Словесные коротышки

Осечка в пещере

Тучный Уоткинс в нелепом костюме скаута и с кучей лакированных значков на лямках походного рюкзака заорал что есть мочи:

- Бегите! Скорее! Мост сейчас рванет!

Эхо гулко разносилось под сводом глубокой пещеры, отражаясь от влажных стен. Полицейские припустили со всех ног, но на последних шагах раздался оглушительный грохот, и их буквально выбросило на выступ ударной волной.

- Уоткинс! Какого черта?!

- Простите, капитан, - виновато опустил голову толстяк. - Я не уследил за Чаком.

Из-за его левого плеча выглянула хитрая мелкая мартышка. На хвосте у нее болтался детонатор. Путь назад был отныне отрезан, причем очень несвоевременно. Из черного тоннеля впереди послышался тихий рокот.

Что ж, по крайней мере, можно было надеяться, что город спасен - пещерным тварям ни за что не преодолеть глубокий провал. А бравым защитникам правопорядка осталась самая малость - придумать, как еще можно выбраться из этого ада.

Уоткинс весело засвистел какую-то незатейливую песенку и принялся доставать из бездонного рюкзака скалолазное снаряжение…

Непреодолимое препятствие

Гараж местного архитектора, прославленного на весь район и ещё немного на соседний город, снаружи ничем не отличался от других таких же вместилищ зимней резины и ржавых гвоздей.

Зареванная Зоська то и дело размазывала тушь по щекам и колотила клюшкой для гольфа по старой железной двери. Чувство ритма у неё было превосходное - грохот звучал как под метроном. Вдобавок с равными интервалами Зоська периодически завывала: "Ууууу, выходи, тварь!"

Архитектор же преспокойно в наушниках ковырялся с масленками в подполье, и даже не подозревал, что областная чемпионка по гольфу всерьёз собиралась погнуть свою лучшую клюшку о его хрупкую спину.

Не мог он и знать, чем заслужил такую ненависть к себе, не знал лично и саму Зоську - видел однажды только её фотографию в газете.

Спортсменка же искала именно его, с упорством матерой ищейки выследив, где он мог прятаться.

И никому неведомо, какой трагедией закончилась бы эта история, если бы у Аркадия не было привычки запирать гараж изнутри.

Зосю в конце концов обнаружил отец, отобрал клюшку и по дороге домой долго ещё что-то бубнил про дуреху, столько раз подряд промазавшую в детском аттракционе и собиравшуюся при этом выходить на чемпионат России. О тренировках надо думать, а не по гулянкам шастать.

И не смогла Зоська доказать отцу, что это не она мазила, а дурацкий Аркадий нарочно сделал дурацкое поле, на котором её обыгрывают даже малые дети…

Остановка

Старый ЛиАЗ со скрипом затормозил у каменной остановки с облупленной мозаикой посреди степи. Жара снаружи уже не казалась Степану такой страшной - аэрогриль трясущегося салона несколько изменил его представления об адском пекле.

Сейф был тяжелый, и Степан едва не навернулся со ступеньки автобуса на выходе, а потом волоком тащил металлический ящик до спасительного тенька от козырька над лавочкой.

На массивных коричневых досках, источавших едкий запах свежей краски, уютно устроился и давно уже ждал юношу выхоленный мужчина в безупречно выглаженном костюме. Ни единого движения, чтобы помочь донести или хотя бы водрузить на лавку сейф, этот мужчина не сделал.

— Открывай, - коротко велел он Степану, когда тот управился с ношей.

Степан нервно сглотнул, но спорить не стал. Кажется, Владимир Андреевич уже давно догадался, что кодовый замок не был проблемой для его штатного фотографа, особенно когда речь шла о леваке в рабочее и нерабочее время.

Степан набрал комбинацию цифр, но замок не открылся. Владимир Андреевич слегка улыбнулся и повторил:

— Открывай.

Степан недоуменно посмотрел на него и еще раз набрал ту же комбинацию, только медленнее. Ничего не произошло. Степа подумал, и поменял последние цифры - снова мимо. С этого момента юноша вошел в раж и минут пятнадцать перебирал комбинации, а мужчина в костюме внимательно за ним следил.

