Случай на стартовой

Глава 1

— А можно на автобусе покататься?

— Нельзя. Тебя потом мамка не найдёт.

Мальчишка засмеялся.

— Да ладно. Кружок-то можно проехать? Тут, возле домов.

— А смысл на шаманском автобусе вокруг домов кататься? — резонно спросила я. — Мой автобус нужен, чтобы в разные места попадать.

Мальчишка наморщил нос: вроде как согласился.

...Стояла ясная полудённая тишина. Глянцевые стёкла высоток отражали солнечный свет. Тёплое сияние наполняло зелёный двор между четырёх жилых башен. Одновременно густое и бесплотное, оно было как кислородный коктейль. Дышалось им весело и легко.

Так излучалась вовне невероятно могучая и надёжная защита стартовой.

На жести аналогов не подобрать: стены там — это только стены. Здесь... Не получалось посмотреть вверх. Выше десятого этажа всё начинало таять в золотисто-молочном свечении, очень ярком, но не слепящем, только застящем взгляд. Выше двенадцатого взгляд просто исчезал.

Во дворе была детская площадка, полупустая сейчас. Поскрипывали качели. Малыши возились в песочнице. Из-за угла показалась коляска — большая, под двойню. Молодая мама за ней засыпала на ходу.

Теоретически, стартовая площадка — опасный объект. Но контрольные периметры этих площадок отстраивали и калибровали такие руки, что окрестности стартовых превратились в самые благодатные места. Стартовые и сами это понимали. Здешняя — я видела уже отчётливо — намеренно собрала к себе столько детей и мам. Как птица под крылья.

...Отвязываться мальчишка не собирался. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, щурился на солнце, разглядывал мой автобус и украдкой — меня. Шмыгнул носом; нос был курносый и облезлый. Парень лет двенадцати, слишком взрослый, чтобы так попросту приставать к людям, он, похоже, изнывал со скуки и искал хоть какого-то развлечения. Я приехала по делу, меня должны были встретить, но добралась я раньше, чем рассчитывала, и заняться мне тоже было нечем. Почему бы не поболтать?

— Тебя как зовут?

— Егор, а вас?

— Сейчас никак. Тётя Ноунейм. Можно Ноу.

Слово обладает силой. Имя — вдвойне. Некоторые имена весят так много, что могут сбить настройки стартовой. Я не знаю, сколько весит моё, но лучше не проверять.

Егор нахмурился.

— Так и зовут — Ноунейм?

— Обычно меня зовут Извините-пожалуйста.

Он хлопнул глазами недоумённо, потом догадался и рассмеялся. Шутка окончательно прогнала смущение. Егор шагнул ближе и жадно спросил:

— А вы на стартовую приехали?

— Куда ж ещё.

— А как вы на неё автобус затащите?

Тут рассмеялась я.

— Никак. Я сама никуда не поеду. Меня для консультации вызвали.

— А для чего? Ну, кого консультировать?

...это секрет? Частично секрет. Я не знаю ни имён, ни целей — так нужно, чтобы не вмешаться случайно в тончайшие настройки стартовой, настолько же технические, насколько эмоциональные. Но кое-что можно и рассказать.

— Там самолёт стоит, — сказала я. — Маршрут новый, особо сложный. Как по нему пройти — никто не знает. Я тоже не знаю. Сейчас будем с пилотами договариваться.

У мальчишки загорелись глаза.

— О чём?

— Не о чём, а с кем. С маршрутом. Путь будет выбирать пилота, а я буду их обоих прояснять и направлять. Я умею. Поэтому и позвали.

— Круто!

— Ага. А ты чего здесь торчишь?

— Да меня мамка выгнала с сестрой гулять, — широко улыбаясь, Егор развёл руками. — Вон она, Ленка, — кивнул он, — в панаме, в песочнице копается. С Таськой, с подружкой. Они всё время вместе тусят.

Я присмотрелась. Девчушки лет четырёх угощали друг друга пирожками из песка. Одна была в панаме и белом комбинезоне, вторая в голубом платье с бантом на талии. Бант почти развязался, лента тянулась сзади, как хвостик.

— Егор, — сказала я. — А вы в курсе, что Таська, ну, мёртвая?

Егор посмотрел на меня ясными глазами и ответил:

— Ну и что?

Котха, мой водитель, вышел из автобуса, со вкусом потянулся и зевнул. Задрал голову, пытаясь разглядеть стартовую, — ничего не увидел, конечно. Мимо него пролетел какой-то детсадовец на древнем трёхколёсном велосипеде, Котха отшатнулся в наигранном испуге, крикнул вслед: "Осторожно!" Потом пригладил ладонями волосы и направился ко мне. Ему очень понравились двор и площадка. Это было написано на его большом широком лице. Обычно-то мы с ним оказываемся в местах не столь уютных и мирных: кого-то ищем, куда-то торопимся, а в автобус непременно пытаются влезть посторонние. Суета и нервы, нервы и суета.

Котха огромный и чуть-чуть смешной, как добрый медведь.

— Здесь-то какая разница? — рассудительно продолжал Егор. — У нас в секции тоже два пацана мёртвые.

Он подумал и прибавил, явно повторяя за кем-то взрослым:

— Все такие будем.

— В секцию ходишь? — добродушно прогудел Котха, воздвигнувшись над моим плечом. — А в какую?

— Айкидо, — ответил Егор со сдержанной гордостью.

— Молодец!

...Котха — тоже не вполне живой человек. Он вымышленный. Не как литературный персонаж. Он — выдуманный папа одной маленькой девочки. Так было нужно. Когда мать девочки поверила в него так же крепко, как дочка, Котха появился тут. Я искала надёжного водителя, которому можно доверить автобус на те часы, когда я не здесь — не там — нигде. До встречи с Котхой никто не задерживался надолго. Одни нарушали правила, другие впускали пассажиров, третьи просто пугались — когда автобус в пути, можно увидеть разное.

— Это Егор, — сказала я, — а это — Котха. Он водит автобус.

— Вы не сами его водите? — мальчишка вытаращил глаза.

— Да, все удивляются. Я, как это называется, — штурман. Я не вожу, только договариваюсь с дорогой.

— Егорушка, а на каком доме у вас стартовая? — полюбопытствовал Котха.

— А вы не видите?

— Смеёшься?

Егор засмеялся.

— Ну типа того. Вон! — он протянул руку к одной из башен. — Я сам там не был, туда так просто не пускают, но кто приезжает — все там поднимаются.

— А хранитель-то где? — это Котха уже мне. — Мы, конечно, сильно заранее, но, может, сходить позвать его?

Хранитель? Стартовая сама кого хочешь сохранит и сбережёт — посмотри по сторонам и увидишь. Тот, кого она выбрала в спутники — просто служитель или дежурный. А те, кто сделал её такой... Хотелось бы мне когда-нибудь встретить одного из них. Даже не поговорить — издали полюбоваться.

Я вздохнула.

— Да вот он идёт, — сказала я, — лёгок на помине.

Дежурным оказался грузный старик, седой и лысоватый. Чуть прихрамывая, он бежал к нам от башни, указанной Егором.

— Извините-пожалуйста! — закричал он издалека и Егор захихикал.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, а мы вас ждём! — пыхтя, он всплеснул руками. — Лётчики заранее приехали, самолёт осмотрели, сидим, значит, думаем уже пойти спуститься чаю попить! А вы уже тут!

Я зашагала навстречу. "Ну и ну!" — сказал позади Котха. Он двинулся было следом, но вспомнил, что его дело сейчас — только дожидаться меня внизу, и остановился.

— Котха, — сказала я, — может, тебе чаю попить?

— Может, попозже. Если задержишься. А так-то я тут посижу. В автобусе или вон, на лавочке. Хорошее тут место.

— Извините-пожалуйста! — весело сказал Егор мне вслед, — удачи там!

Я помахала ему рукой и ускорила шаг.

Жилых этажей в башне насчитывалось десять. В лифте над десятью кнопками светился многоцветный, эмалевый полукруглый витражик. Дежурный набрал на кнопках код, которого я не запомнила, а потом, поднявшись на цыпочки, приложил к витражу ладонь. Лифт двинулся с места.

— Хитрое устройство, — я улыбнулась и дежурный отозвался:

— Да это она шутит так. Каждый раз новый код придумывает.

Значит, эта стартовая ещё и шутница.

Дивное диво. В природе, изначально, здесь находилась только удобная отправная точка, что-то вроде месторождения путей. Её нашли и зафиксировали, уточнили основные направления, а потом спроектировали и воплотили защиту. Эта защита не могла быть статичной — неподвижная ограда парализовала бы работу стартовой. Её построили из самого нежного и податливого материала, и в то же время самого надёжного, какой существует — здесь.

...Здесь.

Где — "здесь"?

