Слова, убившие город

Глава 1

Говорят, словом можно убить. Так ли это? Мне кажется, больше всех понимают эту фразу цыгане. Ну и не только. Некоторые священнослужители настолько порой забываются, что они — посредники между богом и людьми, по крайней мере в материальном мире, что могут обронить такие слова, которые изменят жизнь человека кардинально.

Ну вот, только это может произойти и в лучшую, и в худшую сторону.

Маленький город, название которого уже никто и не вспомнит, не всегда был пустынным и заброшенным. По этим улицам, покрытым пылью, когда-то смеясь и играя, бегали дети. А на площади с потрескавшимся асфальтом, казалось, ещё не так давно проводились гуляния: собирались люди, пели песни и торговали овощами, фруктами и сладостями.

Эта старая церквушка с облупившимися стенами, покрытыми чёрной плесенью, и с давно потускневшим, треснувшим куполом — не всегда была такой.

В городе, где не было ни единой живой души, слышался вой ветра, принося с собой словно стоны погибших когда-то здесь жителей. Не появлялись не то что кошки и собаки — даже насекомые. Засохшая трава и цветы на клумбах давно перегнили, и через этот слой не пробивалось даже ни единой травинки.

Что же могло произойти в когда-то счастливом уголке? Какие демоны могли сотворить такое? И главное, что послужило причиной этому ужасу?

Ответ просто банален и от этого ужасно пугающий: жестокость, человеческая жестокость.

В одном цыганском шалаше, похожем больше на роскошный яркий шатёр, родилась смуглая девочка с хохолком чёрных волос на голове. Её яркие изумрудные глаза были скорее похожи на кошачьи.

«В ней великая сила», — сказала бабушка, принимавшая роды.

Но мать, увидевшая её необычные, почти светящиеся глаза, казалось, была этому не очень рада. С тяжёлым вздохом она опустила взгляд.

Ну, её мать, взяв за руку, добавила: «Да, будет нелегко. Если упустим девчонку — большая беда случиться может. Ну ты не волнуйся, я помогу, чем смогу».

«Я поняла тебя, мама, — ответила женщина. — Тебе, конечно, радостно, что кто-то, может быть, унаследовал твой дар, что тебе вырастет достойная смена. Я знаю, что для тебя я была разочарованием: у меня и глаза не те, и сил таких не было и не будет».

«Опять она за своё!» — проворчала бабка.

«Да я разве когда-нибудь требовала от тебя чего-то особого или невозможного? Я просто хотела достойную наследницу нашего рода и нашей силы, а ты всё медлила? Ну и что, что она поздний ребёнок? Я не хотела. Знаешь, как обычно бывает в наших семьях — сто детей носится по табору? Пусть будет одна, но любимая!» — повысила голос женщина на свою мать.

«Судя по тому, как ты на неё посмотрела, мне даже придётся ей кормилицу искать», — сквозь зубы процедила бабка.

«Ты мне не вздумай из неё такую, как ты, трусиху делать. Будет надо — я сама заберу девочку и буду воспитывать», — с горечью в голосе добавила она, отдавая ребёнка женщине.

Девочке повезло: она родилась в таборе тех цыган, которых называли мануш. Занимались такие цыгане дрессировкой животных — лошадей, собак, медведей.

Девчонка росла бесстрашной: едва она научилась ползать, отец подарил ей борзого щенка. А когда подросла, она подружилась с медвежонком. В 7 лет умела ездить на коне не хуже многих мальчишек её возраста.

Табор, как и положено, перемещался с места на место. Но девочке в города бегать не очень нравилось — она больше любила гулять по лесам, у рек и озёр.

Маленькая цыганка не боялась ни насекомых, ни даже змей. Иногда она издалека видела кошек и котят, но бабка ей строго-настрого запрещала приближаться к этим нечистым животным.

Мать не то чтобы не любила свою дочь — она скорее не обращала на неё особого внимания с самых первых дней. Всё легло на плечи бабушки.

Отец иногда общался со своей дочкой, но скорее для приличия, чем из-за любви. Ну, это никогда не волновало маленькую цыганку. Она думала, что так и должно быть в таборе. В конце концов, здесь все родственники.

Ей было и с другими детьми весело, и гулять на природе интересно. Дрессировка её друга-пса давалась ей достаточно легко: конечно, у цыган мануш всегда есть связь с животными.

Но когда она даже издалека видела кошку, чувствовала что-то глубокое, невероятное, особенное — несмотря на запрет бабки. С каждым днём она была всё ближе к этим таинственным, но опасным, по мнению цыган, существам.

И вот, когда девчонке было уже почти 10 лет, их табор остановился неподалёку от того самого маленького городка.

В ту пору цвёл май, и природа особенно радовала маленькую цыганскую девочку. Она собирала весенние жёлтые цветочки, наблюдала за пчёлами и ловила первых весенних бабочек. Жмурилась от уже довольно яркого солнца, подставляла щёки тёплому весеннему ветерку, приносившему аромат травы и цветов.

Так бы она и стояла на берегу у мелкого заросшего озера, если бы мальчишки не одёрнули её: «Ну чего ты опять тут торчишь? Замечталась? Пойдём в город! Там ярмарка, поглядим, может, перепадёт чего вкусненького?»

«Ладно, иду», — проговорила она с возмущением в голосе, словно ей было не почти 10, а уже все 14.

Пока мальчишки носились, затеяв очередную возню, маленькая цыганка, медленно снова задумавшись о чём-то, проходила вдоль прилавков. Её не заинтересовали сладости, как и девичьи ленты для волос.

Но вдруг её взгляд замер на простой, на взгляд современного человека, но такой милой вязаной серой кошечке. У неё был хвост короче лапок, ушки чем-то похожи на заячьи, только немного короче. Носик пришить не потрудились — то ли пуговицы были дорогими, то ли у хозяйки чего не нашлось. Вместо этого мордочку просто сделали слегка вытянутой, пережав ниткой место, где должен был быть условный нос. Глаза же были тоже вязаные, только из зелёных ниток, и совсем маленькие, пережатые полосочкой чёрной ниточки по центру, имитирующей зрачок.

Кроме кошечек были и мишки, и зайки, и они были пусть симпатичнее и интереснее, чем та простенькая игрушка. Казалось, она даже не совсем новая, но девочка стояла перед ней, раскрыв рот, прижав руки к груди.

Постояв так с минуту, девчонка засуетилась, отыскивая в складках своей одежды запрятанные монеты. У неё даже и в мыслях не было, чтобы выпросить или украсть эту игрушку.

Заметив это, добрая пожилая женщина, несмотря на возмущённые взгляды и предостерегающие жесты людей вокруг, подошла к маленькой цыганке: «Здравствуй, девочка. У тебя такие необычные, красивые глаза. Знаешь, мне нравится в тебе то, что ты честная, несмотря на то, что говорят про вас. Я, конечно, вижу, что ты готова заплатить за эту игрушку, но я тебе подарю кое-что лучше. Ни для кого не секрет, что вы обычно не любите этих животных. Поэтому я дам тебе то, что ты сможешь никому не показывать».

Сказав эти слова, женщина взяла её за руку и вложила маленькую деревянную игрушку. Это был милый, усатый котик, выкрашенный в серый в полоску цвет, с жёлтыми огромными глазами, острыми ушками и искусно выточенными лапками и хвостиком. Совсем как живой! Казалось, вот сейчас он встанет, потянется и замурлычет!

Счастье не имело предела. Ребёнку хотелось кричать. Но женщина, мягко взяв её за плечи, подтолкнула в сторону выхода с площади, говоря: «Ничего не говори и никому не показывай эту игрушку. А теперь иди, милая, лучше иди. Здесь тебе больше делать нечего».

Конечно, она могла бы и обидеться на такое отношение — почему её выгоняют и почему именно её, когда мальчишки продолжают бегать, а взрослые свободно расхаживать по площади? Но маленькая цыганка была настолько рада подарку, с горечью понимая, что любой может отобрать его, а если бабушка увидит — так вообще накажет.

Побежала к тому мелкому озеру, чтобы как следует рассмотреть его и порадоваться, никого не смущаясь. Озерцо было недалеко от города, и уже спустя минут десять девочка сидела у самой воды, поглаживая между крошечными ушками своего первого котёнка, представляя, какая, должно быть, нежная, мягкая и гладкая шёрстка у настоящих живых кошек, — ведь ей ещё ни разу не довелось коснуться ни одной...

В первые дни маленькая цыганка прятала кошечку, оберегала её как самое ценное сокровище. Конечно же, в городе были и собаки, и кошки, но она не решалась к ним подходить, обследуя вместе с мальчишками переулки этого уютного городка.

Девочка даже подумала: «А что было бы, если бы она осталась здесь?» Непонятно почему, но ей тут очень нравилось. То ли встреча с той пожилой женщиной и подарок повлияли, то ли ещё что-то — ей казалось, тут здорово.

Юная цыганка впервые задумывалась о том, как было бы хорошо, если бы она жила на одном месте, как все эти люди. Словно её уже изрядно замучили все эти вечные переезды и жизнь в дороге. А ещё она подумала: «А что, если кошки не такие плохие, как говорит бабушка? Что, если они вовсе не крадут дыхание и не уводят в непонятном направлении?»

С этими мыслями она шла по улице, даже не смотря под ноги. Девочка держала перед глазами свою любимую игрушку, смотрела в пусть нарисованные, но казавшиеся такими живыми глазки, проводила пальцами по её полоскам. И так хотелось, чтобы этот котик был живым.

Ну вот, пробегающий мимо мальчишка выхватил котёнка и убежал вместе с ним. Девчонка была вовсе не из тех, кто прижался бы к стене и стал реветь навзрыд. Догнав своего обидчика, она стала бить его — но не просто как бы в игре или как обычно бывало, а по-настоящему, серьёзно. Она чувствовала, как в её теле разгорается доселе невиданный гнев. Ей казалось, что она хочет убить этого мальчика, потому что он посмел отобрать у неё то единственное, что она любила по-настоящему.

На крики сбежались другие мальчишки, но они не спешили никому помогать, а только улюлюкали и смеялись над тем, как девчонка, едва ли не меньше него, валяет его в пыли.

Когда прибежали взрослые, а пацанва кинулась наутёк, девочку оттащили от исцарапанного, словно кошкой, мальчика. Но та успела подобрать и спрятать за пазуху валявшегося на земле котёнка, думая лишь о том, что, если хоть ушко или хвостик будут обломаны, она точно убьёт этого пацана.

Когда её привели к бабушке, та, естественно, ругала, объясняла и спрашивала, в чём была причина. Девчонка просто стояла, опустив глаза, не проронив ни слова.

Но когда её обидчик сказал про деревянного котёнка, которого она прячет в тайне ото всех, девочка сильно испугалась, прижав руки к груди, потому что глаза бабушки, казалось, налились кровью. Она не просто подошла — она подскочила к своей внучке и, порвав платье, выдернула игрушку из-за пазухи.

Маленькая цыганка упала на колени и расплакалась. А бабушка всё кричала, ругалась, обвиняла. Девочка не слушала её, ей не хотелось этого всего слышать. Но там были слова: «Повторять ошибку я этого не допущу! Этого не будет снова!»

И тут, на крике, пришла мать. Она лишь пренебрежительно глянула на дочь и сказала: «Ну что, мама, ты ведь хотела этого, хотела — получила. Теперь делай, поступай как знаешь. Только не забывай, пожалуйста, как относятся к кошатникам в цыганских таборах. Я бы на твоём месте её вообще бы оставила с этими людьми. Кто ей там подарил кошечку? Может быть, она возьмёт её себе?»

«Да как ты, как ты вообще такое…» — бабушка задыхалась от гнева. А женщина, смеясь, вышла на улицу.

Несколько дней девочку вообще не выпускали из повозки. Да ей ничего и не хотелось. Она плакала, вздыхала, смотрела в окно и даже ела через силу.

А потом к ней пришла бабушка. Она пыталась успокоить внучку, поддержать, объясняя, что кошки и цыгане не совместимы. Девочка сначала отворачивалась и не хотела ничего отвечать. Но когда ей лишь на минуту показалось, что бабушка больше не сердится и что ей можно доверять, она рассказала всё: свои чувства, историю о том, как получила свой необыкновенный подарок, и что ей давно хотелось пообщаться с настоящей живой кошкой.

Сначала бабушкины глаза снова вспыхнули гневом, но вдруг она закрыла лицо руками и расплакалась. Внучка растерянно смотрела на неё и не могла понять, что происходит.

Затем бабушка посмотрела в потолок, словно взвешивая что-то, и, оставив свою сумку с картами и магическими предметами, к которым раньше не позволяла ей прикасаться, сказала: «Ладно, ты пока посиди, поизучай, я сейчас».

И пока девочка разглядывала необычные амулеты из перьев, лошадиных волос и даже кошачьей шерсти, она слышала почти ругань на улице: бабушка выясняла что-то с цыганским бароном. Затем подключился отец девочки, а затем и мать.

Юная цыганка, оставив предметы на столе, подошла к выходу и слегка приподняла покрывало, чтобы лучше слышать, но боясь, что заметят её.

«А знаешь, мам, — говорила женщина, — я даже рада, что так всё получилось. Ну оставайся здесь с ней, в этом городе. Я думаю, местному священнику это очень понравится!».

«Не вздумай смеяться! Она единственная шувани в нашем таборе. С кем мы останемся, если отпустим её?» — строго вопрошал барон.

«Послушай, барон прав. Мы действительно не сможем без тебя», — соглашался отец девочки.

«Да поймите вы, у меня ведь тоже такое было. Пропадёт ведь девчонка. Уведёт её с собой этот монстр, этот зверь», — почти плакала бабушка.

«А что, она не сможет этого зверя укротить? Ты не сможешь обучить её этому?» — снова послышался голос барона.

«Дело в том, что я сама испугалась и просто не захотела пытаться. Я побоялась гонений и прочего, мне не хотелось уходить из табора. И всё… Вот это. Тогда я была подростком. А та шувани, которая обучала меня, сказала, что давным-давно ни одной из цыганских колдуний не помогают уже эти звери. Легче просто отвернуться и забыть.

Ещё когда внучка родилась, я видела, видела, что в ней есть сила. Но я всё равно надеялась, что она не унаследует подобного от меня. Я могу, конечно, наказать и сделать так, что сила работать не будет, и зверь её больше не позовёт. Но прости меня, барон, я не хочу, не хочу, чтобы моя внучка лишилась того, чего лишилась я. Поэтому я согласна покинуть табор и забрать её с собой. И как только внучка станет способной управлять своей силой и жить самой, я вернусь. Но одна».

Слова бабушки уже звучали спокойно, размеренно, но завораживающе, словно заклинание.

«Допустим, может быть, это будет и правильным решением. Но если бы ты была не единственной шувани в нашем таборе, я бы согласился на это».

«Ну послушай, даже если ты вернёшься до того, как покинешь этот мир, кто унаследует твоё место в таборе? Кто будет помогать нам?» — после слов барона наступило молчание на несколько минут.

«Но ведь ты не сможешь принять мою внучку-кошатницу как шувани, ведь верно, барон?» — усмехнулась колдунья.

«Я бы, может, и принял, переступая через многое. Но как отнесутся к этому остальные? Ведь сложно переубедить целый табор и объявить в одночасье, что кошки теперь наши друзья и приносят они лишь счастье».

«Тут ты прав, это сложно. Но я думаю, знаешь, я думаю, что это может быть возможным…» — барон не дал ей договорить, отрезав: «Значит, так. Мы соберём сегодня вечером совет и примем решение».

«Ну, я думаю, что рядом с этим городом мы пробудем ещё около трёх-четырёх месяцев».

«И мы даже не останемся зимовать здесь!» — встряла в их разговор мать девочки.

«Моя дочь права, хоть и не во многом. Но действительно, почему бы не остаться здесь на зиму? Очень неплохое, уютное место, климат здесь мягкий. Куда нам тащиться перед самыми холодами? А если мы уже и собрались сбежать? Ну давай хотя бы сейчас».

«Да и пойми наконец: как бы я её не берегла, чтобы я ни делала, кошки везде будут, понимаешь? Везде. В какой бы мы город ни пришли, в какой бы деревне ни оказались — они везде, они повсюду будут. Я не смогу уберечь свою, уберечь свою внучку от этих животных. Рано или поздно это начнётся. Я могу, конечно, заставить её отречься и провести ритуал. Но никто не знает, какими могут быть последствия…»

После этих слов бабушка вздохнула. И девочке казалось, что она далеко, — та аж вскрикнула и отпрыгнула, когда колдунья отодвинула покрывало.

Конечно, подслушивать нехорошо, но в твоём возрасте я была ещё больше любопытной.

— Значит, бабушка, ты мне разрешишь общаться с кошками? — выпалила девочка с дрожью в голосе. Она знала, что подходящей, более подходящей минуты больше не представится.

Старая цыганка покачала головой, снова взглянула в потолок и выдохнула:

— Нет.

— Но я ведь слышала, как ты говорила с бароном и папой! Я думала, ты хочешь… — Девочка уже говорила вполголоса, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом и болью.

— Послушай, девочка моя. Я всё понимаю: каждому хочется быть самим собой. Но как ты будешь одна среди чужих людей? Тебя ведь не примут обратно. Ты согласишься на такое? Как ты выживешь в этом городе?

— А почему нельзя быть с кошками и дома? Почему, я не понимаю, бабушка?

