдал ли её румянец на щеках. Зеркало её не выдало. Выдал румянец! Щёки горят, глазки блестят, носик покрылся капельками пота, ротик приоткрыт — конечно она волнуется; конечно ей хочется быть на шаг впереди его. И конечно, она знает.

— Как у тебя продвигается расследование? Уже есть подозреваемый?

Она старалась говорить ровным голосом, но волнение сбивало дыхание: должно быть, та информация, которой она владела, имела для неё важное значение. Он решил молчать, пока она сама всё ему не выложит. Он её не выпустит, пока она не сознается, что она от него утаивает. В конце концов, это не честно. Держать его в неведении целые сутки – это может и за препятствование следствию сойти.

— Почему мы поехали этой дорогой? Ты хочешь меня мотать по городу, пока я не расколюсь?

— Мне есть в чём тебя подозревать?

Он перестроился в правый ряд и встал на светофоре.

— Куда мы едем? Это в противоположную сторону от дома.

— Не переживай, чуть опоздаем… И потом, куда тебе торопиться? Твои кумушки без тебя и десяти минут не переживут?

— Какие кумушки? На место Раисы Александровны въехал её двоюродный братец, как его там… Яков Моисеевич. А вместо Нины Дмитриевны поселился какой-то её дальний родственник — Даниил Сергеевич. Уже более два месяца как въехали. Один за другим. Так что, вот так, Лев Андреевич, все мы смертны… Чаще надо дома бывать, тогда знал бы всех наших новых соседей.

Не то чтобы он почувствовал укол ревности. Но… какого чёрта этих дряхлых…

— Кстати, Даниилу Сергеевичу всего сорок два года стукнуло…

И она таинственно замолчала, видимо прислушиваясь, как в нём закипает возмущение от столь неприятной новости. Даже не представляю, что ещё она мне приготовила.

— А что до нашей скрипачки… — как ни в чём небывало продолжила она, — я знаю только одно: накануне днём она сильно разругалась со своим бойфрендом. Есть у нас такой начинающий писатель-меломан. Долго ходил в её поклонниках, набивался в близкие друзья. Потом они сошлись. И вот итог.

— Что означает «и вот итог»? Как связано то, что она долго его к себе не подпускала, и её внезапная смерть?

Сейчас она будет играть со мной, закидывать меня головоломками.

— Ты всегда был малость тугодум. А уж в делах любовных твоя хвалёная логика всегда терпела крах. Всё очень просто: они не пара.

Отчего люди придумывают себе разные теории, а потом вгоняют в их жесткие рамки жизнь? Что это за идея такая: пара — не пара?

— Твои философские рассуждения о природе вещей: кто кому подходит, а у кого от кого скулы сводит — к делу не пришьешь.

— Ну не скажи! Если бы ты был повнимательнее к людям, то заметил бы при разговоре с этим писателем одну маленькую его особенность.

— Какую? Что за особенность такая есть в нём, которая неизбежно привела к гибели его любовницы?

Его даже немного позабавила такая трактовка событий. Нет, конечно, есть в каждом человеке что-то, что толкает его на поступки, объяснить которые он сам себе не может. Но здесь всё очевидно: сосудистый коллапс. Падая, ударилась головой о край ступени, успела доползти до проигрывателя и включить музыку на полную мощь, чтобы привлечь внимание соседей.

— Он её доводил своей ревностью! Даже не так. Он доводил её своей ревностью к её таланту. Он ревновал её талант к ней!

— Это называется завистью, моя дорогая Полин.

— Ничего подобного! Он любил не её, а её талант и требовал от неё служить своему таланту. И не давал ей никакой пощады. Без отдыха, она могла играть часами, а он ревностно следил за тем, насколько хорошо у неё получается играть ту или иную партию, тот или иной отрезок. И это он заставил взять её для исполнения этот концерт Паганини. А она была больна с детства. У нас не признают дистонию, говорят — это не болезнь. Но силы у всех разные. И вот она начала сдавать. И последним ударом для неё стало то, что он в пух и прах в присутствии оркестровых раскритиковал её игру на этой записи. А она звучала безупречно! Превосходно! Она звучит божественно! И теперь она вечно будет звучать божественно!