Будь мы на жести, это место, пожалуй, назвали бы "той стороной", "изнанкой" или "тонким планом". Но когда мы здесь, жесть отнюдь не выглядит более истинной, плотной и настоящей. Напротив. Отсюда жесть — нечто вроде нароста, ненужного и неприятного, как бородавка. Жесть кажется огромной за счёт единства и единственности пространства, но люди там всё равно пытаются собраться поближе и повторить своё здешнее Место, каким его помнят. Порой кладут на это всю жизнь.

У нашего "здесь" другая природа. Это очень просто почувствовать и очень сложно объяснить. Как будто мысль и вещество — разные агрегатные состояния одной сущности. Как будто воля материальна в прямом смысле — ею можно влиять на вещи. Кто-то говорит "раз там — жесть, здесь — пластилин".

Здесь — это совокупность Мест. У каждого Места — своя… нет, не атмосфера — у атмосферы нет мнения. У каждого Места своя эмоциональная личность и представления о том, что правильно и неправильно. Места невелики, но их очень много. Некоторые из них похожи и лепятся друг к другу так тесно, что между ними можно ходить пешком. Другие разделены дальними дорогами. Кое-где способен проехать только специальный транспорт вроде моего автобуса. А изредка путь не осилить колёсам — нужны крылья.

Лифт привёз нас на чердак, пустой и тесный. С него вела наверх короткая лестница.

Стартовую площадку заливал свет. Здесь он казался гуще, чем внизу. "Горизонт таяния" приблизился. Высокие, выложенные белым кафелем порожки по краям стартовой и металлические перила над ними теряли вещественность и начинали растворяться, стоило отвести от них взгляд.

Посреди площадки стоял учебный ЯК с распахнутыми дверями. Он казался потрёпанным, даже облезлым — с пятнышками ржавчины на стыках обшивки и не очень чистыми стёклами.

Удивительно реальный. Мой автобус более условный, он не выцветает и не ржавеет. Надеюсь, ЯКу не потребуется длинная, как на жести, взлётная полоса — места не хватит. Впрочем, это дело пилотов.

— Будете осматривать? — спросил один из лётчиков.

— Нет. — Я отступила от самолёта. — Это ваш инструмент.

Лётчиков было двое, парень и девушка. Они стояли у фюзеляжа, рядом, точно в строю, сосредоточенные и напряжённые.

И вот они-то, лётчики, выглядели нереальными. Похожие, как брат и сестра, красивые тревожной, непривычной плакатной красотой. Они были такими изначально или стали такими, потому что так нужно? Никогда не знаешь.

Улетит только один из них — тот, кого выберет путь. Это всё, что мне полагалось знать.

Никаких зловещих тайн — всего лишь условия для работы. Ситуация не предполагает консультантов. Нужен проводник, штурман, но найти штурмана для такого пути слишком сложно, а лётчики торопились. Пришлось идти на компромисс. Я могу кое-что сделать — меня просто не должно быть. Звучит внушительно, но добиться этого довольно просто: сейчас у меня нет имени и нет мнения.

Лётчики постарались одеться одинаково и безлико — синие джинсы, серые футболки, белые кроссовки.

— На одежде ярлыков нет? — уточнила я. — Надписей?

— Мы проверяли! Надписей нет, ярлыки срезали.

— На джинсах сзади внутри точно нет?

Тут всех одолела паранойя, из-за чего произошла неловкая и комичная сцена: лётчики проверяли друг у друга изнанку джинсов. Что ж, зато не зря: нашли один забытый ярлык, совсем мелкий и забившийся в шов, с цифрами размера.

От цифр вреда обычно почти нет, но лучше не проверять.

Подошёл дежурный, забрал крохотную бумажку и с удовлетворённым видом сжёг в пепельнице. Вернулся назад, на свой пост: он ждал и наблюдал с верхней ступеньки лестницы и таким образом формально отсутствовал на стартовой.

— На обуви? — продолжала занудствовать я.

— Точно нет. Специально отмывали, снаружи и внутри, и размер срезали, — с некоторым облегчением отчитались лётчики.

— Хорошо. Теперь инструктаж. Слушайте меня и делайте то, что я скажу. Намного важнее: того, что я не скажу — не делайте. Два самых главных запрета, внимание: имён и названий не произносить и не ругаться. Если на стартовой площадке будет произнесено хотя бы одно, любое имя или название — стоимость моей работы возрастает вдвое, а сложность — вчетверо. Если кто-то начнёт ругаться, вы платите неустойку и мы прекращаем работать немедленно, не потому, что я такая злая, а потому что сделать что-то станет физически невозможно. Понятно?

— Да.

Лётчики стояли рядом, не касаясь друг друга, прямые и строгие. Я видела это и одновременно чувствовала, что они протянули друг к другу руки и сплели пальцы.

— Иногда запрет ругаться понимают как запрет ругаться матом. Не так. Ругаться нельзя вообще. Даже детскими словами. Если будет очень трудно сдержать эмоции, можно пойти туда, — я показала в сторону лестницы, — и ударить кулаком по ступеньке. Это важно: именно по бетонной ступеньке, а не по покрытию стартовой. Ясно?

— Да, — повторили лётчики в один голос. Девушка беспокойно прибавила: — Уже немного неуютно.

— А почему не по покрытию? — спросил парень и, смутившись, уточнил: — Я к тому, что стоять на нём безопасно?

— Стартовая обидится, если вы её пинать будете. Она ни в чём не виновата.

Дежурный хотел было что-то сказать, открыл рот и вытянул шею, но передумал и только долго кивал.

— Как к вам обращаться? — спросил парень. — Безымянная? Ноунейм? Шаманка, проводница?

— Обычно ко мне обращаются Извините-пожалуйста.

Никто не улыбнулся.

Я помедлила.

Нужно проверить перед тем, как начинать. Я взяла двоих за руки и повела за собой к выходу с площадки. Они подчинились спокойно, не задавая вопросов. Хорошо. Дежурный понаблюдал за нами и на всякий случай спустился ещё на ступеньку. Я оставила лётчиков и пошла к краю площадки сама: мне вдруг захотелось посмотреть вниз. В такие минуты следует повиноваться внезапным желаниям.

Край стартовой прыгнул мне навстречу. Только что до него было метров двадцать — и вот я уже стою у самых перил. "Горизонт таяния" сделался пугающе близким; казалось, вытяни руку — и пальцы станут прозрачными.

Слышу ли я тебя, путь? Нет "я". Эхо тишины. Пылинка в луче.

Нужно ли развернуть самолёт? Нет, он стоит верно либо это не имеет значения...

Есть ли серьёзные помехи — на что стартовая может пожаловаться уже сейчас? Нет, тишина, тишина... Огромное пустое пространство. Стартовая намного больше, чем вещественная площадка на крыше дома, она вбирает в себя всё это место от земли до неба, от горизонта до горизонта. Крылатая машина на ней — пылинка в луче, эхо тишины, там и здесь, здесь и везде. Она уже часть пути.

Хорошо.

Кого ты возьмёшь с собой, путь, выбери. Его или её?

Волнующееся море облаков. Неопределённость.

Что ж, с этим можно работать.

Я отвернулась от края. И едва отвернулась, осознала вдруг, что вниз я так и не посмотрела. Не потому, что забыла, а потому что не было никакого "вниз".

Защита стартовой — не чары. "Чар", как их воображают себе на жести, не существует.

Я помню, на жести ставят эксперименты, останавливая свет в особой среде. Что-то подобное проделали создатели стартовой, только задерживали не свет. Самые могучие силы здесь — воля и чувство. Но как и на жести, они мимолётны, рождаются в порыве и неотделимы от их носителей... почти неотделимы. Как родилась идея? Как отыскали путь для её воплощения? Насколько глубокая мудрость, какая высокая наука стоят за этой технологией?

Я не знаю.

Защита стартовых сплетена из множества элементов. В ней есть стойкость часового, азарт спортсмена, отвага ребёнка, заслоняющего мать. Есть восторг научного открытия и чуткость влюблённого, сосредоточенное внимание врача, упоение искусством и созерцательная безмятежность. Есть много иных эмоций и движений воли. Но больше всего в ней того, что называется состоянием потока — отрешённой ясности, наполненной творческой силой. Кажется, именно поток стал той средой, в которой задержали эти энергии.

...Лётчики смотрели на меня, ожидая.

Я подошла к ним, встала шагах в пяти и коротко кивнула: начинаем.

— Назовите цель пути.

Об этом договаривались заранее, слова подбирали в спокойной обстановке. Парень уверенно отчеканил:

—Я иду наверх, чтобы меня услышали.

Девушка повторила за ним.

— Назовите цель пути.

В этот раз первой ответила лётчица.

— Я несу волю и слово тех, кто стоит за мной.

— Назовите цель пути.

— Цель пути мне ясна.

До сих пор покрытие стартовой чуть-чуть пружинило под ногами. Теперь оно стало совершенно твёрдым. Значит, с целями прошло успешно. Но это только первый шаг. Я посмотрела на самолёт, сощурилась. Нельзя понять, можно только почувствовать: что надо сделать сейчас, чтобы посадить в самолёт человека — правильно посадить?

