Случайные и вечные мстители

Глава 1

Валерий Михайлович, уже лет десять отзывавшийся только на прозвище «Фарт», наверное, не смог бы припомнить, что он «Михайлович». С именем проще – до прошлого месяца имелась у него подруга, давно с ней выживали, вот она имя знала и иногда звала его «Валькой», а он всегда возмущался – мол, не Валентин, чтоб Валькой быть, а Валера. Фамилию свою из памяти извлечь, разумеется, и вовсе без вариантов, хоть с кличкой и созвучна – Фартуков. «Фарт» образовалось в свое время производным и от фамилии, и от выдающейся удачливости. Эта самая особая везучесть и послужила причиной нынешнего положения Фарта – бомж, ухитрившийся проживать, почти как Карлсон, на служебном этаже в очень престижном и охраняемом ТСЖ, полном весьма обеспеченных людей, в основном военных шишек. Отсутствие определенного места жительства тоже оказалось следствием частых подарков судьбы – с детства привыкший получать многое при минимуме затрат, Валера Фарт совсем не хотел напрягаться в жизни, а без труда могут жить только депутаты.

Как бы то ни было, но месяц назад, нюх на удачу в самое нужное время подсказал Вальке идиотскую даже для бомжа мысль – зарыться в мусорный бак, вывалиться из него в мусоровозную машину, и, тихонько просидев в ней аж три остановки для сбора отходов из очередных контейнеров, только на четвертой выскочить. В самое нужное время – водитель машины ушел на поиски дворника, как раз показывавшего дорогу аварийной бригаде электриков к трансформаторной подстанции, и в самом нужном месте – дворе нескольких элитных домов, жители которых отправляли в мусор такие вкусности и свежести…

По причине аварии с электричеством Фарту удалось проскочить в разблокированную дверь ближайшего подъезда мимо отключившихся камер и обустроиться на просторном, теплом и светлом чердаке. Спалось Валере на новом месте хорошо и много, а уж подобных лакомств да в таком количестве ему в жизни не доводилось вкушать. С покурить проблемы также отсутствовали – пусть и окурки, но находить их получалось достаточно, причем далеко не до самого фильтра дотянутых. С выпивкой только беда образовалась – все же Россия, недопитые бутылки редко выбрасывают.

Вчера, когда Фарту совсем стало невмоготу от вынужденного «сухого закона», судьба вновь продемонстрировала ему неслучайное происхождение прозвища. Кто и когда забыл во дворике возле скамейки два подарочных пакета, Валера не заметил – дремал после сытного обеда. А вот, обозревая с крыши двор во время первого после сиесты перекура, моментально наткнулся на них глазами. Яркие, праздничные, вытянутые пакеты с веревочными ручками. Аккурат в таких презентуют хороший алкоголь, почти никогда не приносящий похмелья.

Фарт до самой полуночи боролся с соблазном заполучить спиртное, непременно должное скрываться в этих, в ярком свете фонаря припорашиваемых медленным снежком, пакетах. Наконец, желание одурманиться, подбадриваемое надеждой не попасться припозднившимся жильцам и проскочить мимо камер наблюдения, пересилило страх лишиться сытной комфортабельной зимней квартиры. Почти в полночь, Валера, прихватив кирпич, чтобы подпереть входную дверь на время пробежки от подъезда к скамейке и обратно, направился на «дело».

Операция «Бухло», как окрестил ее про себя Фарт, удалась только наполовину – одну из бутылок он грохнул о ступеньки, убегая от заметившего его охранника. Был среди них один, чересчур бдительный и дотошный, один-единственный, совершавший обходы двора, несмотря на негнущееся колено. Фарт даже с некоторым уважением к этой дотошности поглядывал на его маячившую при патрулировании территории седую макушку. И хотя Валера не сомневался, что нынче дежурят другие, именно хромой окликнул его, уже входившего с добычей в подъезд. Ни тон, ни слова, угрозы, в общем-то не несли, но пришлось, от греха подальше, птицей взлетать по лестнице в свои апартаменты. Ноги подвели возле самого убежища – в итоге разбиты нос и один «флакон».

Выпивка очень быстро ударила в голову, но привычного умиротворения не принесло. Злость на охранника, лишившего его целого полулитра виски, возможности опохмелиться и провести еще день в самом полнейшем кайфе, не только не отпускала, но росла и росла.

***

Фарт любил встречать утро на противоположной двору стороне крыши, лицом к восходу и смотреть на солнце, на тротуар с редкими прохожими, на проезжую часть с проносящимися автомобилями. Похмельное утро не стало исключением. Жадно проглотив малую толику, оставшуюся после вчерашней роскоши, он с особой горечью пожалел о разбитой накануне бутылке. И ведь все из-за Хромого! Вместе с всасывающимся в кровь спиртным и жадно глотаемым сигаретным дымом в душе забурлила ненависть. Если бы сохранилось хотя бы на пару глотков больше, Валера бы точно побежал искать Хромого, чтобы избить его. А так – инстинкт самосохранения подсказывал затуманенному сознанию – и отомстить не отомстишь, да еще отметелят и выгонят тебя из этого рая.

Сергей, прихрамывая, вышел через калитку на тротуар. «Да может, еще и не догадаются!» - движимый лишь местью, потеряв способность хоть как-то рассуждать, Фарт метнул бутылку в ненавистную макушку. Следом пришло изумление от потери равновесия на обледеневшем рубероиде, полет, удар, сползание по капоту легковушки, встреча со стекленеющим удивленным взглядом Хромого, лежавшего на тротуаре. Следом подступила темнота, втянувшая в себя Фарта под визг шин, крики и скрежет металла об металл.

***

Лиза привязалась к папе только после его неожиданной смерти. Отец уверенно двигался по военной карьерной лестнице, а дома, естественно, бывал очень мало – откуда возьмется любовь, от генов что ли? Дочерние чувства пробудились у избалованного дитя от острого ощущения беззащитности перед жизнью, перед большим миром, навалившегося на них с матерью еще до похорон.

Как следовало из тысячу раз слышанный Лизой маминых причитаний, папу подставил ближайший друг, для которого отец внезапно оказался конкурентом на следующую генеральскую должность. «Но был донос, и был навет», а прокуратуре только дай повод человека взять в оборот – и, в итоге, очень перспективный молодой генерал, крепко выпив вследствие несправедливого отстранения от должности, забыл открыть заслонку в печи на даче и взамен очередной звезды на погоны получил лишний квадратный метр на кладбище.

Каких только эпитетов в адрес «Юрасика» не произносила обычно очень выдержанная и вежливая, не терпящая «соленых» выражений, мама. Фото, на которых присутствовал «ублюдочный мерзавец» Кузнецов, в течение недели после похорон превратились в кучку изрисованных, истыканных ножницами и изорванных клочков. Хвала электронной эре – с хранящихся в компьютере цифровых снимков, мать эпизодически делала новые отпечатки, и на них продолжала вымещать свою боль, ненависть и злость. По странной иронии судьбы наиболее подходящим папиным изображением для памятника оказалась именно то, где он в обнимку с Юрием Васильевичем улыбался в камеру. Лиза с утра так и распечатала их вместе, предполагая в обеденный перерыв сдать в бюро ритуальных услуг – скоро год, пора. Там сумеют профессионально обработать и оставить отца одного, без этого подонка.

Фотография двух обнимающихся мужчин, один из которых внезапно стал «смертельным» другом для второго, лежала над приборной панелью машины. У Лизы стремление уничтожить бумажное лицо отсутствовало, но попадись ей это самое лицо в живом виде – дорого бы заплатило за папу, за маму, за утраченные конные прогулки и занятия акварелью, за неполученное заграничное образование!

«О! Так вот же оно! Как по заказу!» - ненавистные рыбьи глаза и скошенный подбородок вдруг обнаружились буквально в десяти метрах, через перекресток. Только мятый какой-то, волосы всколочены, озирается перепугано…

Нога сама вдавила газ до упора. Перед внутренним взором мгновенно появились две картины – смятая любимая «Королла» и судья в мантии, сурово вещавшая «Признать виновной!». Тормоза не помогли – слишком поздно. Сминаемый изжеванной грязной генеральской формой и заиндевевшим столбом ярко-красный капот, надвигающийся руль, глухой удар лбом и хруст в шее, мгновенно сменившиеся тьмой и холодом.

***

В темени пульсировала боль. По лицу струился пот, дыхание давалось с трудом из-за немного передавленного горла и ощущения чего-то, надетого на голову. Открыть глаза получилось, но это ничего не дало – кругом царила темнота. Поднять руки не вышло – связаны что ли?! От паники запрыгало сердце, попытки пошевелиться лишь привели к пониманию – связаны не только руки, и, кажется, сидя.

- Очухался, - послышался чей-то голос и щелчок выключателя.

Посветлело, но зажмуриться не потребовалось – мир был серым и туманным.

- Что происходит?! Вы ответите за это! – хриплый визг звучал совсем не уверенно, даже самому не понравилось.

- Если поймают, отвечу. А ты точно ответишь. За все и за всех. Даже про кого я не знаю наверняка.

Короткие, очень веско произносимые фразы и глухое буханье голоса взвинтили сердце до запредельного ритма, в ушах и висках застучало.

- За кого? Кому? Кто Вы?

- Один из тех, кому ты жизнь перековеркал. И службу.

- Это какая-то ерунда…

- Ерунда у тебя между ног. И вместо совести. Заткнись, я дам тебе время поболтать. Даже поорать разрешу – все равно никто не услышит.