Затем Владимир Андреевич протянул руку и набрал на кодовом замке самую первую комбинацию, дважды опробованную Степаном. Замок щелкнул, и дверца сейфа открылась. Мужчина довольно хмыкнул.

— Доставай, - велел он.

Степан вынул из ящика лист бумаги и ручку.

— Дату, подпись, пожалуйста, - глядя на знойное марево над высокой травой, тихо сказал Владимир Андреевич.

Степан обреченно подписал заявление об увольнении. Через минуту к остановке подъехала машина, из которой прытко выскочил парень с фотоаппаратом в руках.

Он нацелился на Степана и Владимира Андреевича, нажал на кнопку - щелкнул затвор. Затем этот загадочный молодой человек быстро сложил заявление и фотоаппарат в сейф, закрыл его, ловко подхватил и унес в багажник. Владимир Андреевич тем временем неспешно устроился на пассажирском сиденье в машине, еще через минуту машина тронулась и быстро скрылась за поворотом дороги.

Бездыханное тело Степана обнаружили только на следующий день, когда к остановке подошел старый ЛиАЗ. В заключении скорой помощи значится «острый инфаркт миокарда».

Бабушка

- Всё малюешься и малюешься, всё маешься и маешься! - Старуха сплюнула на сальный линолеум, подошла и растерла по моей щеке остатки аквагрима.

Эта её манера слюнявить большой палец и затем больно размазывать им вонючую гадость по моему лицу бесила, сколько себя помню. Но сопротивляться, как всегда, было бесполезно.

- Чего хотела-то? - вяло буркнула я, усаживаясь на старый деревянный табурет, покрытый облупившейся голубой краской в тон кухонным стенам. Ноги гудели, спина болела, голова была тяжёлой от недосыпа и усталости.

Вообще-то ехать полтора часа стоя в битком набитой электричке после трёх детских утренников не было для меня таким уж подвигом. Мы всю жизнь мотались по железке на рынки, на учёбу, на работу, к родне, за документами, по врачам. Привычные. Однако, в этот раз слабость все-таки подкосила.

- Чего, чего... Чаю-то сделать?

- Давай, - вздохнула я, подозревая, что уважительной причины сдернуть меня с работы все-таки не было.

На столе, покрытом чистенькой, но прожженной в нескольких местах клеенкой, появилась старая деревянная доска. Меня всегда умиляло плавное углубление в середине: это сколько же нужно было на ней резать, чтобы так красиво выточить кратер, обнажающий слои древесины.

Старая по очереди доставала то большую кружку из шкафа, то масленку из холодильника, то хлеб из целлофанового пакета, не торопясь нарезала бутерброды, наливала старую заварку, отмеряла на кончике чайной ложки лимонную кислоту и сцеживала ровно две капли экстракта мяты из тёмного маленького флакончика.

Она делала всё молча и сосредоточенно, как обычно, а все-таки что-то было не так. Впрочем, мне было лень разбираться, я вяло досадовала, что приперлась сюда вместо того, чтобы спокойно отработать смену и отсыпаться.

- Не спи. - Буркнула старуха.

Я послушно взяла чашку и бутерброд с тем самым колбасным сыром, какой обожала в детстве. Где уж она его доставала, непонятно, я за последние пять лет облазила какие только можно было магазины и не нашла ничего даже отдалённо напоминавшего тот самый вкус.

- Спасибо, - опомнившись, сказала с набитым ртом. - Так что случилось-то?

Старуха только махнула на меня рукой и ушла в комнату. Да что опять... Я спокойно допила чай, поколебалась, не уехать ли домой без дальнейших разговоров, а потом решила, что слишком устала.

- Не хочешь говорить - ладно. Я лягу?

Не дождавшись разрешения, я упала на всегда разложенный и покрытый тканым пледом диван, по привычке начала водить пальцами по узорам настенного ковра, забылась и незаметно для себя уснула...

*** Вскочила засветло в своей постели, глубоко возмущённая тем, что персонаж моего сна называла бабушку старухой. Да и бабушка не очень-то на себя походила. Я тут же пообещала себе доехать к ней на днях, перевела будильник, проворочалась ещё с полчаса, плюнула на всё и пошла собираться на работу.