...Как мы сюда попадаем? Лично я — во сне. Кому-то необязательно засыпать, достаточно замкнуться в себе и начать грезить. Некоторые прямо из метро вываливаются, во время долгих поездок. Есть мистики, которые способны наяву слышать наши голоса и говорить с нами, но не могут перейти полностью и обрести здесь тело.

Ответы, которые я воспринимаю, похожи на сон во сне. Как будто некая часть внутри меня действительно спит и видит образы — неясные и бессвязные. Иногда в них есть движение, иногда это только картинки. Чего в них точно нет, так это разъяснений и чётких инструкций. В сущности, моя работа заключается в том, чтобы толковать образы.

Видеть образы — моя природа.

Сейчас я увидела, сзади и чуть слева, как лётчик идёт к самолёту, идёт издалека, насколько это возможно на площадке, твёрдым шагом с акцентом на левую ногу, солнечные лучи падают на него справа, под углом сорок пять градусов — числа не обязаны быть точными, но половину прямого угла можно определить и во сне. Сама картинка возникла на долю секунды и была едва уловимой, но ловить их и раскладывать на детали я умею отлично — поэтому я здесь.

Теперь всё это нужно воплотить.

Не сработало.

Честно говоря, я бы очень удивилась, если бы нам удалось попасть в цель с первого раза. Путь сложный, я не знакома с этой стартовой, да и самолёты — не мой профиль. По моим прикидкам, первый час уйдёт на нашу общую сонастройку. Всегда есть место невероятной удаче; но полагаться на неё не стоит. Я заранее предупредила, что отправка займёт не меньше двух часов, и будет множество неудачных попыток. Так что никто не расстроился и не удивился.

Считать ли здешние Места живыми — вечный вопрос, не имеющий ответа. У них есть эмоции и характеры, но и то, и другое — лишь отпечатки, отражения множества жителей Мест. Корабль без якоря, яйцо без желтка. Каждое мгновение что-то обновляется. Для жителей это не важно — важен общий спектр, который остаётся неизменным. Но нам-то нужно поймать бегучую искру, единственный мимолётный луч...

Следующий образ. Покажи новое окно, стартовая.

Образ не подходил целиком. Путь уже принял машину, и путь знал, что ведёт очень высоко, так высоко, как летали немногие. Картинка показала мне самолёт, стоящий на хвосте. Реализовать такое мы не могли.

Ещё.

Я закрыла глаза. Я чувствовала, как движется стартовая — всем своим колоссальным телом. Твердь вибрировала, ходила ходуном, снизу вверх и снова — снизу вверх, словно пыталась подбросить нас к небу. Стартовая помогала как умела. Но её что-то сковывало. И что-то сковывало меня. Я отчётливо воспринимала место отбытия, но не могла сосредоточиться на дороге. Пусть это не моя дорога, пусть я не поведу ЯК, но я и автобус не вожу — и это тоже причина, по которой обратились ко мне... Хорошо, возьмусь за привычное дело.

Я представила, как указываю дорогу Котхе.

...Я никогда не прошу Котху закрывать глаза. Мне это даже в голову не приходило — зачем? Но третья картинка показала мне именно это — как я веду пилота к кабине вслепую, за руку.

Что ж, попробуем так.

Снова не вышло.

Не вышло и с пятого, и с пятнадцатого раза. Не вышло на второй и на третий час. Пилоты начали нервничать, дежурный тоже. Он скоро устал стоять и сел на ступеньки, потом перебрался ниже и привалился плечом к стене. Я слышала его, как эхо: вначале его изводило любопытство, потом навалилась усталость, он хотел спать, но болела хромая нога и не давала. Может, попросить его пойти домой?

Я не имела права раздражаться и сомневаться, но что-то шло не так.

Дело в пилотах? Они волнуются, словно дорога каждая минута. Тревога и бесплодные усилия просто высасывают из них жизнь. Они выглядят измотанными, за три часа они успели осунуться и побледнеть.

Дело во мне? Я отсмотрела уже десятки образов. С каждой новой картиной я всё глубже погружаюсь в видения, мои чувства обостряются, ещё немного — и я начну читать мысли, а этого допустить нельзя. Если я случайно узнаю имена и цели лётчиков — всё пойдёт прахом.

Дело в дежурном? В стартовой?..

Берём паузу.

— Брейк! — сказала я.

Лётчики оглянулись на меня диковато. Я прошла к дремлющему дежурному и тронула его за плечо.

— Простите, что беспокою. Можно у вас всё-таки чаю чайник попросить?

— А... — старик разлепил веки и заморгал, щурясь. — Так и не улетели? — наивно со сна произнёс он.

Затылком я почувствовала, как парень-лётчик скрипнул зубами.

— Пока не получилось, — ответила я спокойно. — Скоро продолжим. Нужно выдохнуть и чуть-чуть отвлечься. Вот я и вспомнила: вы вроде чай предлагали?

— А, да, да... — кряхтя, он поднялся и похромал по лестнице вниз, нога у него затекла и его шатало, — сейчас вскипячу и притараню вам, что ж я сам-то не подумал, заснул тут, соня старый...

Он скрылся и установилась тяжёлая холодная тишина. В ней было что-то подводное.

Солнце заметно сдвинулось к горизонту.

— Чай пить будем? — ледяным тоном осведомилась девушка.

— Нужно отвлечься, чтобы начать заново, — повторила я. — Перезагрузиться. Постарайтесь расслабиться хоть на минуту. Можно сесть. Тут, на ступеньках, удобнее.

Парень молча подчинился. Спустился на лестницу, сел. Облокотился о колени, ссутулился, опустил голову. Девушка не двинулась с места.

— Мы вообще полетим куда-нибудь сегодня?! — процедила она.

— Осторожнее со словами. Путь возьмёт только одного из вас.

— Когда?

— Раньше или позже. Подышите. Тревога очень тяжёлая, мешает летать. Злость — ещё тяжелее.

Она выдохнула сквозь зубы.

— Тревога? — повторила она очень ровно и тихо. — Злость?.. Вы хоть понимаете, что сейчас...

— Нет! — ругаться было нельзя, поэтому я только сделала страшные глаза. — У меня нет имени и нет мнения. Я ничего не знаю, не понимаю, не учитываю. Я по возможности не существую.

— И вам всё равно?

— У меня. Нет. Мнения. — Я вздохнула и прибавила единственное, чем могла поддержать её, не навредив делу: — Мнение есть или будет у тех, кого вы встретите наверху. Они не механизмы. Они живые.

Помогло. Она вернулась мыслями к цели и почти успокоилась. Немного помедлив, подошла к собрату, села рядом и они обнялись — как брат с сестрой.

Сочувствовать мне тоже было нельзя.

Наконец появился дежурный — с чайником и с новой идеей.

— Вы извините, — сказал он и с трудом наклонился, ставя чайник и чашки на пол. — Я вот что подумал, извините, что только сейчас говорю, надо было раньше, конечно, а я вот уснул тут...

— Что?

— Может, стартовую-то нам на все направления открыть?

У меня дрогнули колени.

— Что?! Она не открыта? Вы...

Я проглотила упрёк и замолчала. Моя ошибка и моя ответственность: я заметила скованность стартовой намного раньше, но дежурного о ней не спросила.

— Она мощная очень, — сказал дежурный мягко. — Работает на все направления. Открыта обычно наверх и по сторонам. А вниз не открыта.

А ведь стартовая сама позвала меня к краю и показала, что "вниз" у неё нет!.. А я не обратила внимания. Даже не задумалась, что это может значить. Настолько яркая, потрясающая деталь прошла полностью мимо меня.

Катастрофический непрофессионализм.

Дышать в итоге пришлось мне. Что ж, зато из видений выбило на раз. Я прикусила губу, размышляя. Значит, вниз? Путь со всей определённостью лежит — летит — наверх. Как нас может ограничивать то, что для нас закрыты ненужные нам двери?

Лётчик поднял голову. Следующую мою мысль он произнёс вслух:

— Так, как есть сейчас — мы перепробовали всё, без результата. Дальше нужно что-то менять.

Лётчица встала, спустилась по лестнице подальше и стукнула кулаком по ступеньке.

— Столько времени потеряли! — прошипела она. Потом выпрямилась и глубоко вдохнула.

Трое смотрели на меня и ждали.

— Открывайте, — сказала я. — Открывайте, пожалуйста.

Солнце дрогнуло в глазах и растеклось полукругом, словно огибало землю по орбите и слегка размазывалось по ней.

Странно: я увидела изменения сразу, но они были не внизу, а в небе. Амплитуда несуществующих, лишь мыслимых и чувствуемых движений стартовой осталась прежней. Снизу вверх и опять — снизу вверх, к небу, которое становилось полупрозрачным, и за ним открывалось другое небо, выше и беспредельней.

