Случай на дежурстве

Глава 1

Говорят, смерть – дело одинокое. Даже книга такая есть.

Но если это и неправда, работать в местах, где смертью никого не удивишь, бывает и впрямь очень и очень одиноко.

Ночью в отделении реанимации особенно хорошо чувствуешь, что ты где-то не «здесь» и не «там». Ритмичное попискивание аппаратов вводит в транс. Мутно белеют в полумраке казённые пододеяльники на больных. Сами больные со строгими, вытянутыми, восковыми лицами – в каком они сейчас мире? Отделяет ли их от небытия что-нибудь помимо аппаратуры?

Как и все, чья работа связана с риском, смертями и опасностью, реаниматологи – люди суеверные. Вот и сейчас Дмитрий Сергеевич Сотников – дежурный доктор в эту тёмную, вьюжную, страшную ночь – думает: скоро придётся открывать форточку.

Зачем – форточку? Кто же открывает окна в такую погоду?

А дело в том, что в углу, на третьей койке, никак не отмучается пациент. Спасти его невозможно: его судьба запечатана четырьмя роковыми буквами на титульном листе истории болезни. Одна строчная и за ней три прописных: тХПН. Терминальная хроническая почечная недостаточность. С таким диагнозом можно прожить много лет на «искусственной почке», но рано или поздно тело израсходует последние ресурсы. И тогда – заспанный врач открывает форточку в палате, чтобы душе было легче отлететь.

В полумрак палаты врываются снежинки, превращаются в воду, не долетая до надраенного пола. Спустя полминуты пациент на третьей койке вытягивается, вздыхает и замирает. Мониторы, у которых предусмотрительно отключен звук, мигают жёлтыми и красными лампочками. Зелёная линия на чёрном экране ещё какое-то время трепыхается, потом устало выпрямляется.

К четырём утра все процедуры, положенные при смерти пациента, выполнены. Накрытая простынёй каталка вывезена в коридор. Первая смена спит. Дмитрий Сергеевич полулежит, опираясь грудью и локтем на стол, а щекой – на ладонь, и бессмысленно смотрит на консоль. Там, над аппаратурой, стоят монументальные советские электронные часы. На тёмном фоне вяло меняются цифры цвета зелёнки – они тоже устали от бесконечного дежурства. В голове врача вязкая, как гудрон, мысль: утром придут родственники больного с третьей койки…

В дальнем конце третьей палаты мелькает какая-то тень. Палаты в реанимации анфиладой: первая, из неё арка в проходную вторую, потом третья с глухой дальней стеной. Врач озирается в одну сторону, потом в другую – никакого движения, ничего подозрительного. Мало ли что привидится, когда ночь не спишь! Посторонних здесь нет и быть не может: на входе в отделение – тяжёлая металлическая дверь с электронным замком.

Вскрикивает вдруг больная на четвёртой койке. Дмитрий Сергеевич от неожиданности подпрыгивает, локоть его соскальзывает со стола, и доктор едва успевает сгруппироваться, чтобы не удариться подбородком о столешницу. Взгляд на монитор – всё хорошо. Давление, пульс у пациентки – на зависть, ну, во всяком случае, по меркам реанимации. Дмитрий Сергеевич встаёт и закрывает форточку – чуть не забыл. Краем глаза опять видит тень в соседней палате. Показалось или откуда-то доносится дребезжащий старческий смех?

Раз уж встал, надо пойти посмотреть. Врача в третьей палате нет – спит в первую смену. Обычная практика: половина персонала ложится с двух до пяти, остальные – с пяти до восьми. Дмитрий Сергеевич бесшумно заходит в палату и встаёт в середине, откуда видно все шесть коек.

Одеяла у всех пациентов скомканы, а у двоих и вовсе сброшены на пол. Что за пижамная вечеринка? Дмитрий Сергеевич нехотя поправляет одеяла – санитарку всё равно не добудишься – и замечает, что лица у больных искажены, как от ужаса.

За спиной у доктора отчётливо слышатся шаги. Он мгновенно оборачивается.