День был испорчен с самого начала, и я, обычно тихая и очень удобная, отчаянно бросалась на людей, раздражаясь от каждой мелочи. После обеда отпустило, но навалилась та же усталость, с какой я встретилась во сне.

Впрочем, дела начали налаживаться, суета подготовки очередных занятий подбадривала, коллеги расслабились аж до шуточных подколов. Даже мама решила позвонить, чему я подивилась и обрадовалась, хотя так и не нашла времени взять трубку.

Перед самым занятием я все-таки решила сама перезвонить ей, но не смогла. Прочитала смску. Бабушки в 15:00 не стало.

Кусочек неба

- Смотрри... Вон отвалился кусочек неба. Нррравится тебе, как он летит? - он довольно мурлыкнул.

- Да.

- А знаешь, почему он сломя голову соррвался вниз, сгоррая и царррапаясь о воздух?

- Нет.

- Он знает, что ты сммотрришь сейчас... (многозначительная пауза..) Он знает, что ты восхищаешься.. и не жалеешь его. Знает, что запомнишь. Может, даже надеется, что ты успеешь что-то пррошептать ему. Вообще-то он соррвался даже не для того, чтобы ты загадала желание, но зато он останется в твоем серррдце.. А там ведь теплее, чем в космосе, прравда?

- Не знаю.. По-моему, глупо откалываться от родной звезды и гореть ради чужого сердца.

- Не лукавь. - он хитро прищурился.

- Глупо... Но почему-то так часто случается. И что будет с этим кусочком, если он не нужен мне?

- Он сгоррит.

- И его больше никто не увидит?

- Увидят. Многие. Только они ему не нужны тоже.

- А жаль, что не нужны... Среди них было бы теплее...

- Глупая. Пошли отсюда, холодно.

- Пошли…

В тамбуре

Шаг со скользкого перрона в тёмный тамбур - и вот уже не предновогодняя городская суета, а мрачная эстетика провинциального захолустья медленно окутывает воспоминаниями.

На целых десять минут я возвращаюсь мыслями туда, где не противно было прижиматься спиной к грязной стенке, рисовать неправильные фигуры на заиндевелом стекле, соскребая ногтями тонкую махровую корочку инея. Там и тогда тамбур был точкой старта и финиша под бодрый окрик контролёров: "Станция беговая!"

Там и тогда сияли огоньки зажигалок, появляясь и угасая в ритме перегонов. Там и тогда тамбур был символом передышки и свободы, безвременьем между "невыносимо" и "надо". Казалось, немного дерзости - и весь мир у твоих ног. А герои Пелевина буквально каждый день материализовывались со страниц его книг.

Там и тогда опасно было встречаться взглядами и уж тем более ввязываться в разговор. Прокуренный пятачок - средоточие всего зловещего и преступного. Волей-неволей засмотришься на наколки на руках попутчиков.

Здесь и сейчас тамбуры старых вагонов сохраняют свой неповторимый шарм. Стоит только отъехать от столицы, и будто полтора десятка лет долой: почти те же серые пейзажи за мутным окном, тот же горький аромат никчемности, те же выломанные двери и сорванные поручни.

То же знакомое и до боли родное ощущение промежутка, в котором наконец-то некуда спешить, можно просто пожить немножко…

Полевичок

Жил-был у речки Полевичок: выращивал ромашки и мелиссу, рыбку удил, то стрекозкой прикидывался, когда редкие гости захаживали, то трясогузкой, за порядком следил и с ужиками на камешке у старого тополя грелся.

Хорошо жилось Полевичку! Даже когда откуда ни возьмись срубы за полем появились и ромашковое хозяйство под картошку вскопалось, все равно неплохо было, вкусно даже.

Подружился со временем Полевичок и с кошками, прибегавшими от поселка и пахнувшими дымом и хлебом. Рыбкой их угощал, истории слушал, мышек да кротов уговаривал не губить.

Подружился он и с собаками. Ох и умные они были, знали толк в охоте, поиске потерявшихся вещей и друзей, а еще умели петь протяжно и грустно.

