Славянский vibe

Омутовка

Тёмная вода напоминала чернила разлитые по дну старого кувшина. Не видно ни зги, только редкие блики луны пробиваются сквозь толщу, дрожа на илистом дне. И запах – гнилой, тиной пропахший, от которого зубы сводит. Здесь, в омуте Заброшенного моста она и живет. Не скажу что обитает. Обитают черви да пиявки. Она же – существует. Волосы у нее – как водоросли, спутанные да липкие. Кожа – бледная, словно лунный камень, но скользкая, как у выпотрошенной рыбы. И запах от нее – не цветочный, как в сказках врут, а рыбный, тухлый. Если ветер с омута подует в твою сторону – считай, пропал. Не от запаха, конечно. От того, что привидится.

Говорят, она – утопленница. Да только утопленники долго не живут. А ей, по слухам, лет этак под двести будет. Может, и больше. Кто ж ее считал? Видели ее нечасто, но каждый видевший рассказывал одно и то же: тихая, незлобивая. Глаза у нее – без зрачков, мутно-белые. Смотрит ими – и душу выворачивает. Старики поговаривали, раньше, давным-давно, она была как все. Бабой. Только вот с сердцем не повезло. Полюбила не того, а тот – к другой ушел. Ну, и утопилась. Только утонула не так, как полагается – тихо и смирно, а с проклятиями. Вот и стала русалкой. Их по-разному кличут: Омутовки, Тихая Дева, Ночные Пряхи. Но имя не имеет значения. Важно лишь то, что такие как она есть. Самое страшное – видят они людские души насквозь. Знают, у кого сердце чистое, а у кого с гнильцой. Потому-то и заманивают в омут парней пригожих, да девиц красных, чтобы проверить – любовь ли в сердце их , или корысть одна. Коли корысть узрят – быть беде! Защекочут до смерти, в пучину утащат, и никто не узнает, где искать пропавшего.

Ее обитель – не просто омут, а граница между явью и кошмаром. Она – привратник, страж, а может, и сама тюрьма. Заточенная в этом месте, питающаяся чужими эмоциями, она влачит свое бессмертное существование, тоскуя по тому, чего уже никогда не вернет. Говорят, когда мост был цел, она любила сидеть на одной из опор, свесив ноги в воду, и расчесывать свои водоросли-волосы гребнем. Но мост рухнул, и теперь ей приходится довольствоваться тем, что есть. Обломками, тиной и редкими путниками, рискнувшими сократить путь. Она их не трогает. Просто смотрит. И этого хватает. Запах тины и гнили – это только маска. Настоящий запах – отчаяние.

Иногда, на рассвете, когда туман клубится над водой, можно заметить ее силуэт. Расплывчатый, сотканный из дымки и теней. Кажется, она наблюдает за миром, в котором уже не имеет места. Жалеет ли она о чем-то? Стремится ли к освобождению? Никто не знает. Ее мотивы покрыты тайной, как и глубина омута, в котором она обитает и повторяет….

Не ищите счастья в мире,

В нем обман, лишь горе в лире.

Здесь, в воде, забвенье ждет,

И уводит в вечный брод.

Она не охотится на людей. Ей это не нужно. Она питается чужими страхами. И чем больше страх, тем она сильнее. Поэтому и живет в таком месте – где всякий путник невольно дрогнет, вспоминая старые байки.

Однажды один смельчак, опьяненный брагой и хвастовством, решил доказать всем, что Омутовка – всего лишь выдумка. Он пришел к омуту ночью, с топором за поясом и песнями на устах.

Над рекооой туман клубится,

Белой пеленооой стелится.

Из воды выходит дева,

Не живаая, не мертвааа.

Хотел разбудить это проклятое место и заодно сказки развеять. Но, дойдя до берега, почему-то замолк. Наверное встретился с ней глазами. А ведь мы его предупреждали....

Она сидела на обломке моста, как и в старые времена, свесив ноги в воду. Волосы-водоросли тихо колыхались. Лунный гребень блестел в ее руке. Путник забыл про брагу, про находящийся в руках топор, про свою смелость. Только смотрел. А она – в него.

Утром его нашли на дне омута. Выпавший из слабеющей руки топор лежал рядом. Глаза были широко открыты, наполнены ужасом они смотрели прямо. Теперь никому не ведомо что она показала ему. Но в его глазах не было злобы. Лишь бездонная тоска.

Иногда, в самые темные ночи, когда луна прячется за тучами, можно услышать ее пение. Тихий, тягучий, как стон ветра в камышах, призывной голосок. Говорят, если прислушаться, можно узнать в нем свою судьбу. Только вот цена знания может оказаться слишком высокой. Лучше не слушать. Лучше будет обойти омут стороной. Целее будешь. Иначе встретишь ее взгляд. И тогда…

Рассказывали, те, кого она утопила, становятся ей прислужниками. Водоросли расчесывают, тину с лица убирают. А она сидит, тоскует, видать, по той, прежней жизни. И напевает одну и ту же песню… только припевы разные, чтоб заплутавшим нескучно было

Заплету вам косы в нить,

Позову вас вглубь поплыть.

Там на дне, под тиной темной,

Ждет вас сон, навек спокойный.

Домовой

За печкой шуршало. Не то чтобы страшно, скорее, как будто кто-то очень занят своим делом. Баба Настя говорила: "Домовой у нас, Митька. Его обижать нельзя, он дом бережёт." Митьке тогда лет пять было, он домового себе представлял как старого деда с длинной бородой и в лаптях, который ночами бродит по дому и проверяет, всё ли в порядке. За обедом, когда Митька и вся их дружная семья собиралась потчевать, баб Настя любила байки травить

Ох, милок, что я тебе расскажу… Про домовых-то? Да кто ж их не знает! В каждом доме они живут, хозяева наши невидимые. Только не каждый их видит, а если и видит, то не каждому покажется. Я вот в детстве, помню, часто слыхала, как ночью посуда на кухне гремит. Мать ругалась, думала, кошка балуется. А бабка моя, царствие ей небесное, только усмехалась да говорила: "Это он, хозяин, порядок наводит. Не любит, когда грязно да не прибрано". И правда, как приберешься, так и тихо всё. А один раз, помню, потеряла я свою любимую ленточку, красную такую, яркую. Искала везде, плакала, убивалась. А потом, гляжу, лежит она на самом видном месте, на столе, аккуратненько так свернута. Кто положил? Никого, кроме меня в комнате не было.. Иной раз думаю, может, и правда он есть, домовой-то. Ведь не зря же старики сказывали. Вроде и век уж не тот, наука кругом, а все равно верится. Особенно когда что-нибудь этакое приключится, необъяснимое. Ну, тут я и поняла, что хозяин помог. Добрый он у нас был, озорной, но добрый.

А еще расскажу тебе случай. Соседка наша, тетка Анюта, на домового рассердилась. Говорит, ночью спать не давал, стучал гремел. Она возьми да и накричи на него, обозвала всяко разно. Ох, и пожалела она потом! Началось у нее невезение за невезением. То корова молоко не даёт, то куры нестись перестали, то картошка вся червивая выросла. А однажды ночью просыпается она от того, что кто-то за косу дергает. Открывает глаза, а над ней тень стоит, маленькая такая, злая. Как закричит Анюта, как завизжит! Муж прибежал, свет включил, а никого нет. С тех пор зареклась она на домового не ругаться. Стала ему кашку ставить, извиняться. И знаешь что? Все у ней наладилось!

Так что, не зли домового. Он ведь как дитё малое, любит ласку да внимание. И тогда он тебе помощником будет, а не вредителем. Он дом от беды убережет, и вещи потерянные найдет, и сон спокойный обеспечит. Вот я, например, всегда перед сном говорю: "Хозяин-батюшка, спокойной ночи тебе, да и нам тоже дай отдохнуть". И сплю как убитая, ни разу не просыпалась. Так-то вот, милок. И не только уважение, Митя, ему требуется. Домовой – существо тонкое, душевное. Чувствует он, когда в доме любовь да согласие царят. В избе, где люди друг друга любят, ему привольно, он там как в своей тарелке. А когда свар и ругань – там хозяин чахнет, помочь ничем не может. Так что главное – мир в доме сохранять, тогда и хозяин дома доволен будет, и вам помощь окажет. Кашу ему на ночь оставляй, печенье, конфетку. Он это любит, порадуется, и вам добро сделает. А если обидите, не дай Бог, то худо будет. Мож вещи пропадать начнут, мож спать не давать будет, шорохами пугать.

Годы шли. Митька рос, потом в город уехал, про домовых забыл. А тут бабка померла, вернулся он в родной дом. Пусто тут как-то, непривычно.

Неупокоенные

Кладбище дышало затхлостью старых костей. Сквозь клочья облаков выглядывал месяц, словно прогнивший глаз , заливая могилы сизым светом. Тень длинная пляшет, скачет по могилам. А за тенью – холод. Не тот, что от земли сырой, а ледяная пустота, кажись, будто кто-то внутри тебя вымерз. Старые люди сказывают, в таких местах души неупокоенные бродят. Не те, что с грехами тяжкими, чертям на сковородку, а те, что рано померли, не успели жизни вкусить. То ли сглазили кого, то ли не доглядели. И ходят они теперь тут, неприкаянные, меж берез, шелестят листвой, да по ночам стонут в трубах заброшенных изб. Ищут, чего не успели найти. Может, любовь свою, может, слово последнее, что не сказали. И не трогают их ни черти, ни Бог. Никому они не нужны, кроме этой земли, что их приняла, да не отпустила.

Бывает, человек увидит – тень скользнет меж деревьев. Не стоит гнаться, не стоит звать. Бесполезно. Только душу себе измучаешь. Потому что они, неупокоенные, не слышат и не видят. Они только чувствуют – тепло или холод. Добро или зло. Если чувствуешь, что рядом такая душа – помяни ее добрым словом. Поставь свечку у дороги. Оставь хлеба краюшку на лавке около могилы. Может, тогда она и успокоится, да уйдет туда, где ей место. А если нет – что ж, значит, не судьба. Так и будет бродить тут, пока мир стоит. Живут такие души в местах темных – в лесу глухом, на погосте старом, в избе сгнившей. Говорят, что могут они и в людей вселяться, особенно в тех, кто слаб духом да грешен сердцем. Тогда человек тот чудит – говорит не своим голосом, делает вещи дикие. А наутро ничего не помнит, только стыд на душе да страх в глазах. Но больше всего боятся неупокоенных душ бабы беременные и детки малые. Чуют они их нутром своим, как звери приближающуюся беду чувствуют. Говорят, могут эти дитя отнять, еще не рожденное, или душу его украсть. А у ребенка малого – сон отнять, страхом его наполнить. Потому и вешают у колыбели обереги разные да читают молитвы шепотом.

Мое имя Владислава и я хочу вам рассказать давнюю историю. Как сейчас помню, поначалу страх до дрожи брал: каждая тень казалась мертвяком, каждый шорох – хриплым вздохом. Старая дура, все время говаривала обо мне моя бабка, царствие ей небесное, а всё туда же – за юбку к отцу прятаться после каждого шороха. Люди в её возрасте, они такие, суровые. Войну прошли - ничего не боятся. Да, сначала я жуть как боялась. Это мне потом привычно стало. Привыкла к запаху сырой земли и молчанию мертвых. Они, ведь, знаешь, молчат до поры до времени. Все время с бабкой сюда ходили. Звала нас с ребятами то помочь привести в порядок места у могилы, то покосить траву. Все родственники у неё умерли. Помочь никто не решался. А нам всё за радость было - сил и энергии хоть отбавляй. Я первее всех одевалась и успевала прихватить с собой кусок хлеба, чтобы по дороге доесть. Бабка обычно на том кладбище еще травы собирала – от приворота, от порчи, да и от чего-то там еще. А я рядом находилась. На дороге камушки перебирала. Разных цветов и формы. Коллекцию собирала. Потом с друзьями во дворе обменивались и хвалились у кого коллекция круче. В то время любимое занятие многих ребят было. Дорога деревенская не так хорошо уложена была, как в нынешнее время - сухим прямым асфальтом. Чего только на той дороге не валялось...

Однажды, помню, в один из дней на погосте, бабка как закричит: "Ох, горе-то какое!" Я перепугалась, думала, змея. А она на могилку старую показывает, на покосившемся кресте ни имени, ни даты не разобрать. "Бедолага, – говорит, – не упокоенный совсем лежит. Ходит, наверное, ночами, людей пугает".