Никого.

– Да что за глупости, в самом деле, – сердито бормочет врач. Полпятого утра – дома бы спать, а не бродить тут вчерашний день искать. Наша служба и опасна, и трудна, ёлки-палки.

Из коридора доносятся шаги. В первой палате кричит нечеловеческим голосом больной. Дмитрий Сергеевич бросается туда, на бегу отмечает, что мониторы молчат – по их мнению, всё штатно.

Как и в третьей палате, лицо у кричавшего пациента такое, будто его до смерти напугали, а одеяло скинуто. Монитор показывает идиллические 145/90 и пульс 82. Как-то на испуг совсем не похоже. Дмитрий Сергеевич возвращает постельные принадлежности на место, на всякий случай смотрит на мониторы остальных пациентов – всё у всех хорошо. Выходит в коридор.

Шагов, смеха или ещё чего непонятного не слышно. Шумят аппараты ИВЛ, со свистом и вздохами раздувая лёгкие тех больных, которые не могут делать это сами. Воет за окном пурга. Гудит над головой лампа. Где-то далеко гремит по кафельному полу каталка. Всё как обычно.

Доктор вздыхает. Работа сутки через сутки ещё никому здоровья не добавляла – вот и он допрыгался: мерещится всякая чертовщина. Ну ничего: скоро встанет первая смена, а он ляжет, поспит три часа – и станет легче. А там, через три дежурства, и долгожданный отпуск.

Дмитрий Сергеевич устало потягивается. Заходит во вторую палату, опять садится у стола. Смотрит на часы: полтретьего.

Полтретьего?

Врач трясёт головой, вытаскивает из кармана хирургического костюма мобильный.

Два двадцать пять.

– Дима! Дима! Дмитрий Сергеич!

Несколько голосов зовут, несколько рук трясут. Доктор вздрагивает и просыпается, вскидывает голову, страшными глазами смотрит на консоль. Часы мирно, как ни в чём не бывало, показывают пять минут шестого.

– Идите спать, – сочувственно говорит медсестра Илона Константиновна, одна из старожилов отделения. Она, как видно, только что встала. Может, от её шагов врач и проснулся. Интересно, смех и прочее ему тоже приснилось? Дмитрий Сергеевич по дороге в ординаторскую заглядывает в первую палату: одеяло на пациенте так и лежит с подвёрнутым уголком, как доктор положил его, подняв с пола. Не приснилось, значит.

Три часа беспокойного сна пролетают как одно мгновение, и вот Дмитрия Сергеевича снова окликают. Ему снились какие-то тени, бродившие по отделению, чудились крики и сигналы тревоги аппаратуры. В общем, лучше бы и не ложился.

Восемь утра. Осталось совсем чуть-чуть – и домой. В отделении беготня и суета: взять анализы, поставить утренние уколы, написать дневники, перемерить всем температуру. Сёстры с осыпавшейся тушью под глазами мрачно смотрят на листы назначений, будто в жизни такого безобразия не видывали.

Ночные тени, идущие вспять часы и сброшенные одеяла – всё осталось где-то далеко. Дмитрий Сергеевич, раздирая рот в зевоте, пишет дневники. Ближе к девяти часам появляется заведующий:

– Дим, ночью больной у тебя в палате умер?

– С ХПН? У меня.

– Надо на вскрытие сходить.

Дмитрий Сергеевич от удивления так откидывается на стуле, что передние ножки отрываются от пола.

– Почему я? Лечащий врач где?

– Где-где... Сказать или сам знаешь?

Ну прекрасно, ещё и в морг тащиться. С добрым утром, доктор. Заведующий, верно поняв выражение лица Дмитрия Сергеевича, добавляет:

– Родственников не жди – беру на себя. Дописывай и дуй в морг.

И на том спасибо.

Дмитрий Сергеевич вяло переодевается из костюма в обычную уличную одежду, на свитер и джинсы набрасывает белый халат. Пуховик за целые сутки не успел высохнуть после вчерашней метели, по которой доктор шёл вчера утром на работу. Мокрые пятна остались не по всей куртке и не понизу, а как-то странно, будто в воротник кто-то рыдал. Дмитрий Сергеевич невольно вздрагивает, когда влажная ткань касается шеи. Халат тоскливо торчит из-под пуховика, как белый флаг. Сдаюсь, сдаюсь, только выпустите отсюда.

На улице, разумеется, ещё темень хоть глаз коли. По-прежнему метёт; сугробы высятся над головами бредущих к больнице закутанных людей, от которых видны одни глаза.

Дмитрий Сергеевич начинает спускаться по левому пандусу и вдруг резко останавливается. Разве в морг – сюда? Доработался!

Залепленная снегом табличка напоминает, что нет, морг в другую сторону, иди по второму пандусу. Загребая мокрый, тяжёлый, липкий снег носками ботинок, Дмитрий Сергеевич плетётся на вскрытие. Что вообще за срочность? Разве патанатомы так рано начинают?

– Извините, пожалуйста, – пищит кто-то у правого локтя. Доктор оборачивается и видит крошечную высохшую старушку. У неё необычайно яркие, ясные голубые глаза, круто загнутая в горб спина, на аккуратных валеночках – галоши, а на сером пуховом платке, покрывающем такие же серые пуховые волосы, ни снежинки. Губы у старушки синеватые, и это странно гармонирует с цветом глаз.

– Не подскажете, где морг?

– Пойдёмте со мной, – неохотно приглашает Дмитрий Сергеевич. Не в том он состоянии, чтобы бабушек через дорогу переводить. С другой стороны, пусть идёт следом – ему всё равно туда же. Проще так, чем объяснять.

Воющий мрак кругом, кажется, ещё сгустился; клочья мокрого снега несутся навстречу и со всей силы врезаются в лицо, секут глаза, тают и бегут по шее на грудь. Дмитрий Сергеевич пригибается навстречу ветру, набрасывает капюшон. Фонарь над головой дважды мигает и вдруг гаснет. Старушка где-то позади испуганно ойкает. Это «ой!» почему-то напоминает доктору про смех, который он то ли слышал, то ли всё-таки не слышал ночью в отделении.

Идти приходится на ощупь. Снег всё глубже: в нескольких шагах от выхода из больницы уже почти по колено. Дмитрий Сергеевич думает, что, должно быть, случайно зашёл на газон, куда скидывают сугробы с тротуаров.

Из-за вытья метели ничего кругом не слышно: ни скрипа снега под ногами, ни шуршания шин и урчания моторов – а ведь совсем рядом служебная парковка, – ни шагов сзади. Ничего, будто уши ватой заткнуты. Дмитрий Сергеевич не утруждает себя тем, чтобы оборачиваться и проверять, идёт ли за ним старушка: надо ей в морг – пусть сама и держится за провожатым.

Полы халата давно промокли и прилипли к джинсам, джинсы – к ногам. В ботинках хлюпает. Черти бы побрали этот морг и патанатомов, которым зачем-то понадобилось вызвать на вскрытие реаниматолога!

Прямо перед носом вдруг оказывается толстый ствол дерева. Дмитрий Сергеевич резко останавливается, и ему на голову падает что-то маленькое и твёрдое.

Алое яблоко.

Откуда? Даже если сбросить со счетов сезон, единственная яблоня на территории больницы, насколько смог вспомнить доктор, – под окнами правого крыла, и не снаружи, а с внутренней стороны, во дворе. Неужто он так сбился с пути, что аж туда забрёл? Значит, надо круто забирать влево, иначе он вот-вот упрётся в больничную стену.

Не видно ни зги. Дмитрий Сергеевич бредёт по каким-то странным кочкам. Далеко слева лает собака.

– Совсем с ума сошли – собак у больницы выгуливать! – кричит он в ту сторону.

Доктор вдруг замечает, что идти стало как-то подозрительно легко. Смотрит под ноги: следы. Рисунок подошвы прямо как у его ботинок, да и размер совпадает. А слева от темнеющей цепочки следов – кошелёк. Точно такой же, как у него.

Дмитрию Сергеевичу вдруг становится не по себе. Он наклоняется и подбирает кошелёк, открывает. Внутри фотография жены Кати и дочки Ирочки.

А впереди приветливым жёлтым светом сияют двери в приёмный покой. Заглядывайте на огонёк.

Каким-то образом доктор умудрился заблудиться в трёх соснах и прийти туда, откуда вышел.

– Пора в отпуск, – бормочет он в мокрый воротник. Опушка капюшона мокрыми холодными пальцами трогает ему лицо.

Ветер взвывает и вдруг затихает. Снег падает почти вертикально. Над головой мирно горит фонарь. Дмитрий Сергеевич трясёт головой, снова поворачивает к правому пандусу и видит табличку: морг – в другую сторону. Перевесил её кто-то, что ли? Доктор готов поклясться, что пять минут – или сколько там прошло – назад она показывала направо! Ладно, раз в той стороне он ничего, кроме собственного потерянного кошелька, не нашёл, попробуем пойти в другую. Он уже сомневался в том, что хоть что-то знает.

Утоптанная тропинка быстро приводит его к моргу. Дмитрий Сергеевич с облегчением вздыхает, стаскивает куртку, морщится от прикосновения насквозь промокших джинсов к ногам.

Навстречу между каталок бредёт не спеша патологоанатом в резиновых сапогах и фартуке. Дмитрий Сергеевич спрашивает, в каком зале вскрытие больного из реанимации. Так же неторопливо работник самого скорбного отделения больницы разворачивается и идёт в прямо противоположном направлении, чем шёл только что. А куда ему, в самом деле, спешить? Это у клиницистов беготня и суета, а с его подопечными всё уже случилось. Через пять минут он возвращается:

– Нет такого пациента.

– Как – нет? Должны были привезти давно, он у меня в четвёртом часу умер. И заведующий утром сказал идти к вам сюда.

Патологоанатом опять удаляется и возвращается с товарищем. Тот ещё раз уточняет, как звали пациента, и подтверждает: нет таких, а даже если бы и были, уж реаниматолога-то звать на вскрытие точно бы не стали – что ж они, дураки, что ли, разве лечащих врачей нет?

– Ничего не понимаю, – бормочет Дмитрий Сергеевич и вдруг понимает, что до дома не доедет, если сейчас же не посетит уборную. Патологоанатомы радушно провожают в нужное место, заодно зовут пить чай, от чего Дмитрий Сергеевич отказывается. Хватит с него впечатлений на сегодня – не хватало ещё чаи по моргам распивать!

Вымыв руки, Дмитрий Сергеевич идёт к выходу мимо каталок с телами. Вдруг что-то слева привлекает его внимание. Доктор мельком смотрит туда, но тут же останавливается как громом поражённый.

На каталке лежит с чёрным номером на бедре недавняя знакомая – сгорбленная старушка, которую он провожал к моргу…

Только через два часа доехал Дмитрий Сергеевич до дома: бродил по округе, пытался проветрить голову и хоть что-нибудь понять. Что за шаги, что за смех слышал он ночью в отделении? Почему больные в палатах лежали с испуганными лицами и без одеял? Зачем заведующий отправил его в морг и куда делось тело умершего пациента? Как Дмитрий Сергеевич умудрился заблудиться на территории больницы? А главное – как старушка с улицы попала сразу на каталку в морге?

Дома Дмитрий Сергеевич, запинаясь и смущаясь, выложил всё жене. Она поохала, поахала, погладила его по голове и сказала:

– Отдохнуть тебе надо, Димуль. Доработался – мерещится чертовщина всякая.

Он с облегчением вздохнул, потому что и сам хотел так думать. Не сошёл же он с ума, в самом деле?..

Жена Дмитрия Сергеевича через пару дней рассказала эту историю – с причитающимися возгласами и округлением глаз – подруге.

А подруга – вам.