Только с человеком не подружился Полевичок. Приходил как-то один на речку, приводил за руку подругу: кричали ужасно, всю осоку поломали, даже гнездо с только вылупившимися птенцами задавили. А после и вовсе бросил тот человек подругу в реке.

Были потом и еще люди, уже по несколько хаживали, ломали ивы, жгли землю, пускали огненные вихри далеко в сторону заката. Ночи напролет задыхался от дыма Полевичок.

Пришлось ему кочевать по берегу речки, ибо больше не стало у него дома, везде лез человек.

Когда на месте срубов выросли прямоугольные скалы с глазищами и усами (странные фантазии у людей - жить внутри пауко- и тараканообразных домов), кончилось терпение у Полевичка. Не стало сил убирать мусор, гонять с кошками крыс, спасать бабочек и бронзовок от грохочущих коробок на колесах, слушать хаотичный шум и дышать новым и странным неестественным воздухом.

Придумал Полевичок, как прогнать людей. Подговорил комаров, ос, ужей, пчел да муравьев с клещами кусать бессовестных без устали и в поле, и в городе. Науськал бездомных псов бросаться на каждого, кто сунется к речке, а кошкам строго-настрого запретил ловить крыс в подвалах и на улицах города, да велел затаиться.

Победа была быстрой и сладкой! Мир и цветение воцарилось у речки, природа пела и ликовала от такого желанного покоя и свободы! Жаль, что недолго.

Как уж эти люди смекнули, откуда на них неприятности сыпятся - не известно. Да только нет теперь Полевичка. Да и речушки прежней - тоже нет. Красивая, широкая и мертвая трасса теперь на месте старого тополя, отмеченном высоким таким и ярким фонарным столбом…

Кошка

Эта девочка умеет тосковать, свернувшись калачиком на недовязанном сарафане и периодически покусывая хлопковую нить, тянущуюся к спицам из клубка.

Она спит и мурлычет от каждого шороха. Если приблизить ладонь к её ушам, но так и не погладить по голове, она начинает тарахтеть, как трактор на пахоте. И в эти же минуты она не перестаёт смотреть свои кошачьи сны о далёком прошлом.

Там, давным-давно, её окружал ураган из хвостов и когтей бойких братьев, всё время норовивших отнять последний лакомый кусочек угощений. Там, далеко-далеко, её таскали, обмякшую, держа маленькими ладошками вокруг груди. Там пахло молоком и снегом, и только однажды - сиренью.

Там ей не было нужды бродить по просторам, а ещё она никогда не оставалась одна. И хотя сейчас ей совершенно не на что жаловаться, но тот жестокий рай исчез в один день, и от этого порою хочется лезть на стены, что она периодически и делает.

Разодранные обои и обшарпанные деревянные двери - лишь малая плата за хищение той необъяснимо вкусной жизни с её обидами, драками и необходимостью ежеминутно прятаться и удирать.

Пройдут годы, лень будет захватывать всё больше пространства и времени, а память начнёт терять чёткость и яркость. Привычка и сытость возьмут своё - кошка станет домашней. А пока…

Еще разок

- Поехали со мной. - рассвет, зябко, было трудно дышать, не то что говорить. - Поехали...

- Не начинай, а? - Артем в который раз ругал себя за то, что связался с этой девочкой, словно застывшей где-то в наивном подростковом возрасте.

Что ж, она хотя бы попыталась. Балансирование между унижением и искренностью давалось нелегко, но в последний раз всё-таки нужно было убедиться, что для Артема ее присутствие - досадная оплошность.

Девушка молча кивнула и вышла из машины. Невыразимо длинные сто метров до станции с прямой спиной и сжатыми зубами, чтобы не разрыдаться. Неумолимо долгие минуты ожидания электрички.

Вопреки всеобщему заблуждению, она не питала иллюзий относительно этой связи - всего лишь давала шанс хорошему человеку выжить. Через мгновение слабо послышался визг тормозов и звук столкновения. Минус один.. Сколько же можно!

Девушка больше не мчалась к месту происшествия, как раньше, не билась в истерике, а тихо горевала и отмаливала свою очередную неудачу в церкви.