Мелькнула догадка: неспроста лётчики показались мне вначале такими — чуть-чуть нарочитыми, будто нарисованными. Сюда отправили тех, у кого и в самом деле были шансы.

Шансы. У кого больше? Путь, определись наконец...

Пусть выберут сами? Теперь я чётче ощутила себя помехой — моего мнения успело накопиться многовато. Я шагнула в сторону и скомандовала:

— В самолёт!

Не задумываясь, парень направился к ЯКу... И почти получилось, почти! Он уже ногу заносил, когда его затронуло сомнение и он оглянулся на девушку — вдруг обращались к ней?.. Меня как по носу щёлкнули: попытка сорвалась.

Ничего. Мы уже намного ближе. Считанные минуты уйдут на новую сонастройку — и всё получится.

Дай мне образ, стартовая.

На следующей попытке девушка сумела даже сесть за штурвал. Дальше не продвинулась — сама застыла в неудобной позе, протянувшись закрыть дверцу, и жалобно выговорила, что у неё вдруг сильно замёрзли руки и это, наверное, плохо.

— Мы близки и у нас получится, — сказала я. — Теперь вам мешает спешка, жажда отправиться поскорее. Попробуйте мысленно отложить вылет — ненадолго, на полчаса.

Пилоты кивнули одинаковым движением. Я видела, что они верят.

Я снова пошла к краю площадки.

Над полукружием солнца молчали сияющие небеса — невероятно далёкие, невообразимо чужие. Казалось, долететь туда на стареньком ЯКе так же невозможно, как улететь на нём в космос.

Нет. Это моё собственное восприятие: это мне туда не добраться. Но мне и не нужно. Я только договорюсь с солнцем и отправлю к нему... Я посмотрела в глубокий неслепящий свет и вдруг различила за ним образ — ещё дальше и выше неба: бело-голубые горы, бело-золотые ярусные башни и иное сверкающее Солнце над ними, не полукругом, диском... Я моргнула и видение исчезло.

Я поняла, что делать.

Выкрутив голову набок, чтобы не видеть, я схватила в охапку лётчицу и силой потащила её к самолёту. Она всё сделала правильно — не упиралась и не задавала вопросов. Не глядя, я засунула её в кабину, захлопнула дверь и повернулась к самолёту спиной. Быстро отошла в сторону. Можно будет смотреть, когда он поднимется... Я услышала, как загудели моторы.

Пусть стартовая просторна, она намного короче, чем потребовалось бы для взлёта на жести. Но мы не на жести. ЯКу хватило десятка метров, чтобы шасси оторвались от покрытия. Не просто оторвались: я ощутила, как стартовая толкнула их вверх.

Самолёт уходил в свет. Сияние высокого неба не слепило, но лётчик всё равно прикрыл глаза ладонью, глядя вслед подруге. По его лицу ничего нельзя было прочитать — тревожится ли он? Сожалеет ли, что путь взял не его? Уверен ли, что соратница добьётся успеха?

Мы долго молчали.

Потом дежурный выбрался на площадку с лестницы и, почти не хромая, подошёл к нам.

— Улетела? — восхищённо сказал он.

Тёплый текучий свет обнял его фигуру. Я почувствовала новое движение стартовой, теперь — обращённое к её другу: она ласкалась к старику дежурному. Тот бездумно протянул руку в сторону, провёл ладонью, точно гладил собаку.

— Да, — сказал лётчик и вздохнул: — Улетела. Спасибо. Я... сейчас, ваша опла... благодарность.

Я улыбнулась.

— Оплата. Я сделала свою работу.

— Раз уж так, — весело предложил дежурный, — давайте всё-таки попьём чаю.

Чаёвничали без лишних слов, беседа не клеилась: все просто устали и очень хотели пить. Сухое печенье в розовой пластмассовой вазочке осталось нетронутым. Маленькая кухня в квартире дежурного на последнем этаже была похожа на все бесчисленные маленькие кухни.

Лётчик смотрел в чашку. Лицо его потемнело и стало печальным. Он долго не решался задать вопрос, но всё же проговорил:

—Извините-пожалуйста... Вы там, на площадке, сказали, что они — не механизмы, они живые...

— Да.

Он едва заметно задержал дыхание.

— Вы с ними встречались?

— Да.

Лётчик внимательно посмотрел на меня и не стал расспрашивать.

Когда мы спустились, он коротко попрощался и заспешил по улице. Свернул за угол и сразу исчез — покинул это Место, отправившись куда-то ещё. Вечерело. Через двор пролегли глубокие тени башен. Дежурный пожелал мне всего доброго и пошёл домой. Его клонило в сон.

Я вышла во двор, оглядываясь — искала Котху.

...Теперь тут было людно и шумно. Больше десятка женщин собрались на детской площадке и говорили наперебой. Дети жались к ним. Котха тоже был там. На голову выше самой высокой из мам, вдвое шире любой из них, он размахивал огромными руками и был похож на гигантскую сову, оберегающую совят.

Повеяло тревогой. Я ощутила это с запозданием — я устала, а темнее и холодней во дворе стало по естественным причинам. С усилием я сосредоточилась. Чувства прояснились, а взгляд — наоборот: перед глазами повисла туманная линза. Всё стало неуверенным, ненадёжным. Контрольный периметр больше не излучал покой.

Котха увидел меня и закричал:

— Пришла! Пришла! Вернулась!

Женщины разом обернулись ко мне: множество одинаково испуганных лиц. Я заторопилась навстречу.

— Что случилось?

— Беда случилась, Извините-пожалуйста!

— Давайте быстрее!

— Да никто толком и не понял ничего... — простонал Котха. — Детей утащили! Егора и Ленку с Таськой!

Я остановилась. Сердце ёкнуло в горле, ноги вросли в землю. Мы открыли стартовую на все направления.

Мы открыли её вниз.

Но ведь это не значило, что мы сняли с неё защиту! Даже если бы захотели, не смогли бы. Периметр неотменяем и несокрушим. Это известно и дежурному, и самой стартовой площадке. Она не просто безопасна, она — укрытие, берегиня, схрон. Только поэтому четыре её башни — не просто башни, а жилые дома, поэтому здесь столько семей с детьми. И дежурный никогда не предложил бы подвергнуть их опасности...

Может, это ошибка? Недоразумение? Егор скучал, он убрёл куда-то и скоро вернётся? А девочки из любопытства побежали за ним? Даже Место может запутаться, если несколько его жителей ошибаются одинаково.

...Только стартовая площадка — не просто Место. И она плывёт в глазах, утрачивая чёткость и цвет.

Кто? И как? Что за сила могла проникнуть сюда и причинить зло?

— Как утащили? — поторопила я. — Кто-нибудь видел, что произошло?

— Я видел! — это Котха. — Издалека. Я в автобусе сидел, из него смотрел.

— И я, — пролепетала мама двойни, худенькая и юная. — Я на скамейке сидела, рядом... Только я спала почти, не соображала ничего, сквозь сон слышала...

—Расскажите, пожалуйста, всё, что вы слышали. Всё, что запомнили.

Всё время, пока она говорила, она судорожно держалась за ручку своей коляски. Младенцы в ней спали безмятежно, словно шум вокруг только убаюкивал их.

...Тех, пришлых она видела пятерых или шестерых. Вроде бы больше, но остальные толькоказались: как тени и будто не полностью. Проявленные немного напомнили ей Котху — большие, высокие, сильные, они тоже совсем не выглядели опасными. Выглядели растерянными, оглядывались по сторонам и шли с опаской.

Они были в военной форме.

— В форме? В какой форме?

— В камуфляже, — сказала мама, — а больше-то я и не разбираюсь.

Она подумала, что им, наверное, нужна помощь, но она качала коляску и спала наяву. Один из пришлых окликнул Егора, тот подошёл. Несколько минут они разговаривали, как будто о чём-то просили мальчика. Наконец Егор кивнул и пошёл вместе с ними. Никто ещё не думал о плохом. Казалось, люди просто заблудились и спрашивали дорогу. Но Лена, сестра, увидела, что брат куда-то собрался, бросила свои формочки и побежала к нему, а Тася увязалась следом. И те солдаты, что шли последними, схватили девочек и скрылись с ними.

Котха выскочил из автобуса, кинулся на выручку и не успел. Они исчезли. Он оббегал всё Место несколько раз, поднял шум. Собрались женщины, искали и звали, выходили в соседние Места, куда могли добраться пешком. Не нашли ни детей, ни пришлых. Следов не было. Перепуганные, они стали просить Котху отправиться искать пропавших на автобусе, но без меня он никуда поехать не мог. Пытаясь успокоить, Котха убедил их, что я могу помочь, и даже если не могу сама, то знаю, что делать.

Они ждали меня.

— Где мама Егора и Лены? — спросила я.

— Из магазина вернулась, узнала и от шока выпала. Сейчас не здесь. А мама Таси ещё на работе.

"Выпала" — значит, проснулась. Это сновидцы. Сейчас на жести какая-то женщина силится прийти в себя после тяжёлого одуряющего сна, которого не помнит, а Егор и Лена спокойно и крепко спят. Если им пора вставать, она не сразу сможет их разбудить. Тела на жести вряд ли погибнут, это случается редко. Позже они проснутся. Но в телах будет другое. Если дойдут до врачей, поставят шизофрению...

Но Тася? У неё же нет тела на жести, почему забрали её?!

Котха схватил меня за плечи, тряхнул.

— Что делать будем, Извините-пожалуйста?

Выдуманный папа не может бросить детей.

Всё это моя ответственность. Предложил дежурный, лётчик поддержал его, но решение приняла я. А потом я отправилась пить с ними чай и не уточнила, закрыта ли стартовая, как положено. Дежурный должен был проверить. Обязан был. Но он старый человек, он отвлёкся и упустил, а я не напомнила.

Котха верит в меня. Он поспешил, конечно, обещать мою помощь, но кое-что я и правда могу.

К сути.

— В какую сторону они ушли?

Несколько рук поднялись в одном направлении.

— Не ходите за мной, — предупредила я. — Кто-нибудь, поднимитесь к дежурному. Он, наверно, уснул, поэтому звоните ему, пока не проснётся. Убедитесь, что он закрыл стартовую на нижние направления.

Одна из мам крепко схватила за руку сына лет семи и убежала вместе с ним.

Я вышла на дорогу у выхода с площадки. Автобус стоял слева. Спиной я чувствовала холодную тень башни. Это было почти неприятно — и очень уместно сейчас. Я крепко зажмурилась, потёрла глаза, поморгала.

Хотя по сути я присматриваюсь, но всякий раз кажется, что принюхиваюсь.

Я искала следы. Следы скажут обо всём.

Нашла почти сразу. Невидимые обычному взгляду, давно высохшие, для меня они всё ещё были влажными — и грязными, словно целые комья грязи налипли на обувь и отваливались с неё при шаге. Я всмотрелась в комья. Глина и тина, ряска. Ржавые травинки, солома с кочек.

Болота.

Эти болота настолько же реальные, насколько метафорические. Огромные пространства, которые в глубь больше, чем в ширину. На болотах я бывала и знаю, кто живёт у поверхности. Точней, обитает: это не совсем жизнь. Автобусу там не пройти, но на край трясины мне доводилось приводить. Иногда кому-то необходимо попасть и туда.

Поверхность болота — это слипшиеся, недооформленные Места, которым не хватило сил сбыться.

Чтобы возникло Место, нужно только одно: желание его обустроить. Кажется, это просто и доступно любому, всякий хочет иметь свой собственный, безопасный и уютный дом. На самом деле — нет. Взять хотя бы меня: я живу в автобусе. Я одна. Котха не в счёт, он наёмный работник. Но я — случай отдельный, я проводница и в каком-то смысле часть дороги. Порой созидательного желания просто не хватает. Причин тому много, все они печальны. Обитатели приболотья безрадостны и от безнадёжности злы.

Я легко поверю в то, что болотник может хотеть плохого. Они часто грызут друг друга. При случае болотник затащит к себе кого-то ещё, чтобы сидеть в болоте вместе. Им легче, когда их много и есть кого грызть. Но желания болотников слабы, и оттого они почти безопасны; верней, опасны только для тех, кто ещё слабее и оказался совсем рядом.

Глубже — хуже.

Что происходит в глубине и кто может прийти оттуда, я не знаю.

И всё-таки... Даже открытая стартовая — хорошо защищённое место. Контрольный периметр может впустить путника, особенно если тот прибыл по делу. Но он почувствует намерение и отклонит угрозу. У него достаточно сил для открытого столкновения практически с кем угодно. Для простого болотника периметр стартовой площадки — каменная стена.

Это кто-то из глубины. Кто-то, способный учуять едва возникшую уязвимость, способный за считанные минуты собраться группой, принять достаточно привлекательный облик, обмануть или проломить периметр, влезть в чужое Место, договориться там с кем-то, пусть с доверчивым скучающим мальчишкой. Кто-то хитрый и организованный, сильный... или очень мотивированный.

Зачем им дети?

Что ж, в сухом остатке: какие-то существа, много опаснее, чем болотники, проникли в окрестности стартовой, пока та была открыта на нижние направления, и похитили троих детей, двух живых и одну мёртвую. Это произошло из-за меня, по моему недосмотру. И сейчас здесь, к несчастью, нет никого более компетентного, чем я.

Есть всё-таки на жести одно "преимущество" — постоянная фоновая опасность. И профессионалы, знающие, что делать, если случилась беда.

Что делать мне?

— Извините-пожалуйста! — пропыхтел над ухом Котха. — Дамы-мамы меня послали, сами боятся беспокоить... Ну что? Высмотрела кого-нибудь?

Я кивнула и пошла обратно на детскую площадку.

— Это болотники, — я не стала уточнять. — Вернулись к себе в болото.

В ответ заговорили все разом:

— Что теперь делать? На автобусе ехать? Автобус не пройдёт! Какие такие болотники? Как их там в болоте найти? Вы ведь найдёте? Вы можете? Как у них ребят отнять? Они сами не отдадут! Зачем им дети, что они с ними делать будут?

— Меня везите! — заявила высокая мама с плечами штангистки. — Я разберусь!

— Да не проедет автобус по болоту!

— У меня копыта есть, — пролепетала маленькая блондинка.

— Автобус? — Котха всплеснул руками. — На копытах?!

— Тогда я сама пойду! — звенящим голосом ответила блондинка и всхлипнула: — С Галей вместе пойдём! Надо же выручать! Галя?

Штангистка скрестила руки на груди. Её дочка, такая же высокая и крепкая, смотрела на неё с гордостью и тревогой.

Потом все снова уставились на меня, кто требовательно, кто — вопросительно. Котха нахмурился. Я покачала головой.

Это не болотники. Я умолчала, чтобы не вызвать панику. Эти твари опасны, нельзя допустить, чтобы ещё кто-то вслепую полез к ним в пасть. Но что делать мне? Точно сумею я только пройти по следу и найти их. Я не смогу никого отбить. Котха пойдёт со мной, он рвётся на выручку, но нас будет всего двое. Их минимум шестеро, вероятно — больше. И, сказать по чести, Котха большой и сильный, но он не боец.

Кого звать на помощь?

Есть люди, которые держат пространство вокруг себя. Их Места сами собираются к ним, и сил в них больше. Если найти такого, он мог бы... Но где найти, как уговорить? И даже если я найду и уговорю — мы ведь не знаем, с кем столкнёмся. Что, если сила хранителя окажется бесполезной?

Сколько у нас времени? Болота сами по себе слегка токсичны, поэтому с болотниками в любом случае не стоит водить знакомство. От пары часов в гостях особого вреда не будет... только это не болотники, и чего они хотят, мы не знаем. Возможно, времени у нас мало. Возможно, его уже нет. Его точно нет на то, чтобы искать неизвестного хранителя неизвестно где.

Решать нужно очень быстро.

Очень быстро я могла только позвонить Лёхе.

— Извините-пожалуйста, — твёрдо сказал Котха, — надо что-то делать.

— Да. Хорошо, что деньги есть. Я вызываю Лёху.

Котху передёрнуло. Он скривился, но тотчас овладел собой и крепко сжал челюсти.

С Лёхой и его ЧОПом я связывалась раньше, когда мне нужна была охрана. Частью для того, чтобы высаживать непрошеных попутчиков, частью... для другого. Я работала с ними несколько раз, Котха застал только последний, самый короткий, но ему хватило. Лёха, при всех его недостатках, адекватен и договороспособен. Подчинённые у него — дрянь на дряни.

— Слушайте меня, это важно.

Мамы притихли.

— Сейчас я позову тех, кто может войти в болото и вернуть детей. Я позову их сюда. Придётся пожертвовать частью пространства. Один квадратный метр, этого хватит. Но потом этот метр нужно огородить. Может, поставить мусорный бак. Чтобы на этом месте ни в коем случае не играли дети, и не хранилось ничего, что вы будете потом использовать. Понятно?

Кто-то охнул. Штангистка Галя хмуро усмехнулась.

— Давайте наш бак сдвинем, — предложила она. — Потом обратно поставим.

— Хорошо. Но если в этот бак случайно попадёт что-то нужное, вынимать будет нельзя.

Галя отправилась показывать дорогу Котхе.

...С этого момента я снова должна очень осторожно и внимательно выбирать слова. Я собираюсь говорить с теми, кто не прощает.

Галя и Котха вместе сдвинули с места тяжёлый, наполовину полный бак.

Телефона здесь у меня нет. Он не нужен. Желания и воли достаточно. Я пошла к ближайшим кустам, отломила сухую ветку длиной в ладонь, приложила к уху. Можно вызывать и просто с двух пальцев, но с постороннего предмета спокойнее.