Короткое звяканье и лязганье множества металлических предметов. Приблизилось неясное темное пятно, серая пелена с глаз с шелестом пропала, а пятно скрылось за спиной. Где это? Лампа в патроне под низким потолком и стул напротив. Пылища.

- А я думаю, что это такое… а это мусорный пакет, - теперь вышло как-то угодливо.

- Да. Пакет для мусора – это как раз для тебя, - черное пятно вернулось в поле зрения мужчиной в черной дешевой униформе охранника с замотанной как у ниндзя головой. – Я тебя потом в такие же расфасую.

Страшный смысл сказанного доходил понемногу, поэтому из пересохшего горла выскочило:

- К-как это… р-расфасую?

- Очень просто. Чтобы удобней на помойку выносить по частям. Мусорные пакеты и помойка – это самое то для такой мрази как ты. Если собаки не побрезгуют, хотя бы какая польза от тебя выйдет. В итоге.

Абсолютно лишенный эмоций голос мужчины, усевшегося на стул и закурившего тонкую сигарету, столь просто обрисованная перспектива поубедительней любого гипноза или криков сложили в голове ясную мысль – именно так и будет. Рядом с пульсирующим теменем забился отчаянный крик «Не может быть! Это сон! Меня на мусорку!? Нет!», но из скованного ужасом горла не просочилось ни звука.

Быстрый повторный осмотр подвала, привел к улыбке, наверное, глупейшей – ни топора, ни ножа, значит, шутка! Тем временем, мужчина растоптал окурок и закурил новую сигарету.

- К сожалению, давно установлено – два раза убить невозможно. А я так долго ждал посчитаться с тобой! В общем, убивать тебя буду очень и очень медленно… а сначала я тебе расскажу, как ты будешь умирать с моей помощью. И рассказ выйдет очень подробным.

Как ни странно, немота резко пропала.

- В чем бы я ни был перед тобой виноват…

- Заткнись, мразь! – впервые в голосе проскочили эмоции. Однако, к палачу быстро вернулось самообладание. – Заткнись. У тебя будет время говорить. – Он достал еще одну сигарету, но, хмыкнув, убрал ее обратно, и продолжил. – Мы с тобой, Юрочка, все вспомним. В чем передо мной… В чем не передо мной… В чем перед всеми, которых ты растоптал, столкнул, оболгал и прочее, как говорится, и прочее. Все самые лучшие способы для восстановления памяти в нашем распоряжении. Я тебе и хрен на пятаки порублю, и ремней из спины нарежу, и иголок под ногти загоню, и ноздри вырву. Все это будет, даже не сомневайся. Язык – под конец под самый. На закуску, так сказать.

Мужчина, хохотнув, встал и вышел из поля зрения, зайдя за спину. Вновь послышалось позвякивание множества металлических предметов. Вернулся он с охапкой никелированных то ли ножниц, то ли пинцетов самых причудливых форм, и начал раскладывать их на сидении стула. В голосе его появилась странная, неуместная ласка:

- Все ради тебя, Юруня. Все ради тебя. Ты даже не представляешь, сколько труда и денег в это вгрохано. Это раритеты, Юрасик. От самых крутых кутюрье пыток – нацистов.

От абсолютно неуместной нежности в говоре пришло ясное и четкое понимание неотвратимости ужасного конца. Все тело охватила крупная дрожь.

- Знаешь, а я наверно, латентный садист, - сказал палач и вновь шагнул за спину, послышался шелест. – Честное слово, братуха, у меня встает в предвкушении того, как я тебя сейчас буду резать.

Вернувшийся мститель был уже не в черном. Поверх одежды наличествовал голубой дождевик, а на руках хирургические перчатки. Склонившись над стулом, он начал перебирать никель, не обращая внимания на явственный стук зубов.

- Я полгода никак не мог попасть в отряд, что твои дома охраняет. Почти отчаялся уже. А вчера смотрю в камеру – ёпте-нате! Юрий свет-Васильевич, собственной персоной! Ты переехал сюда что ли?

- К-к-к ж-женщине п-пришел, - может отвлечется на тему-то? Хотя какие ему женщины, если у него встает на скальпели!

Действительно, никакой реакции. Разложил поблескивавшее богатство, разогнулся и, потерев руки, сказал:

- Ну вот. Приступим, пожалуй. Раньше этим пытали партизан, а сейчас будут пытать пида…

- Да кто ты, наконец!?

Мучитель застыл на секунду, а потом, расхохотавшись, зловеще продекламировал:

- Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо!