Все началось, когда ей было 14. Первая влюбленность едва успела расцвести и тут же разбилась о внезапно обнаруженное наличие жены у дорогого сердцу друга. Производственная травма оставила незадачливого ромео на этом свете, но покалечила прилично.

Следующий кандидат на руку и сердце решил покататься на мотоцикле в нетрезвом виде. В первый раз обошлось, но после ее окончательного ухода ему уже так не повезло.

Хватило еще пары случайностей с сердечным приступом и не долетевшим до места назначения самолетом, чтобы она уловила наконец связь между всеми этими авариями.

Такого рода неудачи на любовном фронте испугали ее до безумия, чувство вины давило с каждым годом все больше, пока она не встретила наконец мужчину, способного жить рядом с ней, казалось, бесконечно долго. Он и теперь ждал ее дома, наверняка припрятав в холодильнике от детей шоколадку, чтобы побаловать ее.

Размеренная семейная жизнь текла своим чередом, все было настолько просто, понятно и предсказуемо, что она совсем уж было успокоилась. Их, конечно, тоже трепали проблемы, но страха уже не было - союз должен был быть нерушимым, и баста.

А потом появился Артем... Ей казалось, она справится, сумеет извернуться и не навредить, убедить его остаться... Теперь же необходимо было выдержать оборону дома.

______________________________________

- Слушай, эта уже пришла в негодность, больше не влюбится. Списывай.

- Разок еще можно, вон там еще не расцарапано. Или у тебя так много этих лакмусовых промокашек?

- Ну не будь таким сухарем, на следующем разе она уже под поезд шагнет.

- Отстань, может, ей повезет и нормальный найдется. Одного-то нашла. Молодой ты еще, нюни и распускаешь.

Первый почесал затылок, повел плечами и ушел прочь. Неделю спустя в гаражах мужики травили байки о том, как местные собаки растерзали страуса, которого какой-то чудак притащил в качестве домашнего питомца. Чудак этот так и ушел, махнув рукой на окровавленные перья, а происшествие еще долго мусолилось на пьянках и в газетах.

Март

Серый рассвет уже забрезжил... Нет, этот рассвет не был серым. Спящий город тихо и с покорной радостью встречал новый день, впитывая в свои бесцветные стены потихоньку сгущавшиеся краски. Вот уже который день солнце проходилось по городу крупными яркими мазками, рано появлялось, торжественно и так же рано уходило до следующего утра.

Я не припомню еще хотя бы один такой март, когда так явно хотелось жить... Без планов на завтра, без сожалений о вчера. Дышать вот этим моментом, здесь и сейчас, окунаясь всей душой в глубокое небо.

Между тем солнце уже слепило глаза и выгнало на работу, казалось, сразу всех людей. Шли, жмурились, тащили за руки детей, поправляли на ушах гарнитуры, прогревали машины, кутались в шарфы... А ведь уже жарко даже в майке с ветровкой. И создавалось впечатление, что этому муравейнику солнце только мешает, даже дети теребили родителей своими "хочу" и "не буду", не смотря по сторонам.

Птицы, облака, шлейфы от самолетов... Все это досталось мне одной. Хруст последнего льда под кроссовками, проклевывающаяся среди старых пыльных листьев, мусора и грязи первая трава...

Эта весна хороша и влюблена, как никогда. И пусть, как и положено для смака, безответно и безнадежно, разве не все ли равно, если она при этом прекрасна?

Недоступное

Слабый ветерок, будто кто-то легонько подул в лицо, и едва уловимый шёпот: "Сейчас"

Я открыла глаза и не узнала свою квартиру. Постойте, нет, это точно моя комната, только не там, где я ожидала.

Полупрозрачные занавески на маленьком окне у изголовья танцуют бликами рыжего фонаря, заигрывающего с листвой приютившегося у забора дерева. Покатый потолок мансарды греет деревянной обивкой, пахнет смолой и лаком. Выскальзываю из постели к видавшему всякое гардеробу с зеркалом во весь рост, выглядываю в противоположное окно... И точно! Вот он, родимый дворик с прудом, по которому плывут искусственные лебеди и который обнимают огромные белоснежные лилии.

На улице темно, с противоположного конца усадьбы светит прожектор, приделанный к похожему двухэтажному домику, а на поляне собрались люди.