— Я же тебе объясняла сотни раз, почему.

Девочка опустила глаза, сжала кулаки, но не сдалась:

— Значит, тебя тоже когда-то звали кошки? — прошептала она.

Бабушка медленно прошлась по повозке, поправила висящие амулеты, затем повернулась к внучке и тихо начала:

— Цыгане не всегда так относились к кошкам, по крайней мере некоторые из них. Наш род идёт от древних существ. Их и любили, и ненавидели в разные времена, разные народы. Есть одна очень старая легенда о цыганах мануш, о двух разных таборах. В одном почитали птиц, а в другом — кошек.

Как ты знаешь, шувани в основном женщины. Но в племени птиц шувани был мужчиной, а барон у цыган — наоборот, мужчины. А в кошачьем племени главной была женщина. Ну и, как всегда бывает, женщина-барон и мужчина-шувани полюбили друг друга. И было бы всё прекрасно, да только птицы и кошки не то что дружить — перемирие не могут долго удерживать.

И когда одна из кошек барона разорила гнездо сокола — священной птицы шувани, — он не смог простить её. К сожалению, шувани почти никогда никого не прощают. Да и люди его посчитали за честь расторгнуть любые связи с теми, кто действует исподтишка, ведь это считалось страшным знаком.

Барон сначала уговаривала, клялась, что она не велела своему животному это сделать, умоляла его остаться, не разжигать войну. Но он был непреклонен. Говорил, что его божество — сокол — не простит, если он останется с теми, кто совершил такое святотатство, и не будет благословлять её детей.

Эта женщина настолько любила своего мужчину, что заколола кошку, убившую птенца. Богиня-покровительница того табора очень разозлилась, ведь кошки, как и цыгане, никогда ничего не прощают.

Кошки разорили не только гнёзда соколов табора птиц, но и украли дыхание у младенцев. Когда барон велела поймать и утопить всех кошек, это было сделано в полнолуние.

И в следующий раз, когда луна стала снова полной, а барон была беременной, огромная чёрная кошка пришла и напала на неё, но не убила — лишь поцарапала пару раз. От ужаса и безысходности женщина скинула плод и не могла больше иметь детей.

Так кошки прокляли цыганский табор, предавший богиню. Постепенно таборы смешивались, расходились, менялись божества и животные. Осталось всего несколько женщин, которые разбежались по миру и поклялись, что они больше никогда не возродят культ кошачьей богини.

Ну, возможно, кошка предлагает то ли искупление, то ли возвращение своих сил кому-то. И очень редко, но призывает некоторых шувани к себе.

Эту историю все цыгане как огня боятся — и кошек, и этой ужасной богини. И шувани, которые рождаются с подобным даром… Многие дети при рождении имеют голубые глаза, но если родившаяся девочка с чёрным хохолком волос смотрит ярким изумрудным взглядом, значит, рано или поздно её призовёт богиня.

Когда цыганка закончила, девочка сидела, сжавшись в комочек, едва не плача. Но вдруг встрепенулась и спросила:

— Бабушка, так получается, что богиня всё-таки верит, что у цыган есть шанс? Может быть, у меня получится поговорить с ней? Может быть, мне откликнуться на её зов?

— Ты очень смелая девочка. Знаешь, в другое бы время и в другом бы месте я бы попробовала помочь тебе. И, может быть, даже у тебя получилось бы, — говорила шувани, успокаивающим голосом гладя внучку по голове.

— А почему сейчас не можешь? — не сдавалась девочка.

— Потому что мне не на кого оставить свой табор, понимаешь, милая? Не на кого.

— А если я… Ну, может быть, я поговорю с бароном или с папой? Он поговорит с бароном, может быть, у меня получится уговорить. Я возьму кошку и научусь всему, я буду стараться, бабушка! Я думаю, что это нужно для всех нас. Ведь если богиня простит всех цыган, то никто больше не будет бояться и не любить кошек. Ведь это было очень давно, ты сама сказала — легенда старая.

— Ну пойми, внучка, — бабушка почти плакала, — ты ещё ребёнок, тебе кажется, что всё так просто и понятно. Но многие люди, взрослые люди, настолько свыклись со старыми устоями, традициями, что ни на что их не променяют, понимаешь? Они не откажутся от этого. Им легче просто тебя выгнать за то, что ты кошатница, чем понять и принять. Я сталкивалась с этим, мне пришлось переломить себя. Я не знаю, как ты будешь жить одна. Цыгане не выживают в одиночестве — за очень редким исключением. Я не хочу, чтобы ты страдала. В этом городе, в котором ты хочешь остаться, живёт священник, который ненавидит цыган, понимаешь? Ненавидит. И я даже не знаю, почему и как он нас терпит. Но цыганку рядом с собой — к тому же колдунью с кошкой — вряд ли он примет.

— Ну, бабушка, я буду тихо себя вести, я никого не буду обижать, обманывать. Ты знаешь, что я даже ни разу в жизни не воровала. Ну, прошу тебя, я буду стараться. Дай мне книжки, амулеты и ещё что-нибудь. И, может быть, я сама научусь. Ты знаешь что-нибудь из кошачьих заклинаний?

— Ладно, внучка. Отдохни пока. Очень скоро состоится совет, и там всё решится.

Выйдя на улицу, старая цыганка не то чтобы села — почти упала прямо на землю и разрыдалась. Но только не издала ни звука, давясь своими слезами и задыхаясь. Она уже знала, что барон, скорее всего, оставит девочку в городе. Она найдёт, она уговорит, она уже решила, куда её пристроить. Да только ребёнка ждёт очень сложная, противоречивая жизнь, где предстоит ей сражаться лишь за право дышать.

Если она не выдержит, если оступится… Горе тому, кто осмелится обидеть её. Кошачьи ведьмы никогда никого не прощают. Если боль обиженной кошки захлестнёт, она и сама никогда не будет счастливой.

Но предначертанное должно было свершиться. Знала это старая шувани. Знала ещё с первых минут жизни своей внучки.

Всё так и вышло. И уже на следующее утро, лишь едва забрезжил рассвет, старая шувани взяла внучку за руку и повела в город.

Обе шли молча. Девочка боялась заплакать и рассердить тем самым бабушку. А ведьма, в свою очередь, боялась, что та услышит её срывающийся голос. Она просто крепко сжимала руку своей внучки, а по её щекам катились и катились слёзы.

Пришлось идти через весь город, чтобы наконец добраться до нужного дома. Домик был небольшим, но ухоженным. Кирпичные стены местами обвивали зелёные лозы. У входа, слева и справа от двери, на клумбах цвели разноцветные красивые цветы — что-то похожее на гибрид первоцветов и анютиных глазок. На заднем дворе небольшую территорию делили сад и крошечный огородик.

Бабушка постучала в дверь, поставила сумку, на которой был прикреплён небольшой клочок бумаги, кое-как освободила руку девочки — и убежала.

И каково было удивление маленькой цыганки, когда та увидела, что дверь открыла женщина, подарившая ей когда-то на рынке того самого деревянного котика. Который, к сожалению, бесследно пропал. Может быть, бабушка оставила его себе, но, скорее всего, его просто бросили в огонь или даже спрятали в ворохе хвороста, чтобы никто не увидел, что сожгли изображение кошки.

— Ну, здравствуй. А я знала, что мы встретимся. Правильно сделала твоя бабушка — нечего тебе там делать, душу свою губить, — ласково заговорила женщина, подходя к немного отстраняющейся девочке. — Не бойся, милая, — продолжала она, поднимая сумку и читая что-то на клочке бумаги. — Теперь вместе жить будем. Если захочешь, назовёшь меня мамой. Насколько я знаю, твоей маме на тебя было… Ну, проходи, не бойся. Тебе у меня очень понравится, поверь.

С минуту маленькая цыганка робко стояла, боясь войти в открытую дверь. Но когда наконец осмелела, то замерла от восхищения, не в силах даже вздохнуть.

Весь дом — от самого порога и все три комнаты — был завешан красивыми картинами с невообразимыми зверями, невиданными существами, людьми и, конечно же, кошками, вышитыми блестящими нитями, мелкими бусинами и даже, казалось, драгоценными камнями. (Только позже девочка узнала, что те мелкие блестящие бусинки называются бисером.)

На шкафах, на полках и даже на некоторых столиках сидели деревянные, мягкие, стеклянные и даже фарфоровые кошки, собаки, лошади и птицы.

Женщина, к которой попала маленькая цыганка, была коллекционером и рукодельницей. Она делала красивые украшения, необычные фигурки, иногда покупала деревянные, которые расписывала. Ещё вышивала и вязала — и продавала всё это на площади, тем самым зарабатывая.

Её муж погиб на войне, дети давно выросли и жили своей жизнью. А она просто наслаждалась любимым делом. И была лишь только рада, что судьба — и, как она выражалась, Бог — послали ей такую замечательную, милую девочку. И вовсе её не смущало, что она цыганка.

Правда, животных у неё не было — не для кого. Старый сторожевой пёс давно ушёл и сдох. А живые котики намного шкодливее, чем плюшевые или деревянные.

Имела ли она что-то против магии, ведьм и прочего? Ну, не то чтобы совсем. Она, конечно, знала об этой сфере по книгам и рассказам — женщина была образованной. Но воспринимать всю эту историю всерьёз было не про неё.

Она исправно ходила на проповеди того самого священника, о котором предостерегала бабушка свою внучку. И считала, кстати, что некоторые его методы и высказывания излишне строги. Но женщина никогда не воспринимала его как монстра — по крайней мере, до определённого момента.

А сейчас, принимая у себя такого неожиданного гостя (да, уже, конечно, не гостя — было понятно, что девочка останется навсегда), женщина уже мечтала, как научит её рукодельничать, как прочитает с ней множество книг. А позже, через несколько лет, девочка получит достойное образование… Ну, насчёт последнего она сомневалась: она не хотела, чтобы её названная дочь уезжала из города, а тем более — от неё.

Женщине хотелось, чтобы та проводила её в последний путь, когда придёт время, и вместе с домом унаследовала её дело.

А уже в это воскресенье — всего через пять дней — она хотела повести девчонку в церковь и представить всем как свою дочь. И пусть священник говорит и думает что хочет — она не даст девочку в обиду ни за что на свете.

Эти пять дней стали самыми счастливыми в её жизни.

Правда, на второй день произошёл небольшой казус. Когда малышка припрятала пару кусков хлеба с ужина и колбасы. Но, найдя их, женщина не стала ругать, понимая, что в таборе дети могли прятать еду друг от друга, а просто объяснила, что в этом нет нужды.

Удивившись и растрогавшись подобной реакции, девочка достала из положенного в ту сумку бабушкой мешочка — и вдвойне удивившись, что женщина ничего из этого не тронула, — амулет из кошачьей шерсти и бусин, то есть бисера. Он был сложно сплетён таким образом, будто это настоящий кошачий хвост в своеобразном браслете.

Ну, конечно, цыгане вышивали и делали из бисера разные штуки и вкладывали его в амулеты. Но дело в том, что названия этим бусинкам у них были свои. А что касается этого амулета — хвостик был чёрным, а бусины золотистого и блестящего зелёного цвета.

Положив этот необычный предмет на ладонь женщины, девочка сказала:

— Это тебе, тётя. Чтобы всегда везло и никто никогда не смог обидеть. Это сделала моя бабушка. Настоящая шувани. Спрячь его, никому не показывай и не отдавай.

Зная, кого берёт, женщина предполагала, что девочку учили своим правилам и своим ритуалам. Она не стала уничтожать всё то, что передала ей бабушка, скорее боясь обидеть и как-то травмировать свою названную дочь.

Но в тайне она думала о том, чтобы всё потихонечку вынести, а потом сказать, что либо потерялось, либо ещё что-то случилось. Хоть она и не боялась цыган и ведьм, но всё же считала себя верующей — не до дрожи, конечно, и не до отвращения, — но старалась как-то подобных амулетов и ритуальных различных предметов избегать, ну и, конечно, не принимать никогда и ни от кого.

И тут, держа на руке предмет, понимая, что это часть хвоста какой-то кошки, — каким образом это было сделано, кем, а главное, зачем? — женщина боролась с желанием отбросить эту «гадость», выкинуть куда-нибудь, а потом быстро помыть руки. Но девочка так доверчиво, искренне и по-доброму смотрела на неё, что представить было сложно, как бы несчастный ребёнок отреагировал на подобную выходку.

Она пересилила себя, вздохнула и, обняв девочку, от души поблагодарила. Подумав в тайне о том, что надо будет всё-таки как-нибудь избавиться от всех этих ритуальных штук — и, может быть, принести ей настоящего котёнка. Тогда девочка не будет сильно обижаться.

Больше всего женщина волновалась о воскресном дне. Она боялась, что люди, увидевшие цыганское отродье, разозлятся, обидят несчастную девочку. И самое страшное — что, кроме неё, никто не посмеет заступиться за бедного ребёнка, убоявшись совсем не Бога, а священника.

В субботу девочка, чувствуя, видимо, волнение женщины, сама себе места не находила, уговаривала её отпустить погулять. Та неохотно, но согласилась.

Конечно, в первую очередь маленькая цыганка побежала на то место, где остановился табор. Но, увидев лишь пустырь, будто ничего и не было, она постояла с минуту и расплакалась, понимая, что больше никогда не увидит ни бабушки, ни барона, ни своих названных братьев, с которыми так весело было играть, несмотря ни на что. Не даже папу с мамой, которые вроде бы и внимания-то особого на неё не обращали, но всё равно было грустно и больно от всего этого. А ещё она будет скучать по своему медвежонку и по лучшему другу — борзому псу.

Кое-как успокоившись, девочка побрела обратно. К счастью, на неё никто особо не обращал внимания — люди сновали туда-сюда, у них были свои дела. И вдруг она ощутила, будто кто-то или что-то касается её ноги пушистым боком.

Опустив взгляд, девочка увидела серую полосатую пушистую кошку, бока которой словно надул кто-то. Животное подняло на девочку свои огромные янтарные глаза и тонко мяукнуло. Да, сначала девочка даже немного растерялась, прижала руки к груди и смотрела недоверчиво на это удивительное существо.

Ну, спустя уже пару секунд она, присев рядом с серой красавицей на корточки, касалась её ушей, хвоста, проводила по спинке и с восхищением приговаривала:

— Ты кошка, кошка…

Получив порцию необходимой ласки — дозировка которой была понятна лишь одной ей, — кошка вдруг заторопилась куда-то. Но не стала бежать, а лишь потрусила, будто специально, чтобы девочка не отстала и не решила, что та испугалась и убегает от неё.

Маленькая цыганка проследовала за кошкой в небольшой палисадник. Она не смотрела вокруг — ни на цветы, ни на то здание, у которого случайно оказалась. Её взгляд был прикован лишь к полосатой кошке.

И вдруг животное остановилось у какого-то белого камня, понюхав квадратный постамент. Кошка приподнялась на лапах, снова посмотрела на свою любопытную спутницу, сильно запрокинув голову назад, и мяукнула.

И когда девочка наконец-то подняла глаза, она увидела высокую скульптуру крылатого мужчины со строгим, но добродушным взглядом. Его белые крылья были настолько искусно выточены, что просматривалось каждое пёрышко. В одной руке он держал свёрнутый свиток, вторая рука же была просто опущена.

Не понимая сама почему, девочке хотелось подержаться за неё. Разглядывая это необыкновенное существо, она прошептала:

— Кто ты?

Кошка мяукнула, потёрлась о постамент, потом снова подошла к девочке и, прижавшись к её ногам, замурлыкала.

Ну тут цыганка подпрыгнула и закричала, напуганная внезапным звоном колоколов. Увидев купола, она присела, сжалась в комочек и расплакалась.

Конечно, цыгане знали, что такое церкви, храмы, и бывали рядом с ними. Но именно ей бабушка запрещала туда ходить и с кем-либо разговаривать. Она говорила, что колокольный звон может сделать так, что она разболеется. А ещё рассказывала о злых существах, обитающих в храмах. Ангелов… Правда, бабушка описывала ангелов так, как обычно мы представляем демонов.

Кошка очень быстро успокоила свою новую подругу, прижимаясь к ней тёплым боком и мурлыча. И тут девочка поняла, что вовсе ей не плохо от этого звона и совсем он не страшный. Только она не могла понять, что это за удивительное существо изображала та скульптура. Где же те самые страшные ангелы? Наверное, в храме.

Поднявшись на ноги, юная цыганка повернулась к статуе, широко улыбнулась, попыталась подпрыгнуть, взять его за руку, но у неё ничего не получилось. Протянув руку и сказав что-то на своём, девочка весело побежала домой.

Ну, когда заметила, что кошка в силу своего положения едва поспевает, снизила темп.

Как только женщина открыла дверь, кошка чинно, благородно, не спрашивая разрешения, спокойно прошла в дом.

— Милая, мы не можем взять столько кошек. Я хотела тебе подарить котёнка, но это, я думаю, слишком, — сдерживая лёгкое раздражение, усмехнулась её названная мать.

Девочка опустила взгляд, едва не плача.

— Да я не ругаюсь. Просто мне интересно, где ты её повстречала?

Едва юная цыганка открыла рот, чтобы рассказать удивительную, необычную историю, только что с ней случившуюся, женщина затащила её в дом, закрыла дверь, произнеся:

— Ладно-ладно, давай за чаем ты всё расскажешь. Мне кажется, за эти пару часов ты пережила невероятные приключения.

Пока кошка жмурилась от удовольствия, лака́я молоко, а женщина так и замерла с чашкой в руках, слегка лишь кивая, внимательно слушая. Девочка то хватала со стола конфету, то вставала, то садилась, жестикулируя руками, смеясь, а порой изображая страх или слёзы — так, что ей бы многие актрисы позавидовали. Рассказывала всё до мельчайших деталей: и как скучала по табору, и встречу с кошкой, и удивительное существо в палисаднике у церкви.

И когда наконец маленькая цыганка замолчала, немного приоткрыв рот и задержав дыхание, ожидая реакции женщины, та рассмеялась и сказала:

— Так это и был ангел! И не просто обычный ангел, а архангел Гавриил. Знаешь, он очень добрый. Помогает и наставляет детей и беременных женщин. Значит, говоришь, наша красавица привела тебя к нему? Здорово! Но теперь я просто не имею права её выгнать. Мы вместе потом решим, какие добрые руки найдём для всех её котят.

— Котят?! — почти подпрыгнула на месте девочка, широко раскрыв глаза.

— Ну да. А ты думаешь, что она просто… покушала хорошо? У этой кошечки вот-вот скоро будут свои дети, — мягко проговорила женщина, поглаживая пушистую гостью по спинке.

— Здорово! А мне дома не разрешали ни одной кошки, а тут их, наверное, будет много… Наверное, десять или больше! — залепетала девочка.

— Ну ты разогналась! Не думаю, что их будет настолько много. Обычно их бывает пять или три, иногда семь. Но я надеюсь, что кошечка ещё молодая и много не будет. А то представь себе, что они натворят в нашем доме!

— Не волнуйся, тётя, я буду хорошо смотреть, чтобы они ничего не сломали.

— Ну, ловлю тебя на слове, милая, — строго ответила женщина, убирая со стола.

— А в этом городе здорово… Не зря я хотела остаться, — прошептала маленькая цыганка.

— Тётя, а что… А разве ангелы не злые? А то бабушка мне говорила…

Тут женщина жестом остановила её:

— Да ты и не думай такого. Я тебе потом всё покажу и объясню. Могу заверить тебя в том, что Гавриил и большинство ангелов — очень добрые и хотят лишь помогать людям, особенно таким милым девочкам, как ты. Я даже скажу больше: у каждого человека, рождённого на этой земле, есть свой ангел.

— Правда, тётя? И даже у меня?

— Ну конечно! А ты как думала?

— А ты знаешь, как мне его увидеть?

— Ваш народ славится прозорливостью. Может быть, когда-нибудь вы и встретитесь. Хотя обычному человеку не подвластно подобное.

И ночью, когда юная цыганка почти заснула, к ней пришла кошка. Улеглась под бок и замурчала. Поглаживая свою новую подружку, девочка тихонько мечтала и вздыхала от счастья. Она представляла, как играет с полосатой красавицей и её забавными котятами, которые почему-то были разноцветные и будто из бисера. А за ними наблюдали, держась за руки, тётя и прекрасный белый ангел — почти такой же, как та скульптура, только немного ниже, в голубой тунике и с настоящими лебедиными крыльями.

Юная цыганка шла в храм с воодушевлением и радостью — ей очень хотелось снова увидеть того замечательного ангела. Она не думала ни о толпе, ни о священнике — всё это было уже не важно, ведь по возвращении домой её ждала полосатая красавица, а в храме — раз ангелы такие добрые, замечательные, как говорила тётя, — а ей она теперь верила даже больше, чем бабушке. «Обязательно всё будет хорошо, — думала она, — её примут и поймут».

На ней было белое платьице в синий мелкий горошек и белая косынка. Женщина же была в простом длинном закрытом светло‑коричневом платье, а голова была покрыта платком чуть светлее. Она шла немного понурив голову, переживала. Её руки слегка подрагивали, и казалось, что это не она держала девочку за руку, а держалась за неё. Женщина знала, насколько важен этот день.

«Если что‑то пойдёт не так… Нет‑нет, — она не переживала за себя, за слухи и прочее. Ей даже было плевать, если после всей этой ситуации от неё отвернутся и перестанут покупать товар. В любом случае она сможет отправить через знакомых или по морю за границу, и там точно клиенты найдутся. Главное, чтобы маленькая цыганская девочка поняла, что Бог и ангелы с ней, и что люди, живущие в этом городе, не причинят вреда только из‑за того, какого она племени».

Когда наконец‑то они оказались на месте, люди скорее были равнодушны к новенькой, чем озлоблены. Можно даже сказать, что они не обратили особого внимания. Во всяком случае, многие из них радовались тому, что табор покинул то место неподалёку от их города.

Конечно, поскольку городок был маленький, все, буквально все знали о том, что у рукодельницы появилась новая дочка. И, зная её нелёгкую судьбу, о погибшем муже, спокойно восприняли эту новость. В конце концов, маленькая цыганка не попрошайничала, не воровала и не причиняла никому особых неудобств.

Если кто и побаивался чего, внимая суеверным слухам и наветам, то старался помалкивать — слишком уж многие уважали эту женщину. Да и сам священник считал её не последней жительницей в городе. Хотя вот ему‑то вся эта история с удочерением цыганки была крайне неприятна. И он сразу решил, что если девчонка что‑нибудь выкинет — ну не сейчас, так позже, — то он выдворит её из города, и женщине придётся повиноваться, так как все жители пойдут за ним.

Юной цыганке очень понравилось в храме. Она разглядывала иконы в позолоченных рамках, изображения ангелов на стенах. Женщина учила её, как правильно ставить свечки. Она немного испугалась, когда увидела икону ангела в доспехах и с мечом в руке, но женщина обняла её и объяснила, что это архангел Михаил, и нужен он для того, чтобы защищать людей от монстров.

Маленькая цыганка во время службы ни слова не поняла, о чём пел хор. Но это было здорово и очень красиво. Она испытала какое‑то странное щекочущее чувство в шее и ещё что‑то непонятное, но приятное. Подумала, что обязательно ещё вернётся и послушает снова! Ведь в её таборе часто пели женщины и мужчины. Но не то чтобы хуже или лучше, песни были разными. А этот хор пел по-своему. Словно это тоже ритуальная песня, но какая‑то особая, другая!

Когда люди подходили к священнику и спрашивали что‑то, она побоялась. Её словно кто‑то остановил. Хотелось вернуться домой. Но женщина улыбнулась и подтолкнула её.

Робко подойдя ближе, малышка вполголоса заговорила:

— Мне здесь нравится. Это моя... «тётя». Но она говорила мне, что будет моей мамой. А ещё сказала, что я могу оставить полосатую красавицу. И вчера я увидела ангела и поняла, что они не злые и что у меня есть ангел‑хранитель, ведь это правда? Мне тётя говорила, что вы об этом всё‑всё знаете.

Священник кое‑как сдерживал свой гнев. Казалось бы, что такого — это просто маленький ребёнок. Но он увидел перед собой не милую девчушку в косынке и платьице, а будущую ведьму, чудовище. Но вокруг было столько женщин и детей, что позволить себе кричать и обвинять её в чём‑то было, мягко говоря, нецелесообразным.

Он вывел женщину вместе с ребёнком на улицу и сказал:

— Ты зачем её вообще привела сюда? Нужно было сначала поговорить со мной, выяснить всё. Потом бы я её в тайне крестил, отдельно ото всех. Это же цыганское отродье! И зачем ты ей сказала такое? Если она не отречётся от тех тварей, породивших её, не выбросит всю эту мерзость, которую, небось, дала ей её бабка, я не смогу её даже крестить.

— Да ты что говоришь такое?! Это просто ребёнок! Зачем ты так? — женщина почти плакала.

— Не вздумай обижать тётю! Значит, бабушка была права — монстр это ты! Ангел с мечом найдёт тебя! — крикнула девочка, указав пальцем на священника.

— Что? Посмотри на себя, будущая ведьма?! — голос мужчины сорвался на крик. — Так знай же правду: никогда ни один некрещёный человек не достоин иметь ангела‑хранителя! Если ты не покаешься, что была частью этого народа лжецов и попрошаек, не смей даже близко подходить к храму!

Люди высыпали из здания на крики. Девочка заплакала и побежала домой. Женщина посмотрела на священника так, будто она сама была проклинающей цыганкой, а затем прошептала:

— Так и меня ты больше здесь не увидишь никогда. Моя дочь права. Ты монстр. Бог — свидетель, и люди тому, что ты только что натворил. Когда‑нибудь ты поймёшь, но будет слишком поздно.

Женщина обнаружила свою дочь сидящей на кровати, прижимающей крепко к себе полосатую красавицу, громко, навзрыд ревущей. Она пыталась утешить, объяснить ей, что этот человек оказался очень плохим, он не прав, и никто ничего не заставит её делать.

И тут же женщина сама расплакалась, вспомнив, что в субботу, когда отпустила свою названную дочь погулять, она собрала амулеты и книги и спрятала, чтобы выбросить. Ведь планировала и правда хотела крестить девочку. И знала, что для этого нужно было избавиться от всех амулетов. А тот кошачий хвостик давно уж выбросила и забыла.

Прошла почти неделя, но казалась целая жизнь. И что теперь? Как признаться? Она скажет, что тётя такая же, как все? Слава богу, амулеты и книги ещё не успела выбросить, а лишь собиралась вынести завтра тайком.

— Прости, прости меня, милая, — рыдая, женщина обнимала её и причитала: — Зря, зря я тебя повела туда, глупая, не надо было…

— Нет, тётя, я на тебя не обижаюсь. Ты не виновата. Просто мне, дочери цыганки, не место в этом городе. Ну и домой я не могу вернуться. Ведь с кошкой меня никто не возьмёт.

— Глупости какие! Ты будешь жить со мной, будешь моей дочкой. Я никому тебя не дам в обиду, слышишь? Никому — ни тебя, ни нашу красавицу.

А тот священник… Его и правда в городе все люди любят. Значит, теперь они будут говорить обо мне плохо?

Девочка дрожала и сильнее прижимала кошку к себе.

— Знаешь, они боятся сказать что‑то против него. Но когда я ответила, сказала, что думаю обо всём этом, никто из них не встал на мою защиту. Ну и против ничего не сказал. Многие люди считают, что он неправильно поступает. И что давно нам пора менять священнослужителя, потому что такой человек лишь навлечёт беду на город. Только вот ещё что я тебе хочу сказать. Да, ангел с тобой… Неважно, крещёная ты или нет, хотя другие люди считают иначе. Верь, прошу тебя, но никогда не используй ангелов как оружие, не говори таких фраз, что они придут и накажут кого‑то. Это неправильно, понимаешь?

— Знаешь, тётя, это неважно. Пусть у меня и нет ангела, пусть так. Но есть кошка. И есть мой дар, доставшийся от бабушки. А ещё есть книги и амулеты. Я научусь и буду самой собой. Я пыталась стать кем‑то другим, но нет. Я могу уйти, если хочешь, и буду жить сама, потому что я знаю, что у тебя будут неприятности. Не говори, что это неправда, я просто знаю, чувствую. Понимаешь, я ведь цыганка, а мы чувствуем многое. Я знаю, что ты очень добрая, и знаю, что ты спрятала амулеты и хотела их выкинуть. Но после слов этого дяденьки я не сержусь на тебя. Верни мне их, и я пойду.

— Я верну тебе их, конечно, милая. Но помни: чтобы кто ни говорил или ни делал, не поддавайся своей обиде, не становись жестокой. Ты ведь не такая. Этот священник стал жестоким, но он верит в то, что делает добро, а это самое страшное.

— И ангелы, и бог это видит… Тогда почему они не накажут его? — девочка встала и всплеснула руками.

— У меня нет ответа на этот вопрос, к сожалению. Прости ещё раз.

В тот же вечер женщина достала всё, что передала бабушка со своей внучкой, и положила на тумбочку рядом с кроватью.

Юная цыганка полночи плакала в подушку, не зная, что ей теперь делать. Она чувствовала, что грядёт какая‑то беда, чувствовала, что лучше ей уйти, но так не хотелось оставлять тётю. Казалось, что она — единственный оставшийся человек на земле, который любит её.

Шло время. Маленькая цыганка читала бабушкины книги и тайком тренировалась, вечерами сбегая к тому озеру. Женщина всё знала, но не стала останавливать её.

Когда девочка пошла в школу, понятное дело, что сверстники её недолюбливали. Ну, она считала это скорее нормой, чем проблемой. Постоять за себя жительнице цыганского табора было не сложно — ведь она росла среди мальчишек. Учителя ворчали на неё, но из школы не выгоняли. Конечно, отличницей девочка так и не стала, ну и двоечницей не была.

Юная цыганка очень любила свою опекуншу, но так и не смогла назвать её мамой, хотя в душе считала таковой. Та научила свою приёмную дочь красиво вышивать, даже шить и вязать. Но всё равно девочка убегала всё чаще на озеро, чтобы опробовать новую бабушкину практику.

Полосатая красавица родила троих котят. И каково было удивление, что один был чёрным, второй — рыжим, а третий — белым. Ни один не был похож на свою мать. Окрепшие котята быстро нашли новый дом — их взяли хорошие семьи.

Хотя эти одноклассники также недолюбливали маленькую цыганку, как и остальные, котят не обижали.

И поначалу всё так и было — обычно, спокойно, с небольшими неприятностями, но довольно терпимыми. Да только женщина с тех самых пор не то что в храм больше не ходила — даже не здоровалась с тем священником.

И по городу начали ползти очень нехорошие слухи. Кто-то из людей даже говорил, что она отреклась от Бога и обучает маленькую цыганку колдовству, чтобы всех убить. Кто-то в это верил, кто-то отмахивался.

Но чем больше времени проходило, тем крепли и становились страшнее те слухи. Самое мерзкое, что священник не препятствовал им, а то и подогревал. Конечно, он не имел права на проповедях кого-либо оскорблять или наговаривать, но отдельным людям при встрече мог сказать пару слов о несчастной женщине, которую околдовало маленькое дьявольское отродье. Вот на что способны фанатичные люди.

Через пару лет, когда девочка официально стала подростком — согласно женскому календарю, скажем так, — она позвала женщину на озеро, чтобы та помогла ей провести обряд взросления, если хотите, можно назвать и так.

Взяв с собой чёрного котика — сына полосатой красавицы, — когда она разделась полностью и вошла в воду, чтобы дать озеру свою женскую кровь, названная мать и кот остались на берегу со свечой и зеркалом.

Светила луна. Стояла прохладная, но ещё с отголосками уходящего лета сентябрьская ночь. Девочки долго не было видно. Женщина уже начала переживать. Кот вглядывался в водную гладь, подёрнутую рябью, и тихо мяукал.

И вдруг луна в зеркале стала ярко-зелёной. Поднялся ветер, затушив свечу. А глаза кота вспыхнули изумрудным огнём.

Вышедшая девушка была уже другой. Теперь она — настоящая ведьма-шувани, пусть не в таборе, пусть одна. Но отныне она была не просто ведьмой и шувани — она была принята кошачьей богиней.

Женщине стало по-настоящему страшно. Она смотрела на будто ту же девочку, которую взяла когда-то, ну теперь уже совершенно иную. Словно она повзрослела за миг. Ей было страшно смотреть в её жуткие, сияющие зелёным светом глаза.

Но, выйдя из воды, девушка наскоро вытерлась, накинула халат и, обняв женщину, сказала:

— Не бойся, тётя. Ты — мой табор. Я никогда и никому не дам тебя в обиду.

И говорила она словно не совсем своим голосом — будто её устами говорил кто-то ещё. Казалось, с ней говорят десять, а может, двадцать других женщин, девушек и девочек разных возрастов. Это было жутко и непостижимо.

Она вроде так же и любила свою приёмную дочь, но одна из точек невозврата была пройдена. И с этой минуты, с той самой ночи, женщина стала втайне бояться свою подопечную, изо всех сил стараясь никак этого не показывать.

К счастью, на озере их никто не застукал. Но после этого люди словно чувствовали что-то. Стали уже почти открыто выказывать своё недовольство, неприязнь по отношению к юной цыганке и её опекунше.

Как та и предполагала, постепенно её товар перестали покупать. А женщины, встречавшиеся с ней на рынке, то и дело намекали, чтобы та отослала прочь «цыганское отродье» и вернулась в церковь.

Женщина уже не защищала свою названную дочь, а просто молчала, потупив взгляд. Она больше не помогала ей собирать травы, делать амулеты и не наблюдала за её страшными, как ей казалось, ритуалами. А всё больше пыталась отдалиться от неё.

Вначале девочка даже не замечала этого. Она вместе со своим чёрным котиком обожала проводить время у озера, даже когда оно покрывалось льдом. Не было ничего лучше, чем тихо сидеть вдвоём, слушая ночную тишину, всматриваясь в лунный лик, тихо напевая непонятные древние цыганские песни, заклинания, чем-то напоминающие индийские мантры.

Однажды, вернувшись домой, девушка почувствовала что-то неладное. Её встретила заплаканная женщина. Было видно, что она изо всех сил пыталась привести себя в порядок и держалась.

Но от цыганского глаза не скроется ничего. Нет, её не избили и не сделали чего похуже. Просто, когда она шла с рынка, один пьяница вспомнил что-то, сказал, мол, эта девчонка будто бы ему плохого наколдовала, и пихнул женщину силой в грязь. Да, ударилась, хоть и не сильно.

Но, взглянув в глаза своей названной матери, которую она по сей день называла тётей, девушка словно наяву, будто она стояла прямо там, видела эту мерзкую сцену, слышала каждое слово этого отвратительного мужика.

И, конечно, она чувствовала обиду, боль и страх — когда священник сказал ей тогда, что не бывает ангелов-хранителей у цыганских отродий. Но тут её захлестнула такая неистовая ярость, какой она не видела и не ощущала никогда в жизни. Это был цыганский гнев — древний, страшный, убивающий. Так злятся цыгане, которым причиняют невыносимую боль, близких которых обижают.

Она утробно зарычала, почти как дикий зверь. Её глаза вспыхнули. И, удерживая лицо того пьяницы в своих мыслях, она протараторила что-то на цыганском языке — громко и жутко. И снова её голос будто размножился.

Женщина не выдержала такого ужаса и потеряла сознание.

Придя в себя через пару минут, девушка сама испугалась. Она присела рядом со своей опекуншей, трясла её, потом сбегала за водой. И когда женщина пришла в чувства, увидев над собой свою названную дочь, зажмурилась, приподнялась и отпрянула, словно от дикого зверя.

Девушка закрыла руками лицо и расплакалась:

— Прости, прости меня, тётя, я не знаю, что это… Что на меня нашло.

Через пару минут они уже обнимались. И женщина, сама едва сдерживая слёзы, пыталась объяснить:

— Я слышала где‑то о таком. Мало кто пишет и говорит об этом, но, кажется, это называется то ли цыганский гнев, то ли проклинающая ярость. Я точно не знаю. И даже забыла об этом. Забыла, но вспомнила после того, как ты провела ритуал взросления. И… Да, я не буду скрывать, это ужасно, но прости меня, я должна была, должна была подумать об этом. Я знала, кого беру на опеку. Мне говорили, что ты — будущая ведьма, что ты была призвана для какой‑то там кошачьей богини. Ну, понятное дело, что для священника и людей, которые верят ему, ты всего лишь монстр и слуга дьявола. Но я знаю, что это не так. Прости, прости, что я боялась тебя, что не доверяла тебе. Я всегда буду с тобой, слышишь?

— Значит, проклинающая ярость? — Девочка сжалась в комок, и её затрясло.

— Просто пойми, я люблю тебя, и я не хочу, чтобы из‑за меня тебе кто‑то причинил вред. И когда… Понимаешь, ты ничего толком не сказала, а я видела, я видела этого пьяницу. И как он пихнул тебя, я слышала его слова, понимаешь, как будто бы всё это происходило на моих глазах, — жестикулируя сквозь слёзы, тараторила маленькая цыганка.

И в этот момент казалось, что она снова будто вернулась в детство. Будто перед женщиной сидела уже не девушка лет четырнадцати, а та самая девчонка десяти лет, которая с восхищением разглядывала того милого деревянного серого котёнка.

— Я знаю, знаю, милая. Так проявляется сила цыган. К тому же ты — одна из самых сильных ведьм. Ты должна была жить в таборе, стать настоящей шувани и помогать всей своей семье. Но они отказались от тебя. Прости, что говорю так, но твоя бабушка боялась, что с тобой сделают что‑то страшное. Ты знаешь, что цыгане не любят кошек? И кошачьи ведьмы для них — что демоны для священника. Ведь ты это знаешь.

После этих слов женщина глубоко вздохнула и, прикрыв глаза, замолчала. Девушка не знала, что ей ответить. Любое слово могло быть лишним.

Она была не нужна в таборе. Город ополчился против неё. И даже единственный человек, которого она по‑настоящему любила, теперь её боялся. И куда ей идти, что делать? Но знала она одно: нельзя так всё оставлять. Нехорошо это, что её названную мать терроризируют только лишь за её доброту. И пока женщина живёт на этом свете, она никуда не уйдёт, будет защищать её так, как только умеют настоящие шувани.

А ведь бабушка предупреждала её, что может случиться что‑то страшное, что вряд ли её где‑то примут. Ну, делать было нечего — нужно сражаться дальше и выживать несмотря ни на что.

К следующему вечеру город зашумел вдвойне. Ведь тот самый пьяница упал замертво, и никто не мог понять отчего. Конечно, многие пытались говорить, что это всё водка, что тут попишешь — обычное дело, допился мужик до зелёных соплей, вот и подох. Но те, кто по‑прежнему распускал слухи о девушке‑цыганке и её матери, тут же вспомнили (или нашли того, кто видел), что тот просто сделал замечание той женщине — и вот к чему это привело. Конечно, про толчок в грязь, оскорбление, брань — это всё превратилось лишь, как выше сказано, в небольшое замечание.

Девочка пыталась все эти дни держать себя в руках, многого не замечать, закрывать глаза на точки обиды одноклассников, хотя ей хотелось смешать с грязью абсолютно всю школу, да и не только её. Коли уж на то пошло, подросткам и так нелегко, а насколько может быть нелегко подростку‑цыганке, так ещё и кошачьей ведьме? Втрое.

Идя из школы, она заглянула на любимое озеро, чтобы посидеть у воды, хоть немного расслабиться и, может быть, помечтать о каком‑нибудь лучшем мире, где каждому нашлось бы место, где бы не было этих злых поганых людей, которые, слушая одного, не видя, превращают хорошую жизнь в ад на земле.

Она старалась настроиться на позитив, подумать о чём‑нибудь хорошем. Да только ничего хорошего, кроме её кошек, не находилось.

Вернувшись домой, она снова встретила расстроенную женщину на пороге. Та не была ни помятой, ни побитой. Но сердце у юной цыганки дрогнуло. К ним вышел немного взъерошенный, обеспокоенный чёрный кот. И когда девушка взглянула в глаза черныша, её глаза снова засветились. Обратив свой страшный взгляд на женщину, она спросила:

— А где полосатая красавица? Не вернулась, ведь верно? Я знаю, где она. И когда я найду этих тварей, кто это сделал, поверь, тётя, то, что ты видела вчера, то, что стало с пьяницей, с тем не сравнится.

Теперь‑то уж женщина выдержала этот взгляд, положила руку на плечо девушке и тихонько проговорила:

— Послушай, милая, не надо, пожалуйста, хватит. Лучше всё равно никому не будет. Её не вернёшь. Я понимаю, тебе больно. Эти люди… Они просто напуганы, понимаешь? Просто напуганы. Они не могут здраво рассуждать, не понимают…

Цыганка закричала страшным голосом, сбросив руку названной матери:

— Сколько можно?! Ты представляешь, что было в эти дни в школе, что я терпела? Я терпела, я их не трогала, хотя могла уничтожить. Почему, почему так должно быть? Они обижают других только из‑за отличий, из‑за своего тупого первобытного страха. Нет, чтобы узнать получше, нет, чтобы разобраться. Ты права, тётя. Полосатую красавицу не вернуть. И мне очень не понравится, что я увижу воочию то, что видела только что в глазах черныша. Эти монстры заплатят, заплатят за смерть невинного животного. Пусть у меня нет ангелов, тем более, если у меня нет защитников, нет помощников, я должна стоять за себя. Из‑за тебя — сама вдвойне. Я не хотела тебе рассказывать, но вчера, возвращаясь с озера, я встретила этого мерзкого священника. Знаешь, что он мне сказал? Знаешь, тётя, что мне он сказал? Это чудовище, осмелившееся говорить от имени бога, заявило мне, что ангелы тебя покинули из‑за меня, якобы я отворотила тебя от бога и от церкви. Представляешь, что он сказал? И я, по‑твоему, должна была делать что? Я промолчала, я молча пошла дальше, не тронула эту тварь. Ну чего ты молчишь? Чего молчишь? Скажи хоть что‑нибудь! Давай, оправдай этого гада, давай, скажи, что он не ведает, что творит, или что‑то в этом роде!

Но женщина молчала. Она не могла выдавить из себя ни единого слова. Только лишь опустила голову и тихо заплакала.

Девушка же махнула рукой и побежала разбираться с теми, кто жестоко убил полосатую красавицу.

Юная цыганка нашла свою первую кошку. Растерзанную, измученную. Без глаз, со вспоротым животом. Голову ей отрубили, а лапы растянули на камнях, имитируя распятие. Рядом лежала записка со словами: «Это тебе за отца, цыганское отродье».

Тот, кто это сделал, прикрыл всю эту, с позволения сказать, композицию высокой травой, но знал, что цыганка найдёт её — недалеко от дороги на её любимое озеро.

Поразила ли её снова та самая ярость кошачьей ведьмы? Нет. Её взгляд был холодным и решительным. Она просто знала, что вся семья — сын от того пьяницы — умрёт, и очень скоро.

Девушка чувствовала, как её сердце становилось жёстче, холоднее. В нём ещё оставалось совсем немного света, ведь она обещала, что будет защищать ту, кто взял её на опеку, несмотря ни на что.

Закопав останки несчастного животного, она, тихо, спокойно, размеренно роняя слёзы, шла домой, погрузившись в свои мысли. Вспоминала о детстве, о собаке. Медведи, отец, который вроде бы её не любил, но, по крайней мере, не пытался уничтожить и не называл погаными словами. О матери, которой было пусть плевать, но всё же та любила её.

И когда перед её мысленным взором возникло лицо улыбающейся бабушки, сердце несчастной девушки защемило невыносимой болью. «Да лучше бы она вообще где‑нибудь в лесу одна выживала! Пусть бы её сожрал дикий медведь или растерзали волки! Лучше уж звери, чем люди!»

Так, за душевными терзаниями, она чуть было не столкнулась со священником. Тот посмотрел на неё, пытаясь всеми силами скрыть отвращение и злобу.

«Ты уже большая девочка. Не лучше ли тебе вернуться в свой табор или найти другой?» — заговорил он спокойным голосом, словно учитель в школе.

И тут девушка просто не могла уже сдержаться. Её дыхание перехватило — вот она видит перед собой того самого поганого ублюдка, который испортил ей всю жизнь своими предрассудками, своим мерзким поведением, наговорами. «И за что? За что? Всего лишь за то, что она из цыганского рода!»

Кое‑как успокоив дыхание, молодая цыганка смогла процедить сквозь зубы:

«Ты! Это ты! Всё из‑за тебя! Скажи честно, что такого тебе сделали цыгане? Обокрали? Убили кого‑то? Отобрали всё, что ты любишь? Как ты поступаешь со мной? Зачем тебе это всё? Просто ответь мне: что я такого сделала, чтобы ты так со мной поступил? Скажи мне!»

«Проявляйте уважение, юная леди. Я всё же служу Господу», — бесстрастно ответил мужчина.

«Да как ты смеешь вообще говорить о Боге? Я не верю в то, что Он мог тебе велеть такое сделать! Разве может Бог заставлять одного человека ненавидеть другого? Разве так может быть? Скажи мне!»

Священник развернулся и пошёл по другой дороге. И цыганка крикнула ему вслед, словно это говорила не она, а кто‑то другой:

«Запомни мои слова, несчастный человек! И ты, и твоя церковь, и люди, которые здесь живут — все, все фальшивые, понял? Все! И все вы умрёте страшной смертью, абсолютно! А церковь твоя треснет и покроется чёрной плесенью — в доказательство того, что ты не служил ни Богу, ни людям, а лишь всем причинял боль! И Он покарает тебя за это, понял? Да, я — цыганское отродье, пусть так! Мне не положено Его милость, по твоим словам. Мне не положены ангелы‑хранители. Ну скажи мне, что же чувствует твой ангел‑хранитель, который у тебя должен быть? И что же он чувствовал тогда, когда ты у всех на глазах обижал ребёнка? Когда ты наговаривал на людей ни за что?

Да, во мне есть сила! Я сделаю… Теперь сделаю то, чего ты так боялся! Ну знаешь, что самое страшное, человек, называющий себя священником? Ты сдохнешь самым последним! Я хочу, чтобы ты видел всё это, понял? Ты увидишь, как люди из‑за тебя умирают, как ты теряешь всё, что любишь, понял? Всё!»

Он шёл медленно. Он слышал все эти слова. И не просто в ушах — они отдавались болезненным ритмом во всём его теле. Вся спесь и принципы постепенно отходили. И священник постепенно — конечно, до этого было ещё очень‑очень далеко — но где‑то глубоко в его душе и сердце зарождался немой вопрос: «Что же я натворил?»

Очнувшись, молодая цыганка поняла, что снова овладел проклинающий гнев. Да, она разозлилась, хотела уничтожить своего врага. Хотела, чтобы семья того мальчишки сгинула. Но, проклинаю весь город, она забыла, она не подумала. Ведь прежде чем совершить такое, надо было защитить свою опекуншу. Пусть та уже боялась её и прочее, но ведь она — единственная, кто любил её по‑настоящему? После бабушки, конечно. Хотя та, должно быть, забыла её.

И тут даже промелькнула мысль: «А если бы… Она попыталась пересилить себя, забыть о кошках? Может быть, тогда бы всего этого не случилось? Выросла бы она спокойно в таборе, стала бы шувани? И помогала бы всем, как её бабушка, приняв её пост?»

Но было уже поздно. Теперь ей нужно готовиться к тому, что её тётя, которую она так любит, скорее всего, пострадает и умрёт первой.

Она вздрогнула от тихого «мяу»: у её ног сидел Черныш и смотрел ей прямо в глаза. Обняв кота, сквозь слёзы прошептала: «Что же я наделала…»

Так, с котом на руках, цыганка побрела домой. Она решила не уходить из города — по крайней мере, пока тётя жива. Девушка должна ответить за свои слова и поступки. И, несмотря ни на что, проводить свою опекуншу в последний путь. А дальше… А что будет дальше — уже не важно. Уйдёт в лес, может быть, в другие таборы — её не возьмут. Будет жить отшельницей. Если ей вообще дальше захочется жить.

Когда девушка вошла в дом, почувствовала приятный запах готовой еды. Женщина пекла пирожки вместе с какой‑то странной бабушкой. Они спокойно и мило разговаривали. Это очень удивило девушку. Представившись, бабушка сказала, что её сын отвозит вышивки и игрушки, которые делает женщина, в другие города и страны.

Удивительно, но бабушка не смотрела на юную цыганку как на монстра или ведьму. «Да уж, видела бы она меня каких‑то 15 минут назад…»

Почти весь вечер девушка молчала, стараясь ничем себя не выдать. Но слёзы было сдерживать всё труднее. Бабушка сказала, что неподалёку поселилась не так давно и планирует остаться здесь навсегда.

Девушка едва не подавилась, услышав это. Ведь она всего лишь пару часов назад прокляла целый город и всех, кто в нём живёт.

Когда гостья наконец покинула их дом, цыганка разрыдалась, обнимая свою опекуншу. Но ей смелости так и не хватило рассказать о произошедшем.

С тех минут в теле несчастной женщины начало разрастаться что‑то страшное, отвратительное. Это ужасное нечто через некоторое время даст о себе знать. И несчастная девушка, крикнувшая проклятие в сердцах, воочию увидит его плоды — гибель родного ей человека.

Он чувствовал, что следующее задание будет нелёгким. Ведь совсем недавно, проводив жену того самого священника на тот свет, она просила его хоть немного помочь её мужу справиться со своими предрассудками и наконец прийти к Богу, обретя гармонию в душе. Ведь именно из‑за его принципов священник часто не видел истины. И из‑за этого их дочь уехала на другой конец страны и больше не желала общаться со своим отцом.

Нет‑нет, она не вышла замуж за цыгана, конечно. Просто как‑то солнечным днём она гуляла у того же самого озера. Там оказалась корова с маленьким телёнком. Вроде обычные пеструшки, но показались ей какими‑то особенными, необыкновенными. Словно в них было что‑то такое, что заставляло петь и радоваться. А когда она посмотрела на небо, солнце не ослепило её, а будто бы превратилось в удивительный ажурный сияющий диск, который вращался и, словно щитом, защищал и корову, и телёнка, и даже её — по крайней мере, она себя так чувствовала.

Через несколько секунд, когда видение рассеялось, девушка сначала испугалась. Но потом, поразмыслив, побежала в библиотеку. Так она узнала и про священных коров, и про Кришну, и про его диск. Эта история так захватила сознание девушки, что она поверила во всё прочитанное! И спустя лишь год призналась отцу.

Понятное дело, что священнику это не могло понравиться — по крайней мере, этому точно. Мать пыталась вразумить мужа, но ничего у неё не вышло. Через полгода дочь священника поступила и уехала учиться на медика...

Спустя пять лет, когда матери не стало из‑за сердечного приступа, девушка даже не отважилась приехать на похороны. За что священник объявил, что у него больше нет дочери.

И вот сейчас ангел‑хранитель той самой жены священника ждал нового задания. Он говорил Высшему совету, что пообещал женщине помочь. По сути, на это он не имел права. Ангела должны были забросить совершенно в противоположную сторону, чтобы всё шло так, как нужно. Но, к счастью, к нему прислушались. Только вот к чьему счастью — совершенно непонятно.

Каково же было его удивление, когда на его планшет пришли документы будущего личного дела цыганки. Конечно, у ангелов нет предрассудков по поводу народов, религий и прочего. Но цыгане — очень непростой народ. Не потому, что они что‑то отрицают или в кого‑то не верят, а потому, что на протяжении многих веков в них примешивалось всё больше и больше от разных людей и даже разных существ.

Многие знали, что настоящие чистокровные цыгане — потомки стражей. Да, конечно, стражи были падшими, и говорить о них как об ангелах не принято. Да и у некоторых из них силы были вполне себе воинственные и похожи больше на демонические.

Цыгане считались людьми, и ангелы их любили. Но всё же помнили — по крайней мере, некоторые из них, кто был постарше, — что цыгане переняли от своих предков силы, способные не только спасать жизни, но и уничтожать их.

И родившаяся девочка с зелёными глазами не была исключением. Он видел, как она родилась и как бабушка взяла её на руки. Ангел улыбался ей всегда. Он верил, что если наставит эту девчонку должным образом, она принесёт людям настоящее счастье.

Он был рядом всегда, когда она росла, училась ходить, играла со своим щенком. Пытался умиротворить медвежонка, чтобы тот не поцарапал ещё маленькую девочку. Вздыхал, когда мать очередной раз обходила дочь стороной. Плакал вместе с ней, когда бабушка не разрешала очередной раз приблизиться к кошке.

И когда наконец она оказалась в том самом городе, ангелу стало тяжело и больно. Он понимал, что скоро в этот город придёт настоящая беда. И, к огромному сожалению, у него не получится остановить это.

Но самый невероятный ужас он испытал, когда священник, злобно глядя на несчастного ребёнка, открыто говорил о том, что ей не положен ангел‑хранитель.

С той самой минуты каждый раз, когда ей было плохо, когда она плакала, страдала и злилась, он пытался её взять за руку, зная, что это невозможно. Пытался докричаться до неё: «Я здесь, я рядом, я с тобой!» Но, понятное дело, она не могла его слышать.

Более того, чем больше ею овладевала ярость, тем большую боль и ужас она испытывала, тем дальше она была от своего ангела‑хранителя, тем дальше была от того, чтобы его увидеть, понять, услышать — хотя он находился рядом с ней с самой первой минуты её существования.

Когда она впадала в цыганскую ярость и ей овладевал тот самый проклинающий гнев, ангел ощущал почти физическую боль от этих её приступов. Он даже становился слабее — ему нужно было несколько дней, чтобы более‑менее восстановиться и идти дальше.

Пиком нестерпимой боли для него стал тот момент, когда истерзанная горем цыганка, встретив священника, прокляла и его, и весь город, позабыв об опекунше, которая фактически спасала её жизнь все эти годы.

Ангел‑хранительница священника тоже была не в восторге от всего происходящего. И в тот момент, когда цыганка проклинала того мужчину, ей лишь оставалось виновато смотреть на её ангела‑хранителя. Да‑да, она чувствовала свою вину.

— Вот так вот и получается: что ты будешь делать с этим человеком? Каждый раз одно и то же. И снова мой подопечный причиняет боль твоему… И вот случается немного иначе. И зачем ты взялся за эту девчонку? Лучше бы уж отправился на противоположный край земли. Ну не могу я смотреть на то, как ты страдаешь.

Ангел‑хранитель цыганки грустно посмотрел на свою коллегу и лишь сумел выдавить:

— Прости, прости, я не могу на неё повлиять. Она не слышит меня, она не верит в то, что я существую.

— А теперь представь себе, — отвечала ангел‑хранительница священника, — что мой‑то в меня верит и знает, что я существую. Однако по‑прежнему не слышит — как не слышал всю свою жизнь. Ты даже не представляешь… Хотя почему не представляешь? Ты прекрасно знаешь, скольких людей он обидел.

— Ну, я попробую, попробую последний раз повлиять на него. И благодаря проклятию цыганки, как бы это странно ни звучало, я думаю, должно получиться.

— Хорошо. Жди меня через несколько лет, — ответил ей ангел‑хранитель цыганки.

Они обнялись на прощание, и каждый пошёл за своим подопечным.

Удивительно, но спустя полтора месяца священник перестал наговаривать на несчастную цыганку и её опекуншу. И даже пригласил последнюю на причастие, намекая, что, возможно, может поговорить с ней о том, чтобы крестить девушку.

Женщина не хотела идти туда — боязнь людских взглядов и упрёков. Но юная цыганка уговорила её, чувствуя за собой вину каждый день, не забывая то, что она натворила.

— Да ладно тебе, тётя. Может, что‑то там у него и исправляться начинает? Кто знает, — говорила она, помогая женщине с одеждой.

— А ты бы согласилась на крещение? — выпалив это, женщина тут же прикрыла рот рукой.

Девушка почувствовала, как в ней поднимается гнев, но тут же охладила себя.

— Быстро проговорила: «Я не сержусь на тебя. Но ты сама понимаешь, что я не могу и не хочу этим заниматься. Пусть всё остаётся как есть. Если священник захочет извиниться передо мной, я буду не против».

— Ну, это ты, конечно, лишнего наговорила. Извиниться? Да я вообще удивляюсь, что он меня позвал‑то. Вроде даже хоть и я сама перестала ходить в церковь, он всем, всем говорит, что отлучил меня, — с наигранной усмешкой проговорила женщина.

— Да, ты права, тётя. Я чего‑то слишком размечталась. Хоть меня и не так достают… Видно, что едва сдерживаются — что в школе, что на улицах, — вздохнула девочка, теребя шерстяную вязаную чёрно‑белую кошку.

— Знаешь, может быть, они привыкнут.

Женщина подмигнула своей названной дочери. Девушка уткнулась в игрушку и прошептала:

— Слишком поздно.

Она так надеялась, что женщина не услышит её. Но, открывая дверь, так громко продекламировала:

— Никогда не бывает слишком поздно, пока мы ещё живём.

На причастии люди не сторонились женщину, но иногда прятали глаза или отводили своих детей в сторону — как от цыган, словно боясь, что их сглазят. Она старалась не замечать и держаться бодрее.

После службы священник дождался, пока все люди уйдут, и подозвал к себе женщину. Та ждала, не спеша покидать храм вместе со всеми.

— Послушай, я всё понимаю. Мой страх, глупости и суеверия натворили многое, — заговорил священник. Было видно, что ему сложно переломить свою гордость.

— Как ни странно, я могу вас понять. Я тоже к цыганам была, скажем так, терпелива, но побаивалась их. А вот когда я встретила эту девочку, когда она ещё была маленькой и радовалась подаренной мной ей фигурке кошечки… Знаете, я сразу поняла: это моя девочка. Я поняла, что судьба нас свела не зря. Вы не представляете, какая она добрая, как она любит кошек, какая мастерица! — женщина почувствовала подъём, рассказывая о своей приёмной дочери, будто та ей родная.

Но священник жестом велел ей замолчать:

— Я вижу, что ты любишь этого ребёнка, несмотря ни на что. И знаешь, как бы там ни было и как бы я ни относился к этой маленькой цыганке, похвально, что ты сражаешься за её благополучие, ведь взяла на себя ответственность стать матерью. Но очень скоро девушка вырастет, станет совершеннолетней. Ты не думала, куда она поедет — учиться, может быть, или работать?

— Сначала думала, — ответила честно женщина. — Ну‑ну, я хотела, чтобы она унаследовала моё дело, чтобы жила здесь, в городе, занималась рукоделием.

— Ты забыла, кто она? — священнику было всё сложнее сдерживать свой гнев, он постепенно повышал тон. — Это цыганка! Цыганам очень тяжело жить на одном месте. Ты держишь её в плену? Пусть едет, путешествует, изучает мир. Может быть, она найдёт какого‑нибудь прекрасного мальчика‑цыгана, он примет её в свой табор. Где ей самое место. Цыгане должны жить на свободе, не так ли?

— Всё ясно, я всё поняла. Знаешь, извини, что на «ты», но просто это уже невозможно. Ты говоришь о ребёнке так, будто это животное. Жить на свободе? Табор, где ей место? Да ты хоть знаешь, что её табор отказался от неё? Если бы меня не было рядом, куда бы пошла несчастная девочка? — женщина утирала платком непрошенные слёзы.

— Послушай, цыгане взрослеют очень рано. Только не говори мне, что эта девчонка не проходила их мерзкий ритуал инициации — это ведь так сейчас называется, да?

— А ты, я погляжу, всё знаешь, — женщина отстранилась, когда священник попытался положить ей руку на плечо.

— Я хочу только добра — и тебе, и твоей дочери, позволь сказать, и всему городу, коли уж на то пошло, — продолжал мужчина, снова сбавив тон.

— Послушай меня. Моя девочка никуда не пойдёт, никуда не уедет, если сама этого не захочет.

— Ты свою дочь отослал, вышвырнул из дома. Теперь хочешь, чтобы и моя так же осталась одна?

— Ты не смей касаться этой темы! Все знают — нет у меня никакой дочери. Я до сих пор не могу понять, почему люди так идут за тобой, так боятся тебя, хотя ты настоящий…

Женщина не успела договорить, потому что от сильного порыва ветра дверь в церкви хлопнула.

— Даже не смей выражаться в доме Господнем! — заорал священник.

Женщина злобно выдохнула, повернулась к одной из икон и громко, почти прокричала:

— Прости, Господи, но я больше не вернусь в этот храм, пока здесь работает этот отвратительный человек! Он не достоин того, чтобы находиться здесь! С самого начала, слышишь? Избавься от него!

— Вон! — заорал священник, силой вытолкнув женщину наружу.

Девушка тихо сидела в обнимку с котом, вспоминая детство, мечтая о чём-то своём. Когда женщина влетела в дом, хлопнув дверью, и почти в истерике стала перебирать вещи, искать чемодан, девушка смотрела на неё недоумённым взглядом.

— Всё, милая, меня это достало. Я не желаю здесь оставаться — не с этими людьми, не с этим священником, не с этими мерзкими тварями. Прости меня, Господи, за мои слова, но я больше так не могу, понимаешь? Не могу!

— Что случилось, тётя? — тихо спросила девушка.

— А ты угадай с одного раза! Знаешь, почему меня позвал этот идиот в храм? Знаешь? Он позвал меня только лишь для того, чтобы уговорить меня спровадить тебя отсюда! Он хочет, чтобы я избавилась от тебя! Неважно как. Он считает тебя диким зверем, понимаешь? Диким зверем! Он говорит: «Ей будет лучше на воле. Пусть она найдёт себе цыганского самца», то есть я хотела сказать — парня. «Пусть найдёт себе табор, ей там самое место!» Как он может? Как он может так говорить о живом человеке?!

После этих слов женщина вдруг согнулась пополам и стала оседать, держась за низ живота. Сердце юной цыганки так и замерло. Она сразу поняла, что это и почему. Бросившись к опекунше, она, беспомощная, стала кричать:

— Мама, мама, что с тобой?!

Скорая добралась минут через двадцать. Девушка не приняла отказы и поехала вместе со всеми в карете скорой помощи. Когда девочка сидела в коридоре больницы и плакала почти навзрыд, ангел-хранитель снова безуспешно пытался утешить её.

Когда его коллега, отчаянно качая головой, услышал, как едва пришедшей в сознание женщине врач, как можно тактичнее, спокойнее и вежливее, произнёс страшную фразу:

— У вас рак яичников.

Девушке и правда пришлось взрослеть рано. Нужно было и маме в больнице помогать — да‑да, теперь она открыто называла её своей мамой, — и за домом следить, и в школе как-то справляться. Сверстники по строгому указанию учителей не трогали её, хотя за углом по-прежнему перешёптывались.

Священник не раз видел юную цыганку на улицах, но старался либо обходить седьмой дорогой, либо делать вид, что вообще её не видит.

Врачи лишь восхищались и хвалили девушку за то, что она не теряет стойкость духа, успевает и в больнице помогать, и в школе учиться, и как-то дом в порядке держать. Конечно, они не говорили, боялись сказать, что её матери осталось совсем недолго.

А женщина, понимая это, позвонила той бабушке, которая приходила к ним как-то на ужин. Бабушка охотно согласилась помогать девушке по дому и даже кормить кота, пока мама не поправится.

Женщина провела в больнице чуть больше года. Ей предлагали уехать в hospice, но бабушка уговорила её провести последние дни дома. И всё это время старательно ухаживала за ней, даже порой не подпуская приёмную дочь.

Всё невзначай, по мере ухудшения здоровья несчастной женщины, бабушка всё настойчивее уговаривала написать завещание и сделать её опекуном маленькой цыганки:

— Ну ведь ты не хочешь, чтобы её в приют отправили? Я всё понимаю, но ей всего пару лет осталось до совершеннолетия. Так за эти два года что там могут сделать с несчастным цыганским дитём? А так — вместе будем. Я ей помогу, научу совсем справляться. Много не возьму за это, сама знаешь, чужого мне не надо. Вон я сказала своим… И вот тут с тобой…

— Спасибо тебе большое, что помогаешь нам вот так просто, по доброте, — ослабевшим голосом отвечала женщина.

— Да брось, каждый бы так поступил, — отмахнулась бабушка.

В тайне уже подсчитывая, за сколько она продаст и дом, и участок, и всё имущество женщины, и как бы ей избавиться от назойливого цыганского отродья.

Ангел‑хранитель той самой бабушки хватался за голову и шептал:

— Господи, что же ты творишь? Ты ведь такой хороший человек, зачем тебе всё это?

Пожилая женщина лишь почесала правое ухо и, присев на стульчик у кровати больной, охнула со словами:

— Чего-то я, наверное, подустала маленько. А может, давление шалит? С возраста… Посижу немножко.

— Ты-то со мной едва справляешься, — виновато ответила женщина. — Как ты с ребёнком-то совладаешь? Она у меня наровистая.

— Чего, она лошадь, что ли, что укрощать её? Наровистая… Ну ты даёшь! Договоримся, и всё поедет, получится. Потом вернётся — тут её и будет и дом ждать, и всё прочее. Захочет — продаст, уедет работать в нормальный город…

Тут бабушка осеклась и замерла, понимая, что многовато сказала о том, чего хотелось бы после смерти удачно свалившейся на её голову подопечной.

— Нет-нет, даже не думай об этом, — заволновалась женщина, кашлянув несколько раз. — Ты что ж такое говоришь? Я обещала ей, что жить будет она здесь. Тем более… Кто будет за домом, за садом следить? Оставит ли она своего кота? Да и к тому же я не просто дом, я и дело своей жизни оставляю.

— Да не понимаешь ты меня, милая, — стараясь заговорить как можно ласковее, бабушка сделала голос даже чересчур приторным и писклявым. — Будто ты не знаешь: молодёжь — им нужны перспективы, город, чтобы всё под рукой. Наш городишко — считай, деревушка какая. Она захочет получить профессию, найти… ну, мужа себе там. Где она тут найдёт кого? Да её ж каждая собака ненавидит!

Да я знаю, знаю все вот эти ситуации — и про священника знаю, и про люд, который на неё смотрит, что на прокажённую. Ну посуди сама, ну зачем ей тут мучиться одной? А там, где её никто не знает… Знаешь, в городах больших на самом деле очень здорово. Что никто никого не знает, и каждому на другого наплевать. Знаешь, почему здорово? Да потому, что люди, которым наплевать на тебя, не будут к тебе лезть. Зачем время зря терять? Им плевать, цыганка ты, не цыганка… Каждый живёт. В городах больших так: не трогаешь меня — и мне с тобой возиться нечего. Вот и всё. Отпустить надо девчонку на свободу, в нормальную жизнь.

Тут женщина привстала и почти зарычала из последних сил:

— В нормальную жизнь отпустить?! Ты что, спелась с тем идиотом? Она должна остаться здесь! Люди её примут и не бросят в одиночестве!

— У тебя рак яичников или мозга?! — голос бабушки сорвался на крик, мерзкий такой, визжащий.

— Думаешь, я не знаю, зачем ты всё это говоришь? Не знаю, не понимаю? Я ещё из ума не выжила!

— Вот как раз-таки то ты и выжила из ума! Ты хоть знаешь… Да ты, конечно же, знаешь, дура ты эдакая, что её ненавидят здесь, понимаешь? Ненавидят! И никто не будет ей помогать, хоть она всему свету носков понавяжет — да их просто не возьмёт никто! Будут считать проклятыми. Пойми наконец: девчонке нужна свобода!

Да-да, я такая скотина! Я положила глаз на твою хату! Я положила глаз на всё, что ты здесь хранишь! А что с этим добром цыганка будет делать? Что, мне скажи? Только продать она его и может! Ну и вот — поделили бы честно, разбежались бы кто куда…

— Знаешь, что? Ты права. Ты скотина! Пошла вон! Видеть тебя больше не желаю! Мы с дочкой сами справимся как-нибудь. Убирайся отсюда, и чтобы я вообще не слышала о твоём существовании!

Женщина встала и попыталась толкнуть бабушку, едва не упав сама. Та отшатнулась, посмотрела на дверь, вздохнула несколько раз театрально, махнула рукой, обвела дом взглядом и, изображая слёзы в голосе, произнесла:

— Да пропадите вы пропадом — и ты, и дом твой поганый, и цыганка твоя мерзкая, и кошак твой вечно под моими ногами путающийся!

Выйдя наружу, со всей силы бабушка хлопнула дверью. Сделав пару шагов, столкнулась с девушкой. Та хмыкнула, зная, что произошло. Задрала нос и надменно продекламировала:

— До свидания, мадам мошенница. Простите, что не вышло прибрать мою свободу и наш дом к вашим прелестным рукам.

Изобразила реверанс, прошла в дом и закрылась на замок, стараясь как можно громче прогреметь ключами.

Старуха плюнула на дверь и заорала на всю улицу:

— Всё! Забудь! Больше морем ты ничего не будешь продавать — ни ты, ни твоя тварь приблудная! Забудь об этом, слышишь?! Обо всём! Никто! Ты мне больше! Так и сдохнешь в одиночестве! А цыганка твоя хоронить не будет! Нет, она сожжёт тебя на костре, как дохлую чумную псину! Так и будет!

Бабушка шла и продолжала бормотать проклятия похлеще, чем любая цыганка. Разве что это был не проклинающий гнев, а просто обида от того, что такой лакомый кусочек прямо изо рта выдрали. А всё из-за того, что сказала она не так, да не той.

Ангел-хранитель плёлся за ней с поникшими крыльями и думал: «Как тяжело, когда попадаются подобные люди… До сих пор не могу представить, как мои братья справлялись с диктаторами, интриганами и преступниками. Если даже мне невероятно сложно смотреть на всё это… Знаю, что почти ничего сделать не могу…»

— Мам, не волнуйся, мы сами справимся без этой бабки. Знаешь, достала она меня, — пыталась подбодрить мать девушка, кладя на лоб смоченный в воде платок.

Ближе к полуночи, когда обезболивающие помогли и мать наконец уснула, юная цыганка вминала в лицо подушку и плакала, плакала, плакала. Она просто не могла остановиться. Казалось, что её собственная цыганская ярость грызла её изнутри, словно мерзкий червь гибнущее дерево.

Девушка не могла смириться, не могла принять. В голове снова и снова звучали слова её собственного проклятия, и на фоне этих слов пульсировало в ушах, не переставая, ещё с того дня, как её приёмная мать попала в больницу: «Ты сама виновата! Это сделала ты! Это сделала ты! Это твоя вина!»

Ангел-хранитель стоял рядом, гладил её по волосам, пытался говорить с ней. Но за этим шумом боли, обиды и собственных проклятий бедная цыганка не могла его услышать.

В ту ночь не спалось и священнику. Он стоял на коленях перед иконой Иисуса Христа и молился. Ангел‑хранительница за спиной мужчины тихо плакала, не зная, что ей делать. Она тоже молилась: «Умоляю, Господи, наставь хоть как‑нибудь моего подопечного и дай мне сил пройти через всё это!».

Шло время. Несмотря на то, что приёмной матери становилось всё хуже, девушка не бросала школу — чтобы на неё не обратила внимание служба опеки.

Некоторые люди всё же смягчились и в тайне помогали несчастным женщинам. Но в основном продуктами и добрыми словами. Не то чтобы зайти в дом — даже неподалёку боялись появляться, чтоб ни соседи, ни священник не знали о том, как они помогают отступнице и её приёмной дочери‑ведьме.

То ли благодаря усилиям девушки, то ли страху бросать свою дочь, женщина прожила немного больше, чем врачи предсказывали. Не стало её весной, ближе к апрелю. Природа пробудилась, а она уснула навсегда.

Священник, желающий показать своё благородство, снисхождение и прочие добродетели, ему не свойственные, взял на себя обязательства не только отпеть, но и похоронить женщину — с одним условием: что юная цыганка навсегда покинет город.

Как бы это странно ни звучало, девушка была вполне довольна ситуацией. Устроить похороны самостоятельно своей матери она не могла, а после её смерти ей нечего было здесь делать. Ей не хватало чуть больше года до совершеннолетия, чтобы продать дом и убраться отсюда. И священник знал это.

— Не уйдёшь сама — сообщу органам опеки, они живо тебя в приют пристроят, — заявил он ей сразу после похорон.

Девушка лишь в ответ кивнула. А ей хотелось обложить его такими цветистыми ругательствами и такими цыганскими проклятиями, что бабушка бы позавидовала. Но она сдержалась: во‑первых, он был уже проклят ею самой, а во‑вторых, смысла орать больше не было.

«Интересно, когда я уйду, дом сожгут?» — подумала девушка.

Последнее время мать собирала деньги, но не позволяла их тратить даже на её лечение.

«Придётся стать бродяжкой», — с горечью подумала девушка, пересчитывая средства и собирая свои нехитрые пожитки.

— Всяко лучше, чем в приюте, — сказала она.

Кот мяукнул и посмотрел ей в глаза.

— Чего ты, Черныш? Ты, понятное дело, со мной идёшь. Куда ведьма‑то без кота? Эх, мне бы ещё немного времени… — Девушка обняла своего пушистого друга, всхлипнула, но, взяв себя в руки, твёрдо сказала: — А что делать? Надо выживать. Я сама этот ужас устроила. Мне и платить по счёту.

Тут в дверь послышался стук. Черныш ощетинился и забрался под диван.

— Держу пари, это тот святоша, — буркнула цыганка, открывая дверь.

Но на пороге стоял мужчина средних лет, плотного телосложения, сжимая в руке поводок, который натягивала скорее от любопытства, чем со злобы, крупная белая с проседью собака.

Этот человек часто попадался девушке на глаза ещё с тех самых пор, как она поселилась здесь. Он, конечно, бывал в толпе, общался с остальными, но когда другие про неё говорили гадости, не поддакивал. Но и не вступался.

— Прими мои соболезнования, — смущённо проговорил он.

— Спасибо. Вы что‑то хотели? — молодая цыганка пыталась скрыть раздражение: годы гонений научили её не доверять никому — от слова совсем.

— Ты это… обращайся, если что. Мы со старушкой поможем тебе, — невозмутимо ответил мужчина, поглаживая по голове своё животное.

— Буду знать, — уже со спокойствием в голосе проговорила девушка, заглянув человеку в глаза.

Недаром говорят, что у цыгана отличное чутьё на людей — да и животных тоже. Конечно, ей было неприятно то, что этот мужчина ходил в толпе со всеми и не пытался встать на её сторону. Но сейчас в нём не было злобы и агрессии, и смотрел он так по‑доброму, по‑отечески — словно барон её табора.

В конце концов, за всё это время, после того как та бабка плюнула в их дверь, он — единственный человек, кто отважился подойти так близко к порогу.

Немного подумав и вздохнув, цыганка проговорила:

— Ну, заходите, может быть, чаю или ещё чего‑то… Только вот не знаю насчёт вашей старушки. У меня ведь кот. Не хотелось бы, чтобы он ей поцарапал нос там или глаза.

— Да‑да, конечно, — ответил мужчина, уходя с собакой прочь.

Девушка даже подумала, что он обиделся. Но, услышав, как тот уговаривает своего зверя, поняла: даже что он готов ненадолго оставить свою собаку, чтобы только поговорить с ней — с ней, цыганским отродьем, которую ненавидел весь город.

Вот это она по‑настоящему ценила — как истинный представитель мануш, цыган, которые испокон веков дрессировали, любили и уважали животных, которые рядом с ними. Кроме кошек, к сожалению.

Привязав собаку к садовой ограде, мужчина вошёл в дом. И, сняв обувь и лёгкую куртку, прошёл в гостиную.

Пока они пили чай, девушка рассказывала ему о том, как жила в таборе, о своём детстве, о том, как женщина подарила ей котика на площади. В общем, почти всё, конечно, опустила: ритуал взросления, проклятие, слова священника и то, что стало с её первой кошкой — полосатой красавицей.

Мужчина, в свою очередь, рассказал, что он уже давно дедушка: внуки и дети разъехались. Остался он да его старушка.

— А жену свою потерял аккурат после того, как ты схоронила свою приёмную мать, — сказал он.

Услышав это, девушка замерла.

— Да не волнуйся ты так, не при чём здесь. Просто совпадение. Жонка моя уже старенькая была, болела долго. Года три, наверное, то и больше. Поэтому ты тут точно не при чём. Твоей вины нет, — убеждал её пожилой мужчина.

— А я думала, вы моложе. Мне казалось, вам и пятидесяти нет, — удивлённо ответила юная цыганка.

— Я намного, намного старше, чем выгляжу. Ты прости дурака старого, что не защищал тебя. Но нужно было нам с женой себя беречь, не выдавать. А теперь‑то что… Такие, как мы, должны держаться вместе. Я сюда переехал, когда того священника и в планах не значилось. Право слово, народ добрее был без него.

— Да? А вы что, из цыган? — удивилась девушка. Ведь её чутье не могло подвести — она не чувствовала своего.

— Нет‑нет, я… Как же бы это сказать… Экстрасенс по‑научному. А так — колдун. Зови как хочешь. Проклинать я так круто, как ваша братия, не умею. Ну, со старушкой связь имеется. Она практически мои глаза и уши. По крайней мере, раньше, когда оба помоложе были. А ты знаешь, что фамильяры живут почти столько же, сколько ведьмы да колдуны? И по ним видно, когда тот самый колдун али ведьма на тот свет собираются?

— Так что же, получается, вы уйти хотите? Зачем? Ведь прожили столько лет… Боюсь спросить, сколько…

— А что делать? Ничего меня здесь не держит. По крайней мере, не держала до того дня, как тот поганец мамку твою приёмную схоронил. Тогда жена моя и сказала: «Помоги девчонке этой, а сам потом чего хочешь, то и делай».

— А если вы всё знаете? Ну зачем тогда согласились? — цыганка привстала из‑за стола.

— Потому что такое было предначертано. Давно пора было избавиться от него. Людей жаль, конечно. Но, во‑первых, сделанного ты уже не вернёшь — цыганские проклятия отменить нельзя, я‑то уж знаю. Да и многие другие их лишь переложить можно. А во‑вторых, вижу, не хотела ты этого. Если бы так с тобой не обошлись с самого начала, всё могло бы произойти иначе.

Скоро смерти начнутся. Вот увидишь, точнее, продолжится. У нас с тобой времени всё меньше. Я помогу тебе уехать отсюда. Но пообещай мне кое‑что. Как бы тебя не тянуло, не возвращайся на это место больше никогда. И самое главное — неважно, сколько это займёт времени, как мы это провернём и сколько нужно будет потратиться, — мы обязаны забрать ту статую, которую моя любимая поставила в те далёкие годы, когда в городе гармония была.

— Погодите‑ка… Разве она не ведьма? То есть, простите, я хотела спросить: разве ваша жена… она не была ведьмой?

— А я говорил, что она была ведьмой? Это я колдун. Экстрасенс… Ну, зови как хочешь. Найти чего, помочь кому… Жена моя была матушкой при этом храме. Она исцелять могла. Да себя так и не спасла… Как её расстраивало, когда этот ненормальный стал вместо неё… Он же совратил всё, чего она добивалась.

Ты не бойся, без твоего согласия я ничего всё равно сделать не смогу.

— Просто я не могу понять, как мне вас называть… Да и что со статуей делать будем? Для этого нужно разрешение… Ещё что‑то…

— Да, нас ждёт непростая работа, девочка. Но без тебя мы со старушкой не справимся. Город проклят. Он мёртв — это так.

Но я даю тебе слово, что этот поганец в долгу не останется — ни перед тобой, ни передо мной. Коли не боишься папкой меня по документам называть? Завтра же начнём воплощать наш план.

Девочка подумала, попыталась обратиться к своему чутью. Ей уже было наплевать, обманет он её или нет. После смерти мамы терять было нечего. Она коротко кивнула, и они пожали руки.

Она даже не догадывалась, ибо он хорошо скрывал от неё более страшную правду, чем рассказал.

А мужчина действительно был непрост. И не потому, что он экстрасенс и колдун. Этот человек имел договор с демоном, который, заперев его ангела‑хранителя, вертел экстрасенсом, словно куклой, убеждая, что тот делает всё согласно своим желаниям и убеждениям.

И сейчас этот колдун стремился довести всё до конца. Он использовал цыганские силы, чтобы исполнить волю тех существ, которым служил.

Его жена действительно была матушкой и уважаемым человеком. И они по‑настоящему любили друг друга. Когда были молодыми, в этом городке её уважали и любили. Хотя её мужа сразу посчитали «не от мира сего», но она лишь убеждала других, что он хороший человек и способен лишь на добро.

Женщина выслушивала каждого на исповеди, никому никогда не отказывала. Она и правда могла лечить людей, в том числе и вполне традиционной медициной. Ведь женщина не только окончила медицинский, но успела поработать неплохим врачом. Да‑да, именно ей вдохновилась дочь священника, когда уехала учиться в мединститут.

С её подачи установили ту самую статую архангела Гавриила, которую увидела цыганка в один из первых дней проживания здесь.

Когда матушка была уже на приличном сроке беременности, вопреки уговорам мужа, пошла на всенощную. Хотя тогда к ней на помощь уже прислали того самого священника и ещё пару людей, чтобы освободить от работы в её положении.

Муж почти поругался с ней, говоря, что чувствует: если она выйдет за порог, случится беда.

Ночь была тёмной, народу много. Да и матушка специально оделась так, чтобы её не шибко узнавали. Пришли ещё люди с окрестных селений. В общем, к утру началась давка, в которой женщина потеряла ребёнка и сама едва осталась жива.

После всего этого она больше не могла работать матушкой. Вот тогда‑то священник и заступил на пост.

Да, конечно, экстрасенс являлся таковым ещё до договора с демонами. Он и прежде слышал их, но благодаря своей жене ему удавалось держать себя в руках и использовать свои силы лишь во благо.

Ну, после всего этого, когда его жена лежала в реанимации — между жизнью и смертью, а город, как ни в чём не бывало, праздновал Пасху, и те люди, не заметившие в толпе беременную женщину… Более того — ту, которая всегда стояла за них горой, ту, которая не отказала никому и никогда за всю жизнь в этом месте, они даже не вспоминали…

Экстрасенс слышал и своего ангела‑хранителя, который сказал ему, чтобы тот крепился и простил тех несчастных смертных.

После чего колдун отрёкся от него и стал слушать демонов, которые, казалось, ему говорили правильные вещи. Они говорили, что он не заслужил такого, и что его жена положила своё здоровье и жизнь на помощь людям, которым плевать — умрёт она или нет, ведь для них совершенно ничего не изменится. И что смерть его ребёнка — это плата за то, что он пытался быть хорошим вопреки своей природе.

Они сказали, что ангелы ему только мешают. Если он заключит договор с одним из демонов, то тот сможет устроить так, что весь этот город сгинет, и каждый из людей, кто был там, потеряет тех, кого любит, и умрёт от страшной болезни. А его жена поправится, и они проживут долгую счастливую жизнь.

В ту же ночь колдун пошёл в лес и провёл ритуал. Он пролил свою кровь и кровь своей жены на амулет, который позже зашил в небольшой мешочек и носил на груди по сей день.

А также везде, где он жил или просто бывал, он обязан был рисовать знаки того демона, чтобы тот мог пройти везде беспрепятственно. Такой же знак был на его амулете.

Матушка действительно поправилась, правда, не до конца. Врачи сказали, что детей она иметь больше не сможет. А общее состояние пошатнулось настолько, что восстанавливаться придётся долго — пророчили ей скорую старость.

А что касается колдуна, он стал почти бессмертным: болезни его не брали, раны заживали быстро. Жена стала больше чувствовать и слышать. Вскоре ей ангелы рассказали, что произошло с её мужем и как она выжила.

Женщина плакала три дня и умоляла их забрать её. Она просила Господа простить её мужа и спасти его. И до последнего дня она искала способ, как освободить его ангела‑хранителя из клетки в темноте и спасти экстрасенса от демона. Но способа, к сожалению, не было — потому что этого должен был захотеть колдун сам.

Ангелы сказали, что благодаря статуе, поставленной с любовью и молитвами, город будет в безопасности — если сюда не придут цыгане, с которыми будет девочка «не от мира сего». Она может как спасти город, так и погубить его.

Да, матушка ничего не говорила мужу — боялась. Но по наивности своей сказала священнику. Конечно, умолчав о муже и его связи с демонами. То ли кто‑то услышал, то ли каким‑то образом демоны передали экстрасенсу эту информацию.... А ведь никто, кроме бывшей матушки, не знал, что колдун является таковым.

А то, что он фактически не стареет, считалось, что это благодаря его жене. А может, ещё чему‑то… В конце концов, люди особо не хотели обращать на него внимание: «сидит тихо — да и ладно», — по крайней мере, они так считали, потому что уважали матушку, хоть и бывшую.

И вот, когда приехал табор, он смог через мелких чертей разузнать, что там действительно есть маленькая девочка‑цыганка, что она не похожа на других. Ну, естественно, зная многие легенды и мифы, он понимал, что означает девочка с зелёными глазами.

Мужчина пошёл к женщине, которая занималась рукоделием, заплатив ей за то, чтобы та подарила девочке полосатого деревянного котёнка. Он прекрасно понимал психологию людей и знал о каждом, живущем в этом городке, абсолютно всё. И то, что священник теперь будет бояться и ненавидеть цыган, было лишь на руку — и ему, и демонам.

Дело в том, что, вопреки наветам, цыгане не боятся ничего божественного, ибо они — потомки стражей. Оставалось лишь дождаться нужного момента, избавиться от ангела — и тогда месть свершится.

Конечно, можно сказать, что цыганское проклятие сделало бы всё за него само. Но не совсем так: сила церкви и ангела защищала людей — хоть и не полностью, и не всех.

Вот почему пьяница и его сын погибли раньше: пьяница вообще забыл, когда бывал в церкви. А женщина пострадала, потому что сама отреклась. Нужно было находиться там как можно чаще. Это бы не спасло от проклятия окончательно, но смягчило бы в какой‑то степени: люди бы пострадали и заболели, но смогли бы выжить — как город и природа вокруг.

И перво‑наперво нужно было уничтожить источник доброты, который держал хоть какую‑то защиту. Да, его жена была старой и больной, когда заболела опекунша цыганки. Ну, колдун, знающий травы, сообразил специальный сбор, который отправил её на тот свет намного раньше положенного.

Да, он любил свою жену. Но не мог смотреть, как она страдает и глядит на него, словно на монстра. Ещё после того, как она вышла из больницы, колдун не смог принять свою жену такой — больной, осунувшейся, несчастной, бесплодной. Он смотрел на неё совсем другими глазами! А она любила его — любила до последней секунды своей жизни, несмотря ни на что....

Ещё пару месяцев бумажной волокиты, и мужчине удалось оформить опекунство над юной цыганкой. Теперь он мог распоряжаться всем её имуществом. А именно: домом, садом и всем, что там находилось. Ну, на это ему, по большому счёту, было плевать. Главное, что теперь цыганка в его руках и доверяет, а значит, она будет делать то, что он скажет. На продажу дома и переезд в другой город у них ушло около полугода.

Однажды, гуляя по улице, девушка встретила другую цыганку, едва младше её. Она узнала одну из своих сестёр по табору. Девушки крепко обнялись и пошли дальше, болтая, не обращая внимания ни на кого. Подруга детства сказала, что они остановились тут недалеко, но задержались на несколько месяцев, потому что их шувани — её бабушка — при смерти.

Забыв обо всём на свете, юная цыганка побежала вместе с подругой к месту стоянки табора. Сначала бывшую соплеменницу не хотели пускать, но, когда она сказала, что к бабушке, позвали барона. И тот велел не трогать её и позволить попрощаться, но при условии, что она сразу уйдёт.

Когда наконец-то девушка появилась в шатре, её бабушка — иссохшая, измученная болезнью — лежала на матрасе и скорее едва хрипела, чем дышала.

— Бабушка, бабушка, прости меня, пожалуйста, — встав на колени, девушка погладила последние оставшиеся пучки жёстких седых волос.

— Внученька моя, а я знала, что ты придёшь, знала… — кое-как пыталась говорить шувани.

— Я во всём виновата, бабушка, прости. Я должна была, должна была вести себя иначе. Я должна была остаться здесь, — проговорила сквозь слёзы цыганка.

— Нет-нет, девочка моя, это ты… Ты меня прости, что отказалась, что не уговорила других или не пошла с тобой. Я должна была, понимаешь, должна… У изголовья, под матрасом, мешочек. Достань его, а то мне не дотянуться, — просипела старушка.

Девушка послушно достала цыганский потрёпанный красно-коричневый мешочек и подала его бабушке. Та попросила развязать, так как руки её уже давно не слушались. И когда девушка наконец справилась со шнурком, шувани кое-как выудила оттуда того самого серого полосатого котика.

Внучка не выдержала и разрыдалась. Вложив игрушку в руки девушки, бабушка почти прошептала:

— Не повторяй ошибок прошлого, милая. Не иди на поводу у своего гнева. Прости всех нас, и что бы ты там ни натворила — прости себя. Я знаю, ты хочешь задать вопрос… Молчи, но я отвечу. Да, считается, что цыганское проклятие снять нельзя, а только лишь переложить на кого-то или на себя. Но если ты сможешь по-настоящему простить того человека, кого прокляла, и простить себя саму за это, оно, конечно, не исчезнет. И те беды, которые успели произойти, не могут быть отменены. Но смягчится. И четверо из пяти будут спасены. А теперь иди. Прощай, моя милая. Я должна отправиться сама в свой путь.

Барон кое-как высвободил иссохшую руку из крепко державшей руки девушки и увёл её подальше от крытого шалаша. Он по-отечески обнял её, отдал тот самый ещё раскрытый мешочек и настойчиво велел больше их не искать.

Положив котика в мешочек, девушка снова плотно завязала его и спрятала за пазухой.

Когда она вернулась домой, застала мужчину, бормочущего что-то и зажигающего свечи. В квартире пахло чем-то травяным, но отвратительным. У его ног дремала собака.

Когда девушка решительно прошла мимо него и открыла окно, он аж дёрнулся.

— Что за ритуал проводишь? — громко спросила она.

— Да это так, для поддержания здоровья… Где ты была? Чего заплаканная такая?

Она хотела всё рассказать, но что-то будто дёрнуло у самого сердца.

— Да так, ничего… Просто от солнца в глаза слезились. Да и там, знаешь, одну знакомую встретила, разговорились… Ностальгия всякая.

— Так ведь пасмурно на улице. Значит, ты повстречала кого-то из табора? Ну-ну.

— В общем-то, да, но они скоро уезжают. Тебе там делать нечего, — отмахнулась цыганка, закрываясь в своей комнате.

Колдун продолжил бормотать. Собака зевнула и поковыляла к двери.

— Давай, давай, старушка. Погляди, послушай, чего наша красавица затевает, — с демонической хитростью проговорил он.

Девушка достала мешочек и высыпала всё содержимое на кровать, так, чтобы не грохотать предметами на письменном столе. Помимо того самого деревянного котика, там были когти, зубы — медвежьи, собачьи, — так что амулеты, в том числе и с кошачьей шерстью, камни и прочее.

Кот запрыгнул на кровать и, сосредоточенно обнюхивая артефакты, попытался даже кое-что украсть. И вдруг он что-то начал ковырять лапой.

— Тише, Черныш, не надо. Это всё бабушка мне дала, слышишь? Потеряешь чего — прибью, гада, — в шутку заругалась девушка.

А когда убрала его лапку и посмотрела на тот предмет, восхитилась:

— Вот это да! Ну ты, бабушка, даёшь! Это же кошачий глаз. И точь-в-точь такой, как у тебя, Черныш. Смотри — зелёный.

Она вертела в руке зелёный, яркий, плоский, блестящий перламутровый камешек. На нём даже была полосочка — зрачок, как у настоящей кошки. Только непонятно было, то ли его нарисовали, то ли выдавили, то ли он изначально там был.

— Ты хоть знаешь, что это такое, Черныш? — тут послышался под дверью шорох. Кот ощетинился и зарычал.

— В общем, знаешь, — продолжила девушка, — мы можем кое-что увидеть интересное. Только тихо. Нельзя, чтобы старушка и колдун услышали об этом. Он, конечно, вроде хороший человек, но бабушка мне кое-что намекнула…

Она взяла котика и в самое ухо ему шепнула:

— Ночью, слышишь? Ночью…

Как только стемнело, юная цыганка всё прислушивалась к шуму за дверью. Судя по шуршанию, шаркающим шагам и льющейся воде в ванной, колдун решил лечь спать пораньше. Но важно было не это. Она приступила к ритуалу лишь тогда, когда услышала храп старой собаки.

Произнеся древнее цыганское заклинание, девушка приложила к правому глазу тот самый амулет — словно монокль. Он тут же засветился, как и глаза Черныша.

Осторожно приоткрыв дверь, чтобы та не заскрипела, девушка шепнула:

— Ну, вперёд, Черныш. Посмотри, что там.

Кот быстро, но бесшумно, словно тень, нырнул в темноту, становясь с ней одним целым. Девушка прикрыла левый глаз и охнула: это было невероятно — она видела абсолютно всё, что видел Черныш.

Вот старушка смешно похрапывает, хрюкая во сне. «Удивительно», — кот таращился на неё с минуту, та даже носом не повела.

«Вот и наш папочка», — вполголоса протянула цыганка.

Колдун спал беспокойно, так что кот смотрел на него почти из‑под дивана, кое‑как умещаясь между ним и собачьей лапой.

Черныш подошёл к столику, на котором экстрасенс проводил свои странные ритуалы.

— А теперь тихо, спокойно, Черныш, главное — не то чтобы не уронить что‑то, даже не пошевелить, и шерстинки не оставить, пожалуйста, не подведи меня, — зашептала девушка.

Кот аккуратно, почти бесшумно запрыгнул на стол. Тот слегка зашатался. Отёкшие парафиновые свечи с какими‑то странными добавками, кости животных — даже крысиная, и черепа, странно…

И когда Черныш дошёл до тарелочки — то ли с пылью, то ли с пеплом от чего‑то (или от кого‑то — непонятно), он сдуру сунул нос и втянул воздух.

— Нет, нет, нет! — цыганка стала почти кричать, прикрывая рот рукой и сжимаясь в комочек, потому что знала, что за этим может последовать.

Кот отпрянул — один из подсвечников зашатался. Благо, ни одна свеча уже давно не горела. Затем чихнул — так, что половина пепла (или что там было в тарелочке) взмыла в воздух. Кот тряхнул головой и чихнул ещё пару раз. Стол зашатался, и один из крысиных черепов попал Чернышу под заднюю лапу. После чего тот инстинктивно постучал ею, чтобы стряхнуть что‑то неприятное — прозвучала барабанная дробь зайца из известного мультика про оленёнка.

Подсвечник таки грохнулся со стола. Кот, испугавшись грохота, подпрыгнул и со всех лап ринулся в комнату цыганки. Тут всё посыпалось, разлетелось. Собака пару раз тявкнула во сне, слегка подымая морду, и снова положила голову, будто ничего и не было.

Зато колдун вскочил, проорав пару ругательств. Пнув собаку, увидел, как дверь комнаты девушки приоткрылась — и туда, едва не врезавшись в стену, влетел кот.

— Ах, вот оно как! Шпионить за мной решила? Ну, ты не так проста, девчонка, даже больше, чем я думал. Ну ладно, поглядим… А ты что, не следила? — прикрикнул на собаку, прикрывающую лапой морду. — Ладно, завтра приберу. Нет‑нет‑нет, попрошу‑ка хозяйку того котеньки прибрать то, что натворил её питомец. Эх, жаль, жаль пепла… Да ничего, это меньшее… — продолжая бормотать, колдун сходил на кухню, попил воды и снова улёгся, бросив обиженный взгляд на собаку, которая лишь улеглась поудобнее и через минуту снова захрапела.

— Ну ты даёшь, Черныш! Ну зачем ты нос туда сунул?! — громко, шепча, причитала цыганка. Кот мяукнул, тряхнул головой и зарылся под одеяло, не желая ничего и никого слышать.

Ну конечно, наутро состоялся серьёзный разговор между опекуном и приёмной дочерью.

— Ну, простите, я ведь… — мямлила цыганка, притворяясь глупой и невинной.

— А за что ты просишь прощения, ехидна? — спросил экстрасенс.

— Ну как за что? За то, что выпустила Черныша, и он натворил всё это? — разводя руками, девушка говорила, словно ребёнок.

— То есть всё дело в этом? Он просто залез на стол и просто немного пошкодничал, да? То есть ничего больше не происходило, верно? — колдун подмигнул и слегка приблизился к девушке.

— А разве что‑то ещё случилось?

Цыганка решила играть под зановес.

— Послушай, девочка, я знаю, как используют фамильяров, потому что сам точно так же делаю, и прекрасно знаю, что ты хочешь что‑то понять, что‑то тебя интересует из моих ритуалов. Если тебе это действительно нужно, ты можешь спросить — вот и всё. Зачем устраивать эти шпионские игры? — пытаясь изобразить шутливый голос, плохо скрывая гнев, говорил опекун.

— Да ничего такого… Ну поймите, он просто выскочил. Я понимаю, вы не хотели, чтобы я брала Черныша в дом, но ведь вы не оставили старушку, верно? И я не могу его оставить… Делайте что хотите, — она пыталась изобразить слёзный голос, и у неё это неплохо получалось, даже можно сказать, натурально.

— Ты понимаешь прекрасно, что речь не о том… А впрочем, ладно. Пошли завтракать. Вы, народ изворотливый. И от тебя я всё равно хоть до обеда пытать буду — ничего не добьюсь, — последние слова мужчина процедил уже сквозь зубы, шаркая на кухню.

Девушка засмеялась в кулак, понимая, что придётся ей теперь быть очень осторожной со своим опекуном.

Вычесав кота и стряхнув с него весь пепел, а также вспоминая, что видела на столике, она поняла, что мужчина этот точно имеет что‑то общее с демонами, потому что серный запах не перебьёшь ничем.

Она на минуту застыла на месте, так и прикрывая рукой рот, и мысленно произнесла: «Интересно, если есть демоны, то и ангелы, наверное…» Затем вспомнила ту красивую статую… Плач… Под ней, в обнимку с полосатой красавицей, свою приёмную мать. И горячая слеза невольно скатилась по щеке.

— Ну где ты там?! — послышался недовольный крик экстрасенса.

Девушка тут же дёрнулась, словно ошпаренная, быстро утёрла слезу рукавом и побежала на кухню, пытаясь взять себя в руки и успокоить дыхание и пульс, чтобы мужчина ничего не заметил.

Время шло. Через несколько месяцев ей уже исполнится восемнадцать. И что же будет потом? Они разойдутся? Интересно, что этот мужик хочет сделать с ангелом? Наверняка ничего хорошего.

Девушка уже минут пять болтала ложкой в чашке чая, даже немного разлив его, когда колдун её окликнул:

— О чём задумалась, доченька?

Ей хотелось буркнуть, что никакая она ему не дочь, но, откашлявшись, цыганка ответила:

— Вот скоро моё совершеннолетие… Так мы что, разбежимся?

— Ну как хочешь. Ты выполнишь своё условие, я‑то своё выполнил. Денег немножечко у тебя останется, да и всё. Ты сама видишь, что папка из меня… Ну не очень, мягко говоря. Да и потом — наши с тобой разногласия в плане колдовства… Вчерашняя история тому доказательство. Только вот ещё что: надо будет кое‑какой ритуал провести. Но я думаю, ты не против? Насколько мне известно, ты у нас кошачья ведьма — это правда? — и колдун ехидно подмигнул.

— Что вы хотите сделать с ангелом и как вы его вообще планируете перевезти? И как я могу в этом деле вам помочь? — девушка привстала и вопросительно посмотрела на мужчину долгим, серьёзным взглядом.

— Я настоял, хотя по документам он должен был принадлежать городу. Но, по сути, моя жена делала заказ, и эта штука принадлежала моей жене.

— Так в чём проблема? Насколько я поняла, прочитав не одну книгу, вы наследовали всё имущество вашей жены после её смерти. Так просто поезжайте и заберите. Или дело в том, что не знаете, где грузчиков нанять? Или никто не захочет?

— Я не могу к нему прикоснуться даже таким образом. К тому же ты лучше сможешь уговорить людей и вывести его. Я собираюсь тайно… Точнее, это сделаешь ты, потому что обещала мне. Мы пожали руки.

И тут цыганка всё поняла. Она сглотнула, опустила голову, зная, что вляпалась в очередной ужас. Как тут уж не поверишь: раз этот мужик не мог прикоснуться даже к статуе ангела, и от его предметов пахло серой — всё сходилось. Верит она или нет — у колдуна договор с демоном, не иначе.

Она пожала руку всего лишь колдуну, не отдавала свою кровь. Значит, пока не в кабале. Ну ведь дала обещание… Что же он может с ней сделать за эти несколько месяцев...

Вряд ли бросит в приют — на это время нужно, или просто вышвырнет на улицу. А как станет ей 18, и гроша не даст, хотя права не имеет? Ну где и кому будет доказывать эта цыганка, да и кто поверит цыганскому отродью? Получается, он всё врал? Ну или почти всё. Вряд ли он что‑то хорошее хочет сделать со статуей ангела, да и куда он её денет — поставит, что ли, в этой квартире? Ну конечно же, нет.

— И когда мы поедем? — девушка задала вопрос настолько неожиданно, что даже экстрасенс слегка дёрнулся.

— Так, до твоего совершеннолетия осталось четыре месяца. Чтобы быть честными друг с другом, мы это провернём ночью, с двадцать седьмого на двадцать восьмое марта. Будет уже достаточно тепло, не Пасха и не Масленица, да и хочется, чтобы они остались без защиты как можно раньше, — уже ничего не скрывая, колдун подошёл к календарю и закрасил названную дату чёрным фломастером. Затем злобно улыбнулся и почти проворчал: — Ну а там уже… После майских праздников отпразднуем твой день рождения. И пойдёт каждый, куда хочет и как хочет.

Цыганка вскочила со стула и протараторила:

— А вот участвовать в ритуале для заключения контракта с демоном я не буду, понял?!

— Да плевать, доченька. Нет так и нет. Ты главное с крылатым помоги, а там делай что хочешь, как хочешь и когда. Правда, в полицию пожаловаться ты точно не сможешь. Ибо тебя не просто заметут. А как там было раньше — побьют камнями? Кто тебе простит? Похищение статуи архангела Гавриила — да никто! — колдун почти дьявольски засмеялся, взъерошил волосы и собрался на прогулку с собакой.

Когда за ним закрылась дверь, девушка, опустившись на стол прямо лицом в пролитый чай, несколько раз стукнулась лбом и процедила сквозь зубы:

— Снова, снова вляпалась… Ну почему, почему так?

В указанный вечер уже к двадцати одному часу они подъехали на сравнительно небольшом грузовичке к церквушке. Сердце цыганки бешено заколотилось — она предчувствовала, что случится что-то страшное.

С ними было двое мужчин. Они выглядели и вели себя так, словно приняли что-то подозрительное. По сути, так оно и было: ведь за день до этого колдун нашёл этих двух бродяг на улице, напоил, пообещал нехилую работёнку с хорошим вознаграждением. Но для верности дал им кое-какого снадобья, чтобы те, не дай бог, не передумали, не сбежали да и не сдали его потом. Убивать их было опасно, да и бессмысленно — потом ещё с трупами заморачиваться. А так к завтрашнему дню они всё забудут, проснутся с тяжелейшим похмельем, а если чего и вспомнится, то решат, что просто спьяну померещилось.

Девушка обо всём догадывалась. Да и грузовик был, мягко говоря, маловат для того, чтобы увезти статую. Но она почему-то даже не помышляла о том, чтобы отказаться и просто сказать «нет». Юная цыганка была уверена, что деться ей некуда и что экстрасенс сотворит с ней что-то страшное, непоправимое, если она откажет ему.

Когда все вышли из машины, колдун поставил ящик с инструментами на землю и велел сломать ангелу крылья, изуродовать глаза, чтобы лишить его сил. Мужики переглянулись — один из них икнул, второй почесал затылок. Цыганка прикрыла рот рукой, не помня себя от шока.

Экстрасенс злобно поглядел на статую, будто видел своего злейшего врага, сплюнул на землю и почти заорал:

— Ну что встали?! А ну за работу! Так и до утра здесь будете, пока служба не начнётся!

Один мужик подпрыгнул на месте от неожиданности и почти побежал в сторону статуи. Второй, пригнувшись, украдкой перекрестился и пошёл следом. Цыганка же, несколько раз оглянувшись на своего опекуна, побрела следом, кое-как волоча ноги по земле. Ей было страшно, мерзко — она чувствовала себя настоящим чудовищем в этот момент, но ничего с этим не могла поделать.

Все трое осматривали ангела, пока не послышался злобный крик где-то позади:

— Инструменты забыли, придурки!

Мужик, который крестился, посмотрел на девушку, будто спрашивая: «А ты что тут делаешь? Зачем тебе это?» Та опустила глаза и почти заплакала.

Вскоре второй мужик вернулся с инструментами, крикнув на первого, чтобы тот за лестницей сбегал.

Статуя была прочной, и они отсекали крылья по кусочку — словно вандалы, ломавшие сфинкса. Девушка стояла словно парализованная и не могла отвести глаза от этого ужаса. Порой она всё же отрывалась, поглядывая на небо: ей так хотелось, чтобы наконец занялась заря и вся эта пытка прекратилась.

Каждый удар отзывался какой-то странной тупой болью в её сердце. А когда осколки падали, это казалось оглушительным — словно что-то огромное и тяжёлое падает с небес на землю, возвещая начало конца.....

И когда наконец статуя лишилась крыльев и части спины, экстрасенс смог войти. Он даже не вошёл — он вбежал на территорию, подошёл к несчастной цыганке и крепко схватил за плечо со словами:

— Лезь на лестницу и выцарапай ему глаза!

Один из бомжей так и сел в обломки, закрыл руками лицо, прошептав: «Господи, прости нас». Второй перекрестился и пятился к дороге, повторяя из раза в раз:

— Ты что, мужик? Ты что? Это слишком! Мы столько всего натворили… И так все сдохнем! Ну её, её-то за что?! Ты что, мужик, ты что?! Она же ребёнок — совсем дитё малое… Плевать, что цыганка… Я пьянчуга последняя, та ещё тварь, но вижу — девчонка добрая. Не убивай её, мужик! Ты что…

— Прости, но я не буду этого делать… — вполголоса, дрожа всем телом, произнесла цыганка.

Она не видела своего ангела-хранителя, который стоял за её спиной на коленях и умолял бога простить их, плача практически навзрыд. Но экстрасенс, повернувшись, смог почувствовать его на одну секунду. Он усмехнулся и прошептал так, чтобы девчонка не услышала:

— Так твой ещё жив?

Тут цыганка повторила:

— Я не буду этого делать.

В её голосе слышались зачатки решимости. Она хотела убежать, но не могла — ноги словно приросли к земле.

— А знаешь что, доченька моя? Я сам, сам это сделаю, а ты будешь смотреть. К тому же лишённый крыльев ангел не может никого защитить, ни куда-то отправиться. Так что он просто может смотреть — он бы просто видел, как люди вздыхали бы и плакали, как они обвиняли бы друг друга и всех вокруг. И знаешь, чем бы дело закончилось? Эту статую поганую всё равно бы снесли, и он всё это бы видел. Я делаю этому существу огромное одолжение, лишив его зрения.

С этими словами колдун забрался по лестнице, взял кирку и ударил — не со всей силы. Ему нужно было не расколоть голову, а повредить глаза. Два удара — и вместо глаз у статуи были мерзкие провалы с неровными краями. Которые, казалось, сразу почернели.

И что-то произошло — что-то странное и страшное, беззвучное. Но по всей округе опустилась тишина — все словно оглохли. Бродяги уже бежали по городу и что-то кричали, будя всех вокруг. И лишь их голоса прорывали тишину — но что именно они кричат, разобрать было сложно.

Цыганка почувствовала силу своего проклятия — как оно расползается, ничем уже не сдерживаемое. Нет, она не плакала. Она просто стояла, осознавая, к чему всё привело. Ей было наплевать на всё, на всех — ничего уже на свете не казалось важным.

Колдун встал перед ней. И даже в темноте было видно, что постарел он минимум на десять лет. Взяв её руку своими дрожащими пальцами, почти прохрипел:

— Пошли отсюда, дочка.

И она, повинуясь, поплелась за ним, спотыкаясь о камни, бывшие когда-то крыльями. Их они с собой не взяли. Но девушка, словно зомби или какой-то робот, собрала инструменты и погрузила их.

Когда они вошли в квартиру, солнце почти встало. Цыганка кое-как доползла до своей кровати, едва не раздавив вовремя отскочившего кота, рухнула на кровать, не раздеваясь, и забылась чёрным, глубоким сном без сновидений. Она провалилась в тёмную бездну на целые сутки.

Цыганка проснулась от завывающих причитаний колдуна. Удивительно — она никогда не слышала, чтобы он говорил таким голосом. Выйдя из комнаты, она увидела в гостиной душераздирающую картину.

На диване сидел старый, невероятно старый дед, в чертах которого едва узнавался её опекун-экстрасенс. Его лицо было не просто морщинистым — оно напоминало скорее пересушенный чернослив, только невероятно мертвецки бледный. Три жалких пучка седых волос торчали вверх. Он пытался закрыть дрожащими костлявыми руками лицо, беспрестанно, завывая, повторял: «Какой же я дурак, дебил, бестолочь стоеросовая, как же я не понял, что же наделал…»

На полу лежала его старушка. Её облезлый и костлявый бок трясся, едва вздымался. Потухшие белёсые глаза почти не открывались. Из носа и рта стекала зловонная жёлто-зелёная пена. Она хрипела, пытаясь дышать. Было понятно, что оставались ей секунды.

Через минут пять стенаний дед повернул голову и злобно, даже хищно посмотрел на несчастную цыганку, с ненавистью прохрипев:

— Это ты, ты во всём виновата! Там должна была быть ты, ты должна была ответить за всё!

Он схватил подсвечник с журнального столика и попытался бросить в остолбеневшую девушку, но старые конечности его не слушались. Он сам почти упал рядом с собакой, уронив прямо ей на бок своё импровизированное оружие. Старушка попыталась взвизгнуть, кашлянула кровью и затихла.

Кое-как поднявшись на ноги, дед заорал из последних сил:

— Убью, тварь!

Он стал швырять в неё всё, что попадалось под руки, — в том числе свои магические инструменты, какой-то пепел или ещё что-то. Но всё либо пролетало мимо, либо едва преодолевало расстояние в полметра.

Цыганка побежала в свою комнату, закрылась на щеколду и, обняв кота, тряслась всем телом, думая: «Что же делать? Куда она побежит? Да и как выберется из этой квартиры? Не станет же с шестого этажа прыгать?»

«Дед старый, фамильяра нет… И всё же интересно, — размышляла она. — Если у него договор с демоном и он, наверное, не старел из-за него, почему всё стало хуже после той нашей вылазки? И лишение ангела крыльев и глаз… Может быть, ангелы разозлились, и демон по-тихому свалил? Да ну нет, оставив свою добычу… Хотя насколько это может быть страшным преступлением?»

Из потока мыслей её вырвал стук колдуна в дверь — не просто стук: он долбился, казалось, всем телом, пытаясь выломать её, с криками:

— Я убью, убью тебя, мерзкое отродье! Ты пожалеешь об этом, обо всём пожалеешь, тварь поганая!

И тут девчонка осмелела — то ли от отчаяния, что некуда деться, то ли действительно придумала что-то — и во весь голос заорала:

— А что, папуль? Твой чёрт не защищает тебя теперь? Да свалил со страху, понял, что ты лишку хватил, выкалывая глаза статуи архангела, который был поставлен женой твоей — с любовью и верой! Тебе-то самому не погано было делать это?!

Тут дверь с треском распахнулась, и упавший, задыхающийся старик пополз на четвереньках по направлению к цыганке. Сквозь свистящее дыхание декламировал:

— А ты ещё вздумала перечить мне! Я, между прочим, твой отец по закону! Вот сейчас до тебя доберусь и всё объясню, поняла? Ты сейчас узнаешь, каким папка бывает в гневе!

Он уже подполз к кровати и, стянув на пол одеяло, которым пыталась прикрыться цыганка, взялся за простынь и, пытаясь дёргать, продолжал оскорблять её, проклинать — то какими-то колдовскими, то матерными словами.

А девушка уже пыталась сосредоточиться на том, как он её бесит, как она его ненавидит, как ей не понравилось то, что он заставил её сделать, — и эта отвратная ночь… Приписывая ему даже вину за всё, что произошло в том городе, за свою семью и прочее, чтобы как следует разозлиться, чтобы проклясть его и спасти свою жизнь. Ей нужно было просто обязательно включить цыганский гнев и обрушить на этого и так умирающего придурка. Он ведь обманул её, он использовал её для своих тёмных, поганых дел, и вот поплатился.

Если сейчас она не сделает этого, кто знает — может, у колдуна найдётся последняя капля силы, чтобы убить её. Страх за свою жизнь сковал сердце несчастной цыганки.

А колдун, видимо, почуяв это, захохотал и протянул к ней свою костлявую, мерзкую, зловонную, полусгнившую руку. На кончиках почерневших пальцев, с которых почти слезла вся кожа, загустился едва заметный, такой же чёрный дым.

Но тут, взявшийся словно ниоткуда, выпрыгнул Черныш. Схватив экстрасенса за руку, вцепившись мёртвой хваткой зубами и когтями в полусгнившую плоть, он визжал, шипел, извивался. Дед прокричал что-то последний раз, и, казалось, даже воздух вокруг содрогнулся на мгновение. Кот закрыл глаза и вместе с тем, что когда-то было магом, рухнул на пол, последний раз жалобно мяукнув.

Ещё с полчаса девушка не могла прийти в себя, успокоить дыхание и сердце. Когда она осознала, что случилось, долго плакала, прижимая к себе окоченевшего кота, который так и не смог разжать челюсти, умирая.

К вечеру она обыскала дом, нашла и собрала все деньги, оставив немного хозяйке за хлопоты (поскольку квартира была съёмной), но вряд ли хозяйка обрадуется, увидев весь этот погром — кошачий и собачий, а ещё хуже — дедов труп. Объяснять ей что-то, полиции говорить что-то она не хотела. Не любила она этих людей в форме ещё с детства — так уж приучили в таборе держаться подальше и не нервировать, чтоб не схлопотать.

Выйдя из дома, девушка глубоко вздохнула, размышляя, куда же ей податься. На улице было довольно темно. В её хлипком рюкзаке было пара карточек и довольно большая сумма денег. Честно говоря, она не боялась, что её ограбят: во-первых, кто знает, что там у неё, а во-вторых, было уже плевать на всё.

Она осталась совершенно одна на свете. Даже котик её погиб, защищая от того, кто сам в своё время почти клялся, что защитит её. Приёмная мать умерла от болезни из-за проклятия, которое наслала она же сама. Бабушки больше не было, в таборе не ждали, дом продан… Куда она с этими деньгами? До совершеннолетия оставалось совсем немного — это время тоже нужно было где-то переждать.

Она ушла в лесополосу, поглубже, и, пересидев холодную ночь, кое-как не замёрзнув, на следующий день цыганка купила неплохую палатку и ещё кое-что для выживания в лесу. Так она и жила там. Днём выбиралась в город, покупала что-нибудь бесхитростное из еды, чтобы тратить как можно меньше денег, слонялась, пытаясь не привлекать внимания. Невыносимо ей было сидеть в палатке ещё и днём — наедине со своими мыслями. А так, хоть наблюдая за людьми и городской живностью, она чувствовала себя не такой одинокой. Вечером возвращалась и, долго ворочаясь, засыпала с огромным трудом из-за навалившихся на неё горя и отчаяния.

Свой день рождения она даже никак выделять не стала. А к концу мая, почти в то же самое время, как она вместе с табором прибыла к окрестностям того города, решила вернуться и посмотреть, что же там теперь творится после того зверства, которое учинили она и её опекун со статуей ангела. Хотя ещё давно тот ей строго-настрого велел не приближаться к городу. Но ведь теперь было ясно, что он монстр. Да и саму себя девушка считала чудовищем, ведь она не только не помешала, так ещё и участвовала во всём этом кошмаре.

Возвращаясь в город, цыганка посетила своё любимое озеро, и каково же было её удивление: оно стало мелким, покрылось тиной, и пахло от воды очень неприятно. Те цветы по берегам, которые так любила девушка, засохли в бутонах, так и не распустившись. Деревья стояли с рыжими листьями, словно отравленные.

То, что она увидела в городе, повергло в шок: ни одной зелёной травинки. Всё — рыжее, коричневое, засохшее, увядшее. Даже сад её приёмной матери, который уже принадлежал давно другим людям, находился в таком состоянии, словно отравленный невиданной силой. В дом она даже заходить не стала: дверь валялась рядом, снятая с петель, и даже издали виднелось, что внутри — сплошная разруха и какая-то чернота.

По городу носился серо-чёрный то ли пепел, то ли пыль. Люди ходили, опустив голову, дрожа и кашляя, с намотанными на лицах тряпками и старыми полотенцами.

Когда юная цыганка дошла до церкви, она побледнела, едва удержалась на ногах — насколько всё сбылось! Здание и правда покрылось чёрной и зловонной плесенью; даже казалось, что оно немного дымилось или какая-то туманность была вокруг. Купол, бывший когда-то золотым, потускнел и треснул. А на месте статуи и вокруг клумбы валялись лишь каменные обломки.

В распахнутых дверях храма стоял тот самый священник. Он был здоров, не кашлял, не дрожал, а лишь буравил её взглядом. Их глаза встретились, и каждый словно взглянул в душу другому. И цыганка увидела всю правду: и как его дочь уехала, и как жена умерла, и даже — почему он так ненавидел цыган. И что виной всему, как ни странно, — добрая жена злого экстрасенса. А он увидел всю жизнь и боль юной цыганки.

Простили ли они друг друга, поняли ли? Навряд ли. Она чувствовала свою вину. Священник тоже, только старался прогнать это назойливое, ненужное ему чувство. Ей хотелось расплакаться, встать на колени и попросить прощения — но нет, не у священника, а у того ангела, которого она помогала изувечить своему опекуну.

Но священника цыганка продолжала люто ненавидеть хотя бы за то, как он настроил весь город против её приёмной матери, да уж точно ни в чём не виноватой. А тот, в свою очередь, хотел лишь заорать во всю глотку, вопрошая, довольна ли она тому, что натворила, рада ли, что проклятие сбылось. И, конечно же, священник знал — понятное дело, даже если не знал, то догадывался, — кто виноват в уничтожении статуи ангела.

В каждом из них кипела буря, но они не проронили ни единого слова. Цыганка попятилась и через пару шагов, едва не споткнувшись о камень, повернулась и молча побрела, сама не зная куда. Священник смотрел вслед удаляющейся фигуре, теряющейся в тёмном сером тумане, и как-то автоматически, сам того нехотя, перекрестил её.

Девушка осталась жить в рыжем лесу. Она наблюдала, как умирают люди, как умирает природа. То и дело слышала сирены подъезжающих машин: то скорой, то полиции, то пожарных. Кто-то умирал от рака, кто-то — от астмы. Многие кончали жизнь самоубийством от безысходности.

Священник молился, но в тайне желал, чтобы его наконец забрало цыганское проклятие. Он не мог смотреть на весь этот ужас и хаос, творящийся вокруг.

Спустя пять лет город окончательно вымер — ну, если не считать священника, конечно. И когда он сам пришёл к её палатке в рыжем лесу, девушка заметила, что он наконец начал стареть и дряхлеть.

— Ну что, милая девочка? — сказал он своим старческим голосом. — Остались только мы с тобой — две живые, проклятые души убитого города.

И они снова взглянули в глаза друг другу, увидели лишь усталость, смирение, разочарование и понимание того, что их вражда, в которую были вовлечены невинные люди и даже животные, привела лишь к горю — в том числе и для них самих.

Взявшись за руки, они молча пошли по старому городу, который когда-то был для обоих домом. На закате они добрели до старой, почти развалившейся церкви. И когда последний луч солнца отразился от крошечного золотого участка купола, чудом сохранившегося, священник и цыганка немного вздрогнули — и на город опустилась тьма.

Ангелы-хранители, глядя на луну и на лежащих у подножия храма, взявшиеся за руки тела старика и пожилой женщины, сначала робко пожали друг другу руки, а потом обнялись. Их миссия была наконец выполнена.