— Получается, что здесь нет прямого умысла.

— А косвенный? Разве он не осознавал, что он делал?

— Мы не можем его судить. Нам нужны доказательства.

— Но что он тебе сказал? Ведь ты допрашивал его?

— Он не подозреваемый. Его не было на месте происшествия. Нет никаких оснований подозревать его хотя бы в причинении смерти по неосторожности или оставлении в опасности.

— Нет, он не оставлял её в опасности, он пренебрегал опасностью для её здоровья. Он был опасен для её жизни.

— Может ты и права, Полин. Он отзывался о своей любовнице не совсем так, как отзываются о любимой женщине. Я даже теперь припоминаю, что меня что-то смутило в его ответах.

— Вот! Я же говорила! Что же тебя смутило, Лев? Говори, я думаю, разгадка именно в этих его словах.

Она завертела головой от возбуждения и увидела, что мы подъехали к парку с другой стороны: той, что имеет небольшую калитку и тропинку, которая ведёт к дому хоть и по менее живописному месту, но очень коротким путём.

— Отчего ты завёз меня в эту глухомань? Мне нельзя уже прогуляться по парку без твоего сопровождения?

Она взглянула на него без обиды, кротко и с просьбой.

— Прости, Полин. Главный вход в парк с сегодняшнего дня закрыли на ремонт. Они будут обновлять штукатурку на опорах и красить решётку. Некоторое время придётся ходить этой дорогой.

— Не задерживайся долго…

— Когда я приду, ты будешь уже крепко спать. Полин, ты не поцелуешь меня?

— Я поцелую тебя, когда ты придёшь и ляжешь рядышком. Реши все свои дела и приходи.

Вечер третий

Часть третья. Allegro spirituoso — задорный финал в ритме рондо с использованием приемов двойных нот, пиццикато левой рукой и рикошета.

— Третий день подряд? На что это похоже, дорогой?

Он видел её настолько чётко в полутемном салоне автомобиля, что мог различить каждую ресничку на её веках. Она как будто светилась изнутри. Голубые тоненькие вены просвечивали сквозь удивительной белизны кожу её лица, создавая изящный рисунок: подобие фарфоровой поверхности антикварной вазы — эффект кракле. О, только ей об этом не сообщать! Иначе она сочтёт, что он заметил её увядание. Но это не так! Для него этот эффект не признак древности, а признак подлинности.

Это его Полин.

— Давай сегодня отпразднуем завершение дела, — осторожно предложил он ей.

— Разве это твоё последнее дело? — она поверилась к нему в пол-оборота и по-царски вскинула на него взгляд.

— Нет, но…

— В таком случае и праздновать нечего. Завтра у тебя появится новое тело и новое дело. И ты его блестяще раскроешь… И что же? Положим в традицию подобные празднования? Нет, дорогой, я предпочитаю тишину и спокойствие, а бурные общественные мероприятия оставь для молодых и живущих полной жизнью…

Он оробел от её категоричности, но что-то толкало его продолжить разговор в этом направлении:

— Только ты и я, никакой общественности…

— Нет, нет, нет и ещё раз нет. И не проси. Я хочу домой… в моё безмолвие… я устала, Лев…

— Сегодня конец рабочей недели, я могу остаться с тобой… Отпрошусь у коллег, меня заменят…

Она грустно улыбнулась:

— Ты же незаменим. Потом, у всех семьи и загородные дома. Один ты как бирюк живешь… Все рассчитывают на тебя, никто не согласится.

Это была невесёлая правда.

Но скрипка Паганини окрашивало каждое её слово и каждое его чувство в невообразимые для него до сего момента эмоции. Как это разнилось с той трагической историей скрипачки, и какой мощный контраст был с теми переживаниями, которыми он жил до этого дня и с теми образами, которые приносили ему воспоминания о давней, его личной трагедии. Столько жизни: буйство звука и мощная энергия исходила из аудиоплейера. Тогда как он знал, что бедная скрипачка уже в периоды репетиций к записи исполнения этого концерта был обессилена. Но она брала скрипку и… магия великого искусства: преображалась до неузнаваемости.

И сейчас его Полин и он сам изменились. Он ещё не мог дать определения этим изменениям, но он видел в ней и чувствовал в себе зарождение чего-то нового: светлого и прекрасного, живого и теплого чувства.

Он внимательнее вслушался в стремительный и игривый полёт смычка скрипачки.

Ликование жизни! Вот это что. Мирное и глубокое чувство ликования. Когда душа не просит счастье, а уже живёт им, живёт счастьем также естественно и непринуждённо, как безыскусно и свободно танцуют и играют дети, не ведающие будущих бед.

— Чему ты радуешься, милый мой влюблённый бирюк?

— Тебе, моя Полин! Тебе и жизни!

— Оксюморон.

— Что? Почему оксюморон?

— Оксюморон: я и жизнь.

Он сбавил скорость, чтобы не стоять на светофоре. Посмотрел на неё долгим испытующим взглядом:

— Никогда ты не была так жива, как сейчас. Ты же не будешь хандрить в такой замечательный вечер. — это было и просьба, и утверждение.

Она не будет хандрить. Напротив, именно сегодня она почувствовала себя освобождённой. Через тонкую щель между стеклом и проёмом окна проникал майский ветерок вместе с запахом сирени, отгремевшей утром грозы и… прощания.

— Чем же закончилось твоё расследования этого казуса?

— Ничем таким, за что можно было бы привлечь её любовника к ответственности.

— Но он виноват?

— Разве я могу его судить?

Она откинула голову на спинку сиденья и задумалась, а может, заслушалась. Её точёный греческий профиль, словно ожил античный барельеф, подкрашивали наступающие вечерние сумерки и редкие лучи заходящего солнца.

— Хорошо, что ты его не судишь. Это значит, что ты простил себя.

— О чём ты, милая Полин?

— Так что же он сказал тебе? Что смутило тебя в его ответах?

— Почему это так важно для тебя?

— Но это важно для тебя, Лев! Ты должен понять, что не виноват в том, что с нами произошло. Должен понять и принять. И жить дальше. О, как я хочу, чтобы ты начал жить своей жизнью!

— Это моя жизнь. Какой ещё своей жизнью я должен жить? Что ты мне предлагаешь? Полететь на Марс? Или совершить революционное открытие в области криминалистики? Я не понимаю тебя, Полин. Нам так хорошо вместе. Что ещё можно хотеть?

— Нам? Нам, нам, нам… Нас нет.

— Что ты такое говоришь? Мы есть! Вот я — веду автомобиль, вот ты — сидишь рядом. И мы едем домой.

Она начала откровенно нервничать. Как нервничают умненькие дети, неспособные глупым взрослым объяснить своё понимание вещей. Но не из-за скудости их словарного запаса, а по причине ограниченного восприятия мира взрослыми.

— Дорогая, чем ты так обеспокоена? Ничего особенного он не сказал. Я вспомнил, но в его словах нет ничего, что могло бы лечь в основу обвинения против него.

— Ну конечно! Так он и признается! Ты можешь произнести это вслух? Обычно мысль, произнесённая вслух, приобретает смысл, которые вначале в ней не усматривался.

Он задумался. Если быть честным, то вчера он сразу забыл о том, что его что-то смутило в словах того молодого писателя. И сейчас он никак не мог сосредоточится на этом смутном ощущении, чтобы вспомнить и понять то важное, о чём просит его жена.

— Неужели ты меня обманул? — горько вопросила она.

— Нет, дорогая, что-ты? Я просто забыл, сразу забыл, потому что помнил о другом.

— О чём же? Что может быть важнее расследования?

— О тебе! Ты важнее всех моих дел и расследований!

— Вот! Я же говорила! Ты живешь не своей жизнью, а моей!

— Потому что ты — моя жизнь! Последние три вечера особо хороши, и я не хочу думать ни о чём, кроме тебя и…

— И?

— …музыки Паганини.

И здесь он вспомнил, внятно и недвусмысленно осознал смысл слов любовника скрипачки. Они всплыли на поверхности его памяти как всплывает мусор при промывании грибов. Сначала сор плавают хаотично, подгоняемые струёй воды, но, когда вода отстоится, становятся различимы частички хвои и листьев, возможно лесной мох, и обязательно земля и труха.

— Давай прогуляемся вместе по парку? На это у меня точно есть немного времени.

— Ты уверен? Ты правда хочешь этого? Ты проводишь меня до самого дома?

— Да. Я купил тебе твои любимые тюльпаны — «Сумеречный бархат».

Он кивнул головой в сторону заднего сиденья, показывая, где лежат цветы. Она заглянула через кресло назад: по всей сидушке были рассыпаны махровые тюльпаны с темно-фиолетовыми лепестками, и в сумерках они казались почти чёрными.

— Скажи.

Её просьбы прозвучала просто. Однако он подчинился ей:

— Он сказал следующее: нет ничего прекраснее человеческого гения, но нет гения прекраснее своего творения. Я сотворил её. Я — гений, а она — моё прекрасное творение. Она умерла, но осталась музыка, извлечённая этим совершенным человеческим инструментом из скрипки. И мне не жаль расставаться с ней, я счастлив, что стал творцом этого величия, что оставил миру непревзойдённое звучание Паганини.

— Он — сумасшедший.

Констатировала она.

И она была права. В беседе с ним он не придал его словам никакого значения. Они были разбросаны в его ответах: он вставлял их как бы между прочим или отпускал как обрывки фраз. И если бы не настойчивость Полин, Лев Андреевич так бы и не сложил эти мелкие фрагменты мозаики в единую картину.

— Теперь ты понимаешь, что ты не такой!

Они подъехали к маленькой калитке, ведущей в парк. Он остановился и выключил мотор. Он молчал, крепко сжимая руль, и напряженно обдумывая сказанную Полин последнюю фразу.

— Зачем ты мучаешь себя, Лев? Если такой безумец, доведший свою любимую женщину до истощения и смерти, освобождается от человеческого суда, не тем более ли ты? Ты, который любил меня и заботился обо мне все годы нашей совместной жизни? И даже сейчас вот уже семь лет каждый вечер ты приезжаешь сюда и выводишь меня из небытия своей неистовой любовью!

— Лев! Прости себя! То, что произошло, было нелепой трагической случайностью: я просто поскользнулась на мокром полу в ванной комнате. И ты был рядом, и пытался мне помочь, и ты просил у меня прощения за несуществующую вину, ты рыдал от отчаяния, видя, что я умираю, а скорой всё нет. Ты помнишь, что я тебе тогда сказала? Я сказала, что люблю тебя и прощаю! Прости и ты себя, и начни жить снова! …И отпусти меня… Дай мне покой… Мертвым нужен покой… а живым нужно жить!

Паганини отзвучал, и вокруг воцарилась глубокая торжественная тишина. Но в его ушах звенела мелодия последних минут Первого концерта: трели и переливы скрипки, узоры стремительного и виртуозного смычка и триумфальные завершающие аккорды оркестра. Музыка восторга и вдохновения, пьянящая и возвышающая одновременно.

— Лев, ты меня слышишь?

— Да, дорогая, лучше, чем когда бы то ни было!

Она подняла свою руку с колен и легким плавным жестом провела ею над его головой, будто смахивая остатки только ей видимой печали с его души.

— Я благословляю тебя, Лев, на все четыре стороны! Обещай мне, что это наша с тобой последняя встреча! Бери свои цветы, проводи меня в последний путь, оплачь меня в последний раз и прощай!

Он оглянулся на место рядом с собой, но её уже здесь не было. Легкий флёр тюльпанов и незримое свечение хрустальных звуков скрипки Паганини — всё, что осталось ему от этих трёх восхитительных вечеров. Ушла его Полин, и вместе с ней ушла и боль, казавшаяся ему неизлечимой.

Он вышел из машины, с заднего сиденья собрал в охапку «Сумеречный бархат» и вошёл в маленькую калитку городского кладбища. Дорога до её могилы заняла меньше пяти минут. Темноту позднего майского вечера прорезал сквозь густые кроны берёз свет молодого месяца. Он положил к ногам памятника цветы, провёл пальцами по барельефу профиля Полин на стеле и выпрямился. Рыдание подступили к горлу, он закрыл лицо и рот руками, чтобы заглушить себя и заплакал – впервые за семь лет заплакал утешительными слезами.

— Прощай, Полин. Встретимся в вечности. Я знаю, дорогая, мы найдём друг друга, слушая Паганини.