Вне себя от радости мчусь по лестнице с верхней веранды вниз, заглядываю в беседки и на качели, всматриваюсь в лица и фигуры присутствующих, сосредоточенных на том, что происходит в центре полукруга.

Не решаюсь ни прикоснуться к людям, ни заговорить с ними, хотя вот все, по ком я так истосковалась. Мимикрирую в толпе и жадно изучаю, что же происходит под тем самым прожектором, назойливо бившим в моё окно.

Завораживающе! Музыка, шутки, сценки, смех сквозь слезы, мудрость сквозь иронию и дурачество, хрупкость сквозь бесшабашность. Я затаила дыхание, осматриваясь, чтобы всем сердцем впитать каждую крохотную часть этого неожиданного подарка.

А потом всё умолкло, но только на миг, чтобы в притаившейся тишине сказали своё слово они - духовные художники, пробуждающие к жизни и воспламеняющие сердца. И снова тишина - чтобы прозвучало Прощание.

Я опять стою и оплакиваю свою нечаянную потерю, любуясь теми, кто рискует быть настоящим и подсвечивать дорогу плутающим. Звездочеты и их волшебники с маленькими фонариками, пилигримы Млечного Пути, которые вот-вот рассыпятся созвездиями по всему миру.

Молчаливая прогулка до берега к месту, где уже весело трещат в огне поленья. Я здесь надолго. Сижу в стороне на камне и вслушиваюсь в хор знакомых голосов под бой струн, дрожащих под знакомыми руками. Пытаюсь поймать взглядом хоть один хвостатый падающий осколок неба, ведь мне так нужно успеть загадать желание.

Завтра рано вставать, завтра самолёты, машины, поезда, автобусы, и я уже знаю, что не увижу этого. В завтра мне уже не место, но сегодня я ещё безмолвно провожаю с щемящей грустью уставших и переполненных надеждой "своих", умеющих быть рядом.

Всегда хотела взобраться на одну из створок ворот Катуни, это же совсем близко от костра, но всегда плутала в лесу на этой скале, а проводника так и не сыскалось. Но сейчас я знаю дорогу, и взбираюсь по крутому подъёму на излюбленную смотровую площадку. Вот-вот взойдёт солнце...

Последний глубокий вдох, последний взгляд, короткий разгон - и...

— Мам, ты проснулась? А мы сегодня едем в Коломну?

Часть меня ежегодно живёт и умирает там, чтобы я целиком заново рождалась здесь...

Рассвет

Золотистый свет спускался на землю, осыпаясь с жёлто-оранжевого оплавленного пятна на небе. Он будто стоял в воздухе мириадами теплых крошечных блёсток, мягко ложился на уходящую вдаль широкую аллею у парка, и это так не вязалось с морозом в минус семь градусов при ясной погоде.

Было красиво настолько, что никак не хотелось отводить взгляд от солнца, повисшего над землёй так низко, буквально на кончиках веток голых лип и тополей. Глаза слепило, но сил отвернуться не было. Казалось, моргни - и чудо пропадет.

Тени, такие прозрачные и длинные на земле, словно растворенные в этом золотом свете, на небе очертились неожиданное сочно, и устремились они точно вверх, оттолкнувшись от спинок облаков.

Ровные перистые кисейные дорожки у самого солнца столкнулись с поперечной пухлой бороздой, и именно она отбрасывала ввысь самую глубокую тень, будто густо намазанную гуашью.

И это впечатляло.. Ещё несколько часов назад я шла по той же улице в мёртвом холодном свете луны и мерзла всем своим естеством. На душе скребли кошки, и ночь заставляла ещё глубже погружаться в тоскливые мысли.

Рассвет же разбил вдребезги все то унылое, что заставляло дрожать на ветру. Фокус внимания моментально сместился к этой красоте, и больше не было ни холодно, ни грустно, солнце согревало.

И если впечатление имеет над человеком такую силу (моментально менять не просто настроение, но мироощущение в целом), то можно выбирать, что замечать вокруг и чем наполняться. Не ждать чуда, но видеть его так же регулярно, как случаются в этом мире рассветы.