Черная тряпка, укутывавшая голову, слетела в сторону… Как же сразу было не догадаться?! Это же…

- С-сергей… П-послушай… П-пожалуйста…

Мозг утратил контроль над телом. Слова хлынули потоком – бессвязные мольбы и просьбы вперемежку с бессмысленными завываниями. Текло отовсюду, откуда можно – слезы, сопли, моча. Очертания Сергея и стен расплылись, приобрели розовый, а потом и багровый оттенки, желтое пятно лампочки слилось с голубым облаком дождевика. Кончился воздух и краски резко поблекли, посерели, вскорости заменившись холодной мглой…

***

Сергей брезгливо морщился, держа на прицеле пистолета перекошенную грязную фигуру в генеральской форме. Запах распространяли мокрые брюки конвоируемого злейшего врага, пять лет жизни отдавшего на то, чтобы клеветой и ложью все забрать у него, у Сергея Семеновича.

- Значит, так. Повторяю, - сказал он, когда остановились у выхода из подъезда. – Я тебя простил, но в перерождение твоей натуры не верю. Если выкинешь номер – пристрелю. Сейчас из подъезда поворачиваем налево. Там арка, в ней калитка. Кнопка для выхода справа на стене. Выходишь из калитки, от нее наискосок направо и переходишь на светофоре дорогу. Не вздумай оглянуться. После светофора тебе налево. Там увидишь свой дом. Я уезжаю. Если тебя проняло на самом деле – разойдемся как в море корабли. Побежишь в милицию – вернусь и выполню все, что сегодня обрисовывал. Понял? П-шел!

Крайне замызганный на фоне утреннего свежего снега и инея, дрожащий генерал, без фуражки, семеня, послушно повернул налево и, сноровисто нажав открыв калитку, шмыгнул из двора. На светофоре ему горел красный цвет.

«Стоит и не оглядывается. Может, действительно, исправится? Рисковать не будем. Кузнецову верить – себя не уважать. Где тут моя ласточка? Только бы успеть из Москвы вырваться, если этот к ментам сразу лома…»

***

Посреди ничего, без Земли, без звезд, без Луны и без солнца парил ярчайший шар, размерами лишь немного превосходивший любую из четырех бесплотных серых человеческих фигур-теней. Взбесившимся электроном вокруг призраков и между ними метался сгусток черного тумана, выписывая хаотические, крайне замысловатые пируэты.

Призраки мерзли. Доходящие до них от сверкающего шара жаркие волны не перебивали царивший вокруг жуткий холод, но от любой их попытки приблизится к источнику тепла по шару пробегала череда цветов радуги, обдавая их нестерпимым жаром.

Пауза тянулась, но в Вечности никто торопиться не собирался. Наконец из шара и со всех сторон прозвучало:

- Вы обрекли себя на это сами. Я оставляю вас здесь, в стуже, и никогда не вернусь. Вы могли бы немного согреть друг друга, но подобного еще ни разу не произошло. Как только я ухожу – вы разлетаетесь в разные стороны. Вас я разделю сам – мне еще тут драк не хватало.

- Прости, Господи… - прозвучало нестройным хором.

- Поздно каяться.

- Но я же не успел, я же упал и умер!

- А я хотела затормозить, но машину занесло. Я же нечаянно!

- А я вообще невинно убиенный!

- А я его простил, как Ты учил!

- Ты нажала на тормоз, потому что пожалела свою машину, а не человека, да убоялась суда с наказанием, - женская бесплотная фигура, как подхваченная вихрем, закрутилась волчком и, взвизгнув, унеслась вверх.

- Ты, умирая, глядел в глаза тобой же убитому и радовался - не зря упал с крыши, - под средним призраком как будто люк раскрылся, и тот, успев лишь взмахнуть полупрозрачными руками, ухнул вниз.

- Ты радовался лишь поводу надолго упрятать простившего тебя в тюрьму и, вырвавшись на свободу, искал кому бы побыстрее сообщить о преступлении, - высокая и худая тень сжалась в ожидании, но ничего не последовало.

- Ты на словах простил, но в Ютуб ролик выложил с кающимся и плачущим врагом твоим, в непотребстве пребывающем, - между двумя оставшимися призраками сверкнула молния, отшвырнув их в разные стороны за пределы видимости.

Сгусток черного тумана закружился под несколько померкшим шаром и послышался не имеющий явного источника шелестящий шепот:

- Ты же сейчас их поморозишь тут немного, сотрешь им память и выпустишь их в новую реальность.

- Ты прав. Их снова тут набралось под шесть миллиардов. Пора создавать еще один мир.

- Они же снова будут там болеть и падать, страдать, голодать и бояться.

- Да.

- Ты же создал их по образу и подобию своему. Они же мстительны так же, как и ты. Ты им за это мстишь?

- Я? Мщу?

- Да. Ты всем мстишь. И мне тоже.

- И тебе мщу?

- Да. С самого сотворения мира еще ни одного мне не отдал.

- Если я тебе мщу, тогда почему в каждой новой вселенной находится место и для тебя?