— Денница слушает, — протянул со слома ветки высокий фальцет.

— Денис, увянь. Позови Лёху.

Помехи были точь-в-точь как на телефонной линии.

— Сама зови.

На жести это прозвучало бы как грубый отказ. Здесь — это прямое указание. Лёха свободен и готов возобновить сотрудничество. Хорошо.

— Лёха, ты мне нужен с командой. Место готово, выходите.

Я стояла возле мусорного бака. Котха ушёл и гнал мам подальше, требовал вести детей по домам. Галя ругалась о каком-то велосипеде. Кажется, ловила малышей.

Грязный асфальт треснул передо мной. Замер на мгновение и дал ещё трещину, наискосок. Посыпался крошкой и провалился вниз, в дыру.

Первым, как обычно, полез Денис, ему больше всех надо.

Его глаза отливали красным, только если смотреть сбоку. Зато зубы у него отрастали постоянно. Время от времени он открывал рот, лез туда пальцами и выдирал слишком длинные зубы. Выбросить их он норовил где попало, его надо было ловить на этом занятии и бить по рукам — зубы были ядовитые.

— На помо-ойку позвала, — пропел он, растягивая слова, и выпрямился на краю ямы. — Не уважа-ает нас. Или ты сама помоечница? Крысиная душа. Что тебе тут от нас понадобилось, разведёнок с высерками разгонять?

Затыкать Дениса — дело неблагодарное. Он меня знает и на самом деле уже не рассчитывает поймать на слове. Просто развлекается.

Продолжая трепаться, Денис обошёл меня, с любопытством окинул взглядом окрестности. Задрал голову, рассматривая башни стартовой, зашипел, прикрыл рукой глаза. Я вызвала ЧОП под свою ответственность, и Место согласилось. Но они ему не нравились. Контрольный периметр терпел, не принимая.

Из дыры в земле, двигаясь по-спортивному скупо, вылез Олег. На жести ему чем-то снесло полчерепа, так он с тех пор и ходил. Олег опустился на четвереньки, сунулся в дыру и вытащил Змея. От Змея — его тоже звали Лёхой — осталась только голова: большая, с залысинами над выпуклым лбом и с белёсыми глазами навыкате. Остальное превратилось в тёмные гнилые плёнки, которые сжимались во что-то вроде крыла летучей мыши, только без костей внутри.

Я отвернулась — убедиться, что детей увели. Площадка почти опустела, только вдали, у замолчавших качелей, ждали и наблюдали Котха и Галя с храброй подругой.

Лёха возник у меня за плечом. Это было как порыв холодного ветра, но не свежего, а будто открыли подвал. Я почувствовала затылком взгляд его закрытых глаз.

Глаза у него не открываются. Видеть это ему не мешает.

— Объяснять нужно? — спросила я.

— Нет.

Лёха встал рядом. Донёсся железистый запах крови от его дыхания. Бескожий язык, как мясной штырь, ритмично касался углов полуоткрытого рта — справа-слева, справа-слева. Лёха наклонился вперёд, прислушиваясь. Достал из кармана кожаной куртки пачку бумажных носовых платков, медленно распечатал и аккуратно промокнул окровавленный рот. Помедлил, велел Денису не жужжать и пошёл вперёд.

От его высокой чёрной фигуры веяло холодом. Тени становились гуще там, где он проходил. Он обошёл пустую детскую площадку, задержался у песочницы, постоял там, где недавно отирался Егор, и безошибочно направился к замеченным мною следам. У следов присел на корточки, склонился ниже, потёр пальцем асфальт. Язык его так и продолжал двигаться во рту.

Я никогда не спрашивала, как он умер.

Из дыры вылез последний ЧОПовец, Серый. Звали его Толик, а серым он был буквально. В его видимом облике не хватало красок, как будто его в фоторедакторе выкрутили в монохром. Серый был мельче остальных и почти не разговаривал.

Солнце скрылось за башней. Подул зябкий вечерний ветер. Стартовая площадка наверху как будто ворочалась всем своим тяжким телом; громадное волшебно-живое создание ловило последнее тепло уходящего дня.

Лёха выпрямился и подозвал меня.

— Кто это был? — спросила я, подходя.

— Затяжные, — ответил Лёха.

"Затяжные"— с ударением не на третий слог, как в "затяжные дожди", а на второй, как в "заложные покойники".

— Объяснишь, что произошло?

— Объясню. — Лёха помолчал. — По запаху — свежие. Плохо подохли. Теперь гниют. Тащат к себе кого могут.

— Как они обошли защиту стартовой?

Лёха хмыкнул.

— Сначала расскажи, как ты в этом поучаствовала. Что теперь аж ко мне прибежала.

Любопытный Денис шагнул ближе, навострил уши. За ним подтягивались остальные. Я не видела смысла отнекиваться.

— Я работала на стартовой. Меня вызвали для консультации. Нужно было отправить человека наверх, на самолёте. У меня долго не получалось. Потом оказалось, дело в том, что стартовая была закрыта внизу. Мы открыли её на все направления.

— Вот ты облажалась, Извините-пожалуйста, — протянул Денис и хихикнул. — Обосралась. Дура.

Лёха прицыкнул на него.

— Отправила? — спросил он спокойно.

— Да.

Лёха кивнул.

— Понятно. Затяжные — хитрые. Насилия не было. Лжи не было. Они помощи просят. Говорят, что в беду попали. Это правда. Умоляют выручить. Тут вроде пацан был... Хороший. О подвигах мечтал. На подвиг его и взяли.

Чутьё у Лёхи, конечно, потрясающее.

— Тут другое плохо, — добавил он.

Я напряглась.

— Конечно, в открытое Место им проще было зайти. — Лёха достал ещё один бумажный платок, вытер кровь с подбородка. — На пацана, который поведётся и побежит спасать героев-бойцов — ещё проще. Но здесь защита серьёзная. Она нас давит, а нас вызывали правильно и по делу. Обычных затяжных на подходе бы приплющило.

— Что не так?

— Тут я уже не уверен, — Лёха поразмыслил. — В них воля была. Сильней, чем их собственная. Возможно, та воля, которая их на жести послала. Так и продолжает посылать. Но это не точно.

— Зачем им дети?

Лёхин рот приоткрылся в подобии усмешки.

— Кровь пить. Без затей.

— Сколько у нас времени?

— Есть немного. Кровь достать просто. Веру — сложно. Вера вкуснее. Сколько у них хватит воли морочить, будут прикидываться. Будут веру пить. Пока дети не догадаются, кто они на самом деле. После этого начнут пить кровь.

— Кроме парня, было ещё две девочки. Одна — мёртвая. Её зачем схватили? Из неё ничего не выпить.

— Как зачем? На неё потом можно других людей выманивать. Заставят её плакать и помощи просить. Кто откажется ребёнку помочь?

В логике и мотивациях своего направления Лёха тоже хорошо понимает.

Я вздохнула.

— Лёха, сколько возьмёшь? Мне только что заплатили. Деньги есть.

Он посмотрел на меня закрытыми глазами. Тёмно-красный язык ритмично ходил из стороны в сторону. Капля крови, смешанной со слюной, вновь ползла на бледный сухой подбородок.

— Хороший вопрос, Извините-пожалуйста...

ЧОПовцы собрались вокруг нас. Краем уха я услышала, как блондинка с копытами испуганно спрашивает у Котхи: "А они ей ничего не сделают?"

Не сделают. Здесь слова имеют значение. Если Лёха называет свою команду "частным охранным предприятием" — значит, они охранники, а не бандиты.

Денис ухмылялся, но во взглядах, которые он бросал на шефа, читалась опаска. Серый выглядел как ростовая кукла, невыразительный и непроницаемый. Олег держал Змея под мышкой. Оба смотрели хмуро. Поколебавшись, Олег повернулся к Лёхе — обнажённый мозг дрогнул в чаше черепа.

— Тащ-командир... — начал он.

— Погоди. — Лёха раздумывал. Язык его стал двигаться чуть быстрее. — Слушай, Извините-пожалуйста. Нас всего пятеро. А их там может быть рота. Может, батальон.

— Отказываешься?

Я не знала, что делать, если он откажется.

— Воля в них непонятная, — продолжал он, точно не услышал меня. — За деньги мы туда не пойдём. Оно того не стоит.

За деньги?..

— Тогда чего ты хочешь, Лёха?

— Проведи как искупление.

— Что?

— Проведи как искупление, — повторил он спокойно. — Тогда будет смысл. За деньги — нет, не полезем.

— Лёха, — я растерялась. — Как я тебе его проведу? У кого?

— Ты же отправила самолёт наверх, — заметил он. — Значит, и ещё что-нибудь можешь отправить.

— Что отправить? Послание? Запрос? Я даже не знаю, как это делается. Лёха. Я сама местами нечисть. В каких-то смыслах. Что я отправлю? Как? У меня не примут.

— А ты попробуй. — Кровавый язык движется вправо-влево. Вправо-влево. — Рванём за детьми. Бескорыстно. С риском для жизни. Может сработать.

— А если у меня не получится?

— Значит, ты тоже рискуешь.

Повисло молчание. Я обвела взглядом ЧОПовцев — все уставились в разные стороны, не на Лёху и не на меня. Денис переминался с ноги на ногу, пялился в землю. Нервным движением сунул пальцы в рот, выдрал длинный, как лезвие, зуб, дисциплинированно положил в карман. Змей двигал челюстями, будто что-то жевал. Олег запрокинул голову и задумчиво смотрел в вечернее небо. Серый уставился пустыми глазами в никуда.

Я нервно сжала кулак. Разжала.

— Что возьмёшь в случае неудачи?

Лёха вдруг улыбнулся. Кровавый язык на мгновение замер в приподнявшемся углу рта и снова задвигался как маятник.

— Не так, — сказал Лёха почти ласково. — Мне не нужна твоя неудача. Мне неинтересно, что с тебя можно содрать. Я хочу искупление.

От него исходил холод, но взгляд закрытых глаз был горячим. Я чувствовала его как поток воздуха из обогревателя — сухой и мёртвый, пахнущий горелой пластмассой.

Я отвела лицо.

— Я не обещаю того, что не могу гарантировать. Что, если у меня не получится?

— Для начала, мы можем вообще не вернуться. Тогда ты останешься с виной и ответственностью.

У меня подвело живот.

— Я не пугаю, — прибавил Лёха ещё мягче. — Я объясняю, почему неудача — не вариант.

"Так нельзя, Лёха, — слова жгли мне язык. — Нельзя работать, если цена не объявлена. Это банальная техника безопасности, она действует в обе стороны. Ни браться, ни предлагать нельзя. Об этом даже на жести сказки есть..."

— Видимо, у меня нет выбора, — сказала я.

— Верно.

— А что скажут твои парни?

— За мной повторят. Денис?

Денис ничего не сказал. Открыл рот и стал быстрее, чем обычно, вырывать оттуда иглы отрастающих зубов — уже не иглы, почти кинжалы. Выбросить не норовил, вместо этого рассовывал по карманам.

Серый равнодушно кивнул.

— Олег?

Тот собрался что-то ответить, но его перебил Змей.

— Хватит нервы тянуть, — выдавил он скрипуче. — Времени мало. Поехали уже.

— Тоже верно, — сказал Лёха.

— Котха, едем! — крикнула я, и Котха бегом рванул ко мне.

Змей развернул свои плёнки и прилип ко дну автобуса. Его хватило на весь автобус, и ещё осталось. Котха покосился на него, брезгливо скривился и закусил губу, решительно прыгнул в кабину. Змей выдохнул, невнятно выругался — и поднял машину в воздух. Невысоко, на пару ладоней, но достаточно, чтобы пройти над болотом. "Ух сильны!" — сказала вдалеке Галя.

— Сможешь выследить? — спросил Лёха. Я видела, что вопрос ненужный, он знает ответ, но зачем-то пожелал убедиться.

— Уже.

Лёха медленно кивнул. Я поднялась в автобус, прошла к кабине и встала рядом с Котхой.

— Двери откройте, — велел Олег.

Двери открылись. ЧОПовцы залезли внутрь.

— Веди.

...Шансов очень мало. Очень. Но сейчас об этом лучше не думать.

Автобус двинулся с места. Он шёл так, будто Котха вёл его на колёсах. Длинная машина тяжело развернулась в узком проулке, сдала назад, развернулась ещё раз. Теперь перед нами был полутёмный сквер и однополосная дорога через него, которая впереди терялась в густой зелени.

Котха прибавил газу.

Болота затягивал густой туман. Было не светло и не темно: безвременье. Здесь нечем любоваться, не на что смотреть. Реальные болота могут быть живописны, но не эти. Вдали за туманом мерещилось что-то большое и тёмное — не то холмы, не то рощи. Скорее всего, иллюзия, которую я принесла с собой: в болотах нет разнообразия и красоты.

Через кромку берега мы пронеслись, не сбавляя скорости. Под днищем автобуса и телом Змея замелькали одинаковые гнилые кочки, одинаковые разводы цвета плесени. Мрачный Котха вёл уверенно. Он не оглядывался на меня. Мы давно работаем вместе, и он научился слышать движения моей воли ясно и точно. В такие минуты я чувствую его будто огромную третью руку.

И ещё так же ясно и точно я чувствовала Егора. Почти видела его, как огонёк вдалеке. Он очень сильно отличался от фона болот, к тому же мы успели перекинуться несколькими фразами. Нашарить его и зацепиться было просто.

Огонёк приближался. Котха затормозил раньше, чем я вымолвила слово.

Болото вокруг и под нами ничем не отличалось от остального болота.

Значит, они и правда сидят внизу.

По спине сбежали ледяные мурашки: подошёл Лёха. Я оглянулась. Остальные ЧОПовцы стояли в открытых дверях, каждый в своей, присматриваясь к жидкой грязи. Автобус остановился.

— На месте, — сказал Лёха и вытер кровь со рта — не платком на этот раз, рукой. — Сам чую. На одно слово, Извините-пожалуйста.

Я кивнула. Он отвёл меня на несколько шагов, в середину автобуса. Наклонился ближе, дохнул в лицо запахом крови, тронул меня за рукав, оставив тёмные пятна.

— Слушай, Извините-пожалуйста, — сказал он тихо. — Я подумал... для искупления, это должно быть бескорыстно, правда?

Он говорил неуверенно. Это было очень на него не похоже. Я не ответила. Посмотрела в его закрытые глаза.

— Если у нас получится, а у тебя нет, — прибавил он ещё тише, — тогда скажешь мне, почему не получилось. Почему они отказали. Такая плата. Пойдёт?

Язык движется вправо-влево. Вправо-влево.

— По рукам, Лёха.

Змей остался держать автобус. Прочие, как свинцовые ядра, вслед за Лёхой рухнули в болотную жижу.

Что теперь? Как мне выполнить мою часть сделки?

Змей потащит нас обратно, если они не вернутся?

А если они вернутся без детей?

А если с детьми — но у меня не получится?..

Я прошла в хвост автобуса, где устроила себе спальню. Отодвинула ширму, села на кровать.

Искупление.

Как им оформить искупление? У кого? Я не знаю, к кому обращаться. Кто вообще может отвечать за подобные вещи? Если бы я хоть знала, что именно они хотят искупить... нет, мне бы это не помогло.

В своих странствиях, во время работы я встречалась с множеством разных существ; с теми, кто живёт наверху — тоже. Но это была мимолётная случайность.Мне повезло. Они редко спускаются. Они... не совсем люди и не совсем нет. Может быть, раньше были людьми. Я не знаю. Я не спрашивала.

Я знаю, что их не нужно бояться. Но я понятия не имею, как у них чего-то просить.Почему-то мне кажется, что и девушка, улетевшая к ним на стареньком учебном ЯКе, тоже этого не знала. Летела наугад. Наудачу. Она долетела, в этом я уверена. Путь её принял, а они управляют своими путями... и не только своими.

На стартовой у меня было видение их пространства: горы и башни, величественные, далёкие. Но когда я видела их здесь, для моего чутья они были как солнечные зайчики. Лёгкие, стремительные, весёлые, бесплотные... и добрые.

Может, что-то получится.

Я встала, подошла к открытым дверям. Снизу поднимались едва заметные в сыром тумане испарения болот — как тянущиеся вверх зеленоватые нити. Внутрь они не проникали: я им чужда, не даю резонанса и не притягиваю.

Я выглянула наружу.

Неба в болотах нет. Наверху висят неподвижные тяжёлые тучи, которые выглядят как поверхность ещё одного болота, в паре километров от нижнего.

Автобусы не летают. Я не могу подняться наверх. Но мне и не нужно. При всех своих недостатках Лёха — умный мужик и умеет обращаться со словами. Он существует в контексте, где слово может стать приговором и немедленно приведёт приговор в исполнение. Он взвешивал свои слова и знал, что говорил... "Проведи", — сказал он. Не "оформи" или как-то иначе.

Проводить — это то, что я хорошо умею. Всё как обычно. Ничего особенного. Мне нужно увидеть путь, найти его и показать...

Мы не на стартовой. Мы бесконечно далеки от неё и от неба над ней. Но расстояния не значимы. Их просто не существует. Есть только воля и разум.

Я покрепче взялась за поручень и закрыла глаза, чтобы не видеть перед собой болота. Где-то очень высоко... очень.

Бело-голубые горы. Бело-золотые ярусные башни. Другое небо, выше и беспредельней, и белая сияющая монета Солнца в нём... Эхо тишины, пылинка в луче. Вспомните меня.

Какое-то время передо мной была только пустота. Но я двигалась в этой пустоте — или что-то двигалось мне навстречу. Как будто расстояние было слишком большим, настолько большим, что мгновенно преодолеть его не мог даже взгляд.

Потом я увидела.

...это было словно незримая точка в центре озарённого небосвода, — точка, вокруг которой обращались планеты и облака. Я узнала картинку: в иллюстрациях к "Божественной комедии" так изображаются Эмпиреи. Картинка возникла из моей собственной памяти, поэтому детали не имели значения. Важно лишь то, что точка в самом деле существовала.

Я не знала, о чём её просить. Поэтому я не просила. Я искала путь.

Нашла я его или нет, я так и не поняла. Пока я смотрела на точку, то не чувствовала напряжения; казалось, высота держит меня сама. Силы закончились внезапно. Я рухнула вниз с жуткой скоростью, как врезающийся в Землю фотон, и еле удержалась на ногах. Хорошо, что заранее вцепилась в поручень, иначе могла бы съехать по ступенькам и вывалиться из открытых дверей в болото: вот уж чего мне хотелось меньше всего.

Я не собиралась смотреть, чем там занимаются ребята Лёхи. И так понятно. За редкую, ценную, с трудом добытую жертву полезет кусаться даже простой болотник, существо слабое и вялое. А слаженная банда затяжных в схватке с ЧОПом... Такое не для моих глаз.

Но мои границы в этот миг были зыбки, как болотный туман. Мне пришлось увидеть и это. К счастью, немногое. Они уже почти закончили. Они возвращались. Я разглядела только, как Денис методично, со сладкой улыбкой забивает свой отломанный ядовитый зуб кому-то в глаз.

Тошнотворная картинка свернулась и исчезла. Прошло несколько минут.

Потом поверхность болота под автобусом вспучилась, как созревший прыщ.

Какое-то время казалось, что болото пытается удержать их в себе. Возможно, так и было. В поверхность ударили снизу, ритмично, ещё и ещё раз. Полотно заплесневелой ряски поднялось выше, комковатая кочка съехала с выпуклости, и наконец прыщ вскрылся. Тяжёлыми медленными движениями, выгребая и одновременно увязая в липком месиве, на поверхность выбрался Лёха. Вылез он только до пояса. Откинулся на спину, тяжело дыша. Было заметно, что его ноги что-то тянет вниз, и он непрерывно, с усталым остервенением отпихивается.

Левой рукой он крепко прижимал к себе Егора.

— Котха! — крикнула я. — Помоги! Надо их затащить!

Великан стремглав пронёсся ко мне из кабины. Автобус заходил ходуном. "Тащкомандир!" — прохрипел снизу Змей.

Не знаю, как бы я справилась без Котхи. Лёха передал ему Егора — тот был в обмороке и его безостановочно рвало болотной жижей. Наверняка потравился, она токсичная, но не сильно, это не страшно... Я подхватила мальчика под мышки и поволокла дальше в автобус, положила на полу на бок, чтобы не захлебнулся. Егор тоже был большим и тяжёлым, у меня дрожали руки и ноги, я чуть не легла рядом с ним. Самого Лёху вытащил Котха, и это заняло время — болото не отпускало, а силы Лёху покинули.

Я с трудом выпрямилась, цепляясь за поручни.

— Девочки? — без голоса выговорила я.

— С нами, — кратко ответил Лёха. — Сейчас...

Он сидел на ступеньках, привалившись к двери. Видна была только спина. Наискосок через чёрную кожу куртки протянулся длинный след четырёх когтей. Отдышавшись, Лёха поднял голову и обернулся ко мне. Улыбнулся.

У него больше не дёргался язык.

Кажется, что-то получилось.

Посидев ещё несколько секунд, Лёха выматерился и спрыгнул обратно.

Он вернулся с Олегом и Серым. Те несли Лену и Тасю, мертвенно-бледных и оцепеневших. Девочки не открывали глаз. Было непонятно, в шоке они или тоже в обмороке, как Егор. Денис выполз следом сам.

Кажется, получилось не до конца и не у всех.

У Олега закрылась дыра в черепе. К Серому вернулся цвет — не весь, хотя Серый заметно прокрасился. Зато у него развязался язык, и этим языком он уже собачился с Денисом.

— Вот ты пидор, Денис, — говорил Серый. — Тебе искупление на блюдечке поднесли, а ты его всрал.

— Заткнись, сука!.. — Денис сорвался в невозможный визгливый мат.

— Оба заткнитесь, — мирно велел Лёха, но Денис не смог:

— Змей тоже всрал! — надсаженно выдавил он. — Он тут торчал, его с нами не было!..

— Сглотни! — торжествующе проорал Змей снизу. — Тащкомандир! Руки! У меня руки есть!

— Хорошо, — заключил Лёха.

Денис издал дикий страдальческий стон. Засунул пальцы в рот, подвывая, выдрал зуб.

Я забрала девочек, уложила их на сдвоенные сиденья. Достала все свои полотенца, одними вытерла Лену и Тасю от болотной жижи, в другие закутала, принесла ещё одеяло. Котха мялся у меня за спиной, хотел помочь и не знал, как. Меня колотил озноб. Силы кончились. Одеяло показалось неподъёмно тяжёлым. Я села на пол, подогнув ноги, и сомневалась, что смогу встать.

Я чувствовала, что Лена жива, а Тася в порядке, насколько может быть в порядке маленькая девочка, испуганная до паралича — сказала бы "насмерть", но это слово не про неё... Не было ни радости, ни облегчения.

— Извините-пожалуйста, — сказал Лёха очень мягко.

Я обернулась. Он стоял рядом с Котхой и смотрел на меня. Открытыми глазами.

Они были тёмно-серыми.

Мой взгляд скользнул дальше.

Медленными, усталыми движениями Олег снимал изодранную в клочья куртку. Снял, бросил в угол, осторожно ощупал целую голову. Серый пытался посмотреть в зеркало заднего вида. Денис в торце автобуса сидел на полу, спрятав лицо. Я перевела глаза на Лёху.

— Затяжные ничего сделать не успели, — сказал Лёха, отвечая на незаданный вопрос. — Морочили недолго, сорвались, напугали, но ничего больше. Пацан только-только блевать начал.

Я кивнула. Не было сил отвечать.

— В остальном, — продолжал Лёха, — сама видишь. Мне понятно. Полагаю, я остаюсь должен.

Я повернулась, устроилась на полу, откинувшись спиной на сиденье, где лежала Тася. Затылком я чувствовала, что она пришла в себя и прислушивается к нам, боясь двинуться. Лена напротив шевельнулась и поплотнее натянула на себя одеяло. В стороне застонал Егор.

— Нет, — сказала я. — Не должен.

— Значит, буду. Ещё одна просьба.

У меня темнело в глазах и ныли виски. От сырого запаха гнили мутило. А мне ещё нужно было выводить автобус с болот. Никто, кроме меня, этого не сделает. Я не могу упасть.

— Боюсь, сегодня я уже всё, Лёха, — честно сказала я.

— Не в этом смысле. Мы там подцепили одного полудурка, из затяжных. Тоже вылезать хочет. Пусти его в автобус.

— Ох, — только и выговорила я.

Котха помог мне подняться и посмотреть. Ноги у меня подламывались, так что он облапил меня сзади и держал на весу.

Вернулось их не четверо.

Пятеро.

Пятый выбрался в стороне и теперь частью плыл, частью полз через болото к автобусу — нечёткая фигура, слепленная из коричневой жижи и зеленоватого тумана. Кажется, от него отваливались куски. Заметив меня, он съёжился и стал неотличим от большой кочки.

Вылезать? Болотники редко хотят вылезти по-настоящему, хотя много бормочут о лучшей доле. Ниже, наверно, другое... Во-первых, меня не радовала мысль о том, чтобы пустить это в автобус, хоть автобус и был уже угваздан по самую крышу.Во-вторых, что куда серьёзней, мне не нравилась идея пустить затяжного, даже раскаявшегося затяжного, в маленькое помещение, где приходят в себя чудом спасённые дети. Они могут испугаться снова, испугаться уже нас. Это очень плохо. Будь я в силах, я поставила бы волевую разгородку. Сейчас я могу только передвинуть обычную деревянную ширму. Вряд ли этого достаточно...

Что-то не дало мне отказать сразу.

Я встала потвёрже, опёрлась на ручищу Котхи. Повисла на ней. Котха обнял меня за плечи. От попыток видеть и понимать голова кружилась так, что земля и небо менялись местами. Мерещилось, что меня сейчас тоже вырвет болотной жижей, хоть я к ней и не прикасалась. И всё-таки...

Техника безопасности, которую мы нарушили сегодня столько раз. Это ведь тоже техника безопасности: если ты получил дар от высоты, его нужно применить по назначению или передать дальше. Иначе не сохранить — рассыплется или истает.

Лёха получил. И я, кажется, тоже что-то получила...

— Ну, раз так, Лёха, — я вздохнула. — Будешь должен.