Сколько еще будет таких вечеров...

Глава 1

Часть первая. Возвращение Алисы

Алиса вернулась с похорон, усталая, разбитая. Стопы ног горели «синим пламенем», зачем надевала эти туфли?

Мешком свалилась в кресло. «Давай помолчим…», – именно так сказала она ему, своему внутреннему суфлеру, и закрыла глаза.

И не открывала, пока не наступили потемки, пока ее любимые призраки – стариканы в траурных черных костюмах, жилетках и белых рубашках на фотографии Пьеро Марсили Либелли сидели и терпеливо ждали, когда их снимут со стены и повесят на то место что-нибудь более оптимистичное, пока не почувствовала, что в комнате есть кто-то еще.

«Нет, это глюки», – решила девушка, и она была непреклонна, и была упряма, и не открывала глаза, пока пламя свечи не задрожало, а тень на стене не задвигалась.

Это тень мужа, не моя тень, – я ведь неподвижна. Прекрасно, что теперь моя тень никуда не падает.

Часть вторая. Ожидания Алисы

Одинокие мужские тапочки в углу, – он любил их, цвет бордо и без задников. Мужской махровый халат небрежно так накинут на спинку кресла, после душа, – душ он принял не сегодня, не вчера, очевидно, позавчера. Ноутбук, уже под тонким слоем пыли, – он протирал его по несколько раз «на дню». Дверца в шкафу приоткрыта. Джемпер неаккуратно уложен на полке. Его джемпер. Опять что–то искал?

Свет в кладовке, он там любил порыться, забыл выключить… А сколько дней и ночей прошло, а все горит, горит свет, ждет его – не дождется.

«Так, – думает она, и не выключает свет – вдруг он вернется, прямо сейчас, вот сейчас распахнется дверь?»

Часть третья. Разговор

– Теперь вдова, – говорит Алиса тоном той актрисы, от голоса которой недавно сходила с ума вся московская тусовка, и Алиса тоже.

– Молодая вдова, – уточняет Алиса.

– Черная вдова, – добавляет Алиса.

– Испуганная вдова, – резюмирует Алиса.

– Все вдовы в одной женщине. Кошмар! Все не реально, – она так и говорит: – Не реально. Никогда не поверю, что я вдова.

Все бумаги в прозрачных файлах. Она еще раз пересмотрела все бумаги. И опять засунула обратно, – их надо предъявить для востребования урны с прахом и оформления ниши на кладбище. Опять вытащила – чего их таскать в офис, и снова засунула обратно в сумку. Не могла определиться, затолкала, немного помяла. Черную сумку на той неделе показывала ему. Мягкая, удобная, вместительная. Стиль Casual.

– Тебе идет, – сказал он, – под черное платье. Да, под черное...

– Но тебя больше нет. