Скульптор

Глава 1

Я, Кимон Антониадис, скульптор и студент, сын одного из высокопоставленных членов правительства, признаюсь, что именно мной был совершен поджог Афинского Музея Новейшей Скульптуры, давеча сгоревшего. Уже много дней я ношу в себе знания об этом проклятом месте, и больше не могу. Как только это признание будет дописано, я сам отправлюсь под арест. Быть может, меня расстреляют или отправят в сумасшедший дом. В любом случае, это лучше той судьбы, что ждет меня на свободе.

Музей появился в Афинах в начале 30-х годов, когда точно, не знает никто. Он пользовался популярностью среди всех слоев общества, ибо вход был почти бесплатный, у любого полуголодного рабочего или босоногого мальчишки нашлось бы драхм на пару посещений. Богатеи не брезговали ходить в него вместе с простым людом и тоже толпились в нем днем и ночью, даже сам Иоаннис Метаскас, правитель Греции, его неоднократно посещал. И это можно понять — войдя и увидев однажды хоть одну скульптуру, невозможно было не влюбиться в это место навсегда.

Экспонаты завораживали своей детализацией, красотой и мастерством исполнения. Скульптор, сотворивший их, поражал не только своим искусством, но и способностью менять амплуа своих творений. Из его рук выходили как прекрасная дева в ночной сорочке, будто прозрачной ночной сорочке, исполненной из металла, так и двуглавый уродливый монстр с налитыми кровью глазами, что читалось даже в одноцветной скульптуре. У него получалось что изображение гигантского кашалота, плывущего в воде, что изобилующее тонкими, крохотными деталями изображение семейства перелетных птиц. Главным достоянием музея я бы, без сомнений, назвал зал, в котором были воссозданы древнегреческие божества, которые при взгляде со специальной ложи, образовывали единую композицию. Возможно, необычайности скульптурам добавлял материал, из которого все они были изготовлены.

Это металл, вернее, сплав цвета кармина. Точного его состава никто не знал, а служители музея на все вопросы о его происхождении, с загадочной улыбкой отвечали, что в его состав входит много мягких металлов и углерод. Именовали они его долосом. В результате сплава получалось мягкое вещество, мягче воска, но, тем не менее, отлично держащее форму, подобно чугуну не прогибаясь и не проседая. В музее даже был специальный контактный зал, где посетителям было разрешено прикасаться к скульптурам и даже несколько деформировать их, однако служители пристально следили, чтобы те не переходили грань. Единственным минусом долоса было то, что от него стоял странный сладковатый запах, далеко не из приятных. Эфирные масла и благовония относительно успешно боролись с этим «ароматом», но как только новая скульптура появлялась в зале, амбре самого металла некоторое время брало над ними верх. Я был завсегдатаем музея более четырех лет. Каждый новый экспонат был для меня небесной благодатью, несмотря на запах, а возможность прикоснуться к творению неизвестного мастера доставляла неимоверный восторг.

Скульптура моя страсть, мой морфий, я зависим от нее. Это увлечение проснулось резко: я никогда не был особо творческим юношей, по мне было больше прогуливать деньги отца и деда в ресторанах и барах, тратя их на друзей, выпивку и прекрасных женщин. Но... как только моя компания все же подбила меня на поход в музей, одержимость настигла меня, пронзив стрелою сердце в полутемной зале. Именно тогда я, гулящий юноша, начал обучение на скульптора, хоть раз потратив имеющиеся недюжие денежные средства на нечто прекрасное. Мои творения были удивительными, по мнению преподавателей и одноклассников. Я пытался повторить шедевры, находившиеся в музее, но почти все эти попытки были уничтожены мной сразу после создания. Недостижимый идеал давил своим клинком мне на горло, душил своей красотой исполнения. Я, как творец, не мог даже на толику приблизиться к неизвестному автору и это убивало меня.

Когда же, в 1938 году, один из служителей, попросив никому не говорить, передал мне, как постоянному гостю, билет, с датой и временем, на урок скульптуры, я едва не лишился чувств. Изнывая от предвкушения на протяжении недели, я почти не выходил из музея, лишь принимая дома пищу и ночуя. С каждым днем мои ожидания все больше и больше давили на меня, пока, наконец, не настало воскресенье. Задолго до начала урока, еще до открытия музея, я уже топтался рядом. Как только в замке на двери раздался скрежет ключа, я вбежал в деревянное ухоженное здание, заплатив служителю. Судорожно пройдя множественные залы, я подошел к своей любимой скульптуре, которая всегда приносила мне спокойствие и возвращала здравый рассудок. Забытая и недооцененная многими, но не мной.

Представляла собой она оливковое древо, в искусно изображенной тени которого лежал безымянный сатир, мечтательно взирающий на небеса сквозь густую древесную крону. Сатир был изображен столь детально, что я бы спутал шерсть на козьих ногах с настоящей, если бы не цвет. Губами он припадал к флейте, которая, казалось, играла дивные песни, сочиненные самим Паном. Древо было высоким, с раскидистыми и пышными ветвями. Крона устремлялась в деревянный потолок, который в музее был очень высоким, быть может, метров десять, будто в здании объединили первый и второй этажи, снеся полы. На ветвях расположились птицы, прислушивающиеся к песне сатира. Какие-то из них хватали жирные, гигантские оливки клювами. Мощный ствол, характерный для оливы, множеством сегментов уходил в землю. Между сегментами торчали мордочки зверят из разных времен и мест. Я мог часами зависать возле этой скульптуры, любуясь и выискивая для себя новые детали. Сатир будто оживал, а я переносился в Древнюю Грецию, теряя счет времени, слушая и слушая его песнь вместе со звериной братией.

Схватившись за часы уже ближе к вечеру, я увидел, что до указанного на билете времени осталось всего ничего. Я поспешил разыскать служителя, который передал мне билет. Служитель сам бегал в поисках меня и когда мы встретились, я уже опоздал. С безумными глазами, парень молчаливо схватил меня за руку, и, не обращая внимания на все мои извинения, потащил куда-то в сторону технических помещений. Поглядев на часы, он перешел на бег, из-за чего побежал и я. В итоге мы подбежали к большой деревянной двери, из-за которой доносился тихий разговор. Служитель пару раз стукнул в дверь, и она приоткрылась. Внутри стало тихо. Из-за двери высунулся другой служитель и, посмотрев на нас, без слов протянул руку. Я тут же достал билет и передал его. Служитель осмотрел бумажку, кивнул и открыл дверь, впуская нас. Как только я вошел в зал, меня поприветствовал человек, которого доселе я ни разу не видел:

— Кимон, прошу проходить, мы уже давно вас ждем. Присаживайтесь, — произнес он, указав на деревянный тяжелый стул. Я немедленно сел и осмотрел говорившего. В отличие от служителей, одетых в алые пиджаки и брюки, на нем сидела серая роба. Мозолистые, потемневшие руки выдавали работящего человека. На лице, со слегка грубоватыми чертами и морщинами, красовалась белоснежная улыбка, нос с горбинкой, карие глаза под густыми бровями. Черные волосы кудрявились на голове и с них к подбородку сходили бакенбарды. Из его внешности я сделал вывод, что он и есть тот самый гениальный скульптор, чьими творениями восхищались посетители музея. Мастер стоял за деревянным длинным столом, старым и потертым, покрашенным в красный. Углы у него были обиты металлом, скорее всего медью.

Он окинул взглядом меня и остальных приглашенных в зале. Их было трое, я, соответственно, четвертый. Каждого из них я уже видел, а кого-то знал лично. Александр Каллас, дородный парень моего возраста, с которым мы вместе учились. Харитон Венес, толстяк с блестящей лысиной и вздутыми венами, то и дело вытирающий платком голову от пота, который вроде как имел какое-то отношение к моему университету. Последним из гостей был богато одетый иностранец, чьего имени я не знал. Руки в белоснежных перчатках покоились на трости с набалдашником в виде черного волка, аккуратные усики с небольшой проседью подчеркивали его отнюдь не низкое происхождение, также как и простой, но крайне качественный костюм. Я видел его в музее раньше, неоднократно, но он, в отличие от Харитона или Александра, никогда не вступал со мною в разговор. Лишь раз я слышал его речь, когда он покупал билет. Говорил иностранец с сильным французским акцентом, голос у него был холодный как сталь.

-- Друзья! – начал скульптор, -- сегодня вы попали на урок, куда попадают лишь настоящие ценители искусства и мастерства скульптуры. Теперь, когда все в сборе, можно начинать! – вскинув руки сказал он и хищно улыбнулся. Сзади раздался скрежет поворачиваемого в двери ключа, -- но, дабы приступить к уроку, нам нужен материал. Долос очень сложен в производстве, и сейчас я продемонстрирую вам процесс его изготовления.

Голос мастера, до этого ровный и спокойный, внезапно сорвался до фальцета, а улыбка, ставшая шире, начала напоминать безумный оскал. Нас окружили служители музея и тогда произошел тот самый кошмар. Из прохода в стене, открытого одним из служителей, показалось существо, от вида которого я и Александр издали истошные вопли, а Харитон оцепенел с прижатым к лысине платком.

Господи… Я попробую, лишь попробую описать эту мерзость. Гигантский, отвратительный урод. Он, похожий на сороконожку темно-бордового цвета, семенил на куче ножек, и остановился, встав за спиной скульптора, едва помещая свое гигантское тело, длиной в десятки метров, в зале. Он выгнул переднюю часть тела, будто в готовности броска, и достигнул в высоту метров семи-восьми. Его покрытая хитиновыми щитами алая голова, с парой черных глаз, постоянно шевелящимися усиками и ртом, походила на голову ракообразного. Чуть сзади головы были расположены десятки подвижных белесых щупалец, каждое из которых разделялось на семь фрагментов. Завершала это уродство пара длинных крыльев, расположенная где-то в середине тела.

Александр, все еще вопя, попытался убежать, но был отброшен служителями обратно к своему месту, и урод бросился на него. Челюсти сомкнулись, и мой одноклассник был вмиг поглощен тварью. Она остановилась, пережевывая, как вдруг ее глаза засветились кроваво-алым огнем. В следующее мгновение из распахнувшегося рта урода выпал дурно пахнущий кусок металла карминного цвета. Его тут же подхватили подбежавшие служители и отнесли на стол.

-- А вот и процесс, процесс, друзья! Именно так и рождается долос для новых скульптур, лишь так и никак иначе! – возбужденно прокричал скульптор. Харитон, которого этот выкрик будто вывел из транса, бросился прочь. Но даже лысый толстяк, массой в центнер, не смог пробиться через плотно стоящих служителей. Как только он рухнул на пол, успев лишь завопить перед неизбежным, его проглотил извивающийся гигант, который, несмотря на размеры, двигался молниеносно. Как только на землю рухнул гигантский кусок долоса, служители вновь перенесли его на стол. Я, ни живой, ни мертвый от ужаса, ждал, когда чудовище бросится на меня, как вдруг на ноги неспешно поднялся иностранец, ударив тростью об деревянный пол.

Тварь уже бросилась на него, как вдруг тот прочертил в воздухе некий знак и сороконожка, если ее можно так назвать, застыла перед ним на месте, прижав к себе лапки. Монстр и иностранец глядели прямо в глаза друг друга и тут урод чуть отстранился от человека, сделав едва уловимый для глаз жест. Мужчина, сжимая трость, бесстрашно прошел мимо покорно расступившихся и тут же сомкнувшихся служителей. Он подошел к столу и свободной рукой отделил от массы долоса небольшой кусочек, убрал его в некий контейнер, после чего прошествовал к двери и беспрепятственно вышел.

Как только иностранец покинул зал, тварь, до этого стоявшая, уподобившись статуе, оживилась, кинувшись к скульптору и, вперив свои глаза в лицо мужчины, начала ими мигать. Кроваво-алые вспышки вызвали благоговейный страх у мастера, и он с гневом в голосе заорал на служителей:

-- Кто?! Кто притащил сюда на место третьего этого проклятого колдуна?!

Ответом ему был служитель лет сорока, вылетевший из круга. Мужчина в алом пиджаке с ужасом на лице упал на колени в мольбе, но тварь молниеносно бросилась к нему, за мгновение ока проглотив его. Как только долос, происхождение запаха которого я теперь понимал, вновь упал на пол, дрожа от страха, я поднялся и раскинул руки в стороны. Мое лицо, бледное и за мгновение осунувшееся, предстало перед тварью. Господи, я был готов принять смерть, ибо только она виделась мне способом избежать того кошмара. Надо мной раздался шелест, издаваемый усиками рака, и я прикрыл глаза, готовясь умереть.

Внезапно, моего лба коснулось что-то прохладное и застыло. Секунды бежали друг за другом и я, постепенно изгоняя из души страх, открыл глаза, встретив ими калейдоскоп гигантских глаз твари. Новая волна ужаса застигла меня врасплох, но еще больше ошеломила меня внезапно накатившая волна восхищения, ибо глаза чудовища светились действительно прекрасно. Периферическим зрением было видно, что монстр своим телом скрутился в клубок, подобно змее, скрыв нас ото всех.

Тут я почувствовал, что от меня отстранился хитин и чудище действительно отодвинулось, не разрывая зрительного контакта. Неизвестным для меня образом, между нами появился стол с долосом и скульптор. Щупальца урода завращались и четыре из них устремились к фигуре псевдо-мастера. Они мягко вошли в спину, шею и руки творца. Глаза человека закрылись, и он заснул, став марионеткой, слушавшейся монстра. Руки с мозолями прикоснулись к материалу и начали лепку, а чудовище вновь вспыхнуло глазами. И я понял, что мне нужно было делать. Мои пальцы прикоснулись к долосу и я, ведомый тварью, вместе с ней творил новый шедевр. Я начал понимать. Различать язык, слова которого представляли собой вспышки кроваво-красных огней.

Медленно наше творение обретало форму, вырисовывая черты женщины. Лик ее был прекрасен, а в тонких руках она изящно держала золотое яблоко. Когда, четыре часа спустя, богиня раздора Эрида была завершена, тварь послала мне сигнал: «Я знаю, что нужно тебе. Бессмертие и исполнение желания. Я дам тебе это. Соглашайся, творец» -- раздалось у меня в голове.

Еще доля секунды, несчастная доля секунды, и я бы согласился, очарованный глазами твари. Но тут, на меня нахлынула томная, сладостная мелодия флейты. Сатир, мой, по настоящему уже мой родной сатир, прорвав оковы долоса, мчался мне на помощь. Своими козьими ногами он одним ударом разбил цепи очарования, а парой дуновений сладостной музыки вывел меня из транса. Сильная грудь вздымалась и флейта неистово пела в его руках, а его глаза ободряюще улыбались мне. Мой спаситель боролся с мерзостью, что затуманила мой разум и побеждал в этой борьбе! Я вновь переносился в Древнюю Грецию, в дивные времена, фантастические. Лишь глаза богомерзкого Дола светились мрачным красным огнем и требовали ответа на свой вопрос.

-- Прошу, нет… -- слабым голосом пробормотал я и тут мои глаза потеряли из виду гиганта. Как меня закинуло домой, не помню. Однако то, что глаза свои я с воплем распахнул в мягких объятиях постели, неоспоримый факт. Первые дни после этого ужаса я надеялся, что это был лишь страшный кошмар, но музея старался избегать. Через некоторое время, я действительно поверил в это, однако приниматься за работу я не мог, равно как и выкинуть картины с тварью из ума. Бродя по Афинам, я впустую растрачивал деньги отца в барах и ресторанах, гулял и веселился, но ничего не помогало мне избавиться от мрачных мыслей. Пытаясь забыться в ресторане, осушая бутылку вина за бутылкой, я достал из глубин своей памяти рассказы моего исчезнувшего дедушки, который был большим знатоком черной магии. Во многом, благодаря этому наша семья была обеспечена, ибо много разных странных людей совершали с ним не менее странные, но очень выгодные сделки. Он рассказывал о некоем Доле, боге-скульпторе, которого когда-то вырезали из древнегреческих мифов. Лишь запрещенный философ Апостолис, упоминать которого не хотел даже бесстрашный Диоген, говорил о нем в своих трудах, едва дошедших до наших дней.

Проснувшись на следующий день после пьянки, я, пусть и не верящий в реальность произошедших событий, крайне заинтересованный отправился в дом дедушки, ибо если и есть в Афинах место, где можно найти запрещенные знания, то это его дом. Открыв дверь ключом и почувствовав затхлый запах пыли, я поднялся на второй этаж в кабинет дедушки, минуя странные экспонаты и шкафы книг с жуткими обложками. Обшарив кабинет и не найдя ничего, кроме золотой ручки деда с его высеченным именем «Андреас Антониадис», я отправился рыскать по шкафам, выискивая нужные записи. Потратив на это не один час, наконец-то нашел те самые, переведенные дедом, труды Апостолиса и начал их читать.

Согласно им, происхождение Дола уходит в глубокую древность, во времена, когда греческих полисов, как таковых, не существовало. Само его имя дано от языка-предка предка древнегреческого, ныне утерянного. В мифах Дол фигурировал по всей территории современной Греции до, если переводить в наше летоисчисление, одной тысячи четырехсот сорока четвертого года до нашей эры. После чего, все древнегреческие полисы, не ладившие между собой, дружно перестали упоминать его и запрещают вспоминать о таком божестве. Что тогда произошло, Апостолис не говорил, лишь давал предположение о том, что Дол чем-то прогневил Зевса, был убит и запрещен к упоминанию. О самом Доле информации философ давал очень мало, ее практически не было. Лишь то, что бог-скульптор концентрировался на цифре «4», все сводя к ней. Также было сказано, что он мог как-то общаться с людьми, не издавая звуков. На этом, по сути, информация о нем кончалась, но зато Апостолис давал изображение Дола, перерисованное моим дедом. И когда я увидел его, чуть не лишился сознания. Ибо, щупальца, уродливые крылья, длинное тело и ножки сороконожки, а также взирающие на меня рачьи глаза я бы узнал отовсюду. На меня смотрела та самая тварь из моего сна, в яви которого я уже почти уверился. Оставив проклятые рукописи запрещенного философа, я бросился в музей. На ходу бросив пару драхм служителю, я рванул в зал богов, как я его называл.

Композиция дополнилась Эридой. Эридой, которую сделали мы с тварью. Мы с Долом. Но последним, что толкнуло меня на отчаянный шаг, стала фраза, раздавшаяся у меня в голове: «Соглашайся, творец». В ту же ночь я, дрожащими руками при помощи бензина, поджог музей. С облегчением смотревший на то, как бригады впустую пытаются спасти чертово здание с богохульными скульптурами, я заметил в отблесках пожарища гигантскую тень, рванувшую в небеса. Тогда я понадеялся, что мне показалось.

Но сегодня я услышал третий призыв. Мне еще хватило сил отказаться, но я знаю, что в следующий раз не смогу противиться. Музыка почти заглохла, затихла и едва спасла меня, а сам сатир превратился в тень себя, едва бредущую и поющую. В следующий раз, как только я услышу в голове голос Дола, а сатир не придет, бессильно упав под оливковым древом, мои губы сами произнесут блаженное «Да», мозг изменится, руки схватятся за отвратительный долос, и мне придется ринутся за ним. А самое страшное, что меня все меньше пугает это. Я все больше хочу уйти к нему. Все больше…

Альфред сплюнул накопившуюся табачную слюну в платок и почесал небо языком. Бумажка с текстом, написанным молодым юношей, лежала свернутой в нагрудном кармане. "Проклятый колдун" ходил с тяжелым сердцем. Ему было больно отдавать Кимона в щупальца Бога-Скульптора. Еще больнее ему было смотреть на истинно греческий профиль парня и узнавать в нем Андреаса, на которого внук был очень похож. Чтобы все было не так страшно для молодого человека, Рене ввел ему большую дозу морфия. "Дол все равно забрал бы мальчика. Где бы он ни был. Андреас, я не ничего не мог сделать." - словно объяснялся он с пропавшим другом, на деле лишь оправдываясь перед собой.

Рене перехватил Кимона, как только он вышел из дома. Хлороформ, дар Атоуна, потом морфий - и теперь юноша, дожидаясь своей участи, в веселом бреду сидел связанным на первом этаже дома. Леруа же обчищал дом, беря нужные труды нужных авторов. Не секрет, что именно у Андреаса была самая богатая библиотека запретной литературы, несмотря на доступ Альфреда к Книге Атоуна. Он тут же бросил взгляд на набалдашник трости. Волк молчал. Значит, бога устраивает его нынешний хозяин.

Закончив "дела", Леруа, захватив контейнер с долосом и бросив полный тоски взгляд на неадекватного Кимона, закрыл дверь на ключ и вышел. Через несколько часов Дол заберет паренька к себе, а через пару дней дом самовоспламенится при помощи щепотки колдовства. Альфред обменялся взглядами с набалдашником трости, закинул в рот жевательного табака и, глодаемый отвратительными мыслями, двинулся обратно. Ему предстояло путешествие до Франции, благо можно добраться морем.

"Все ради тебя, отец" - подумал он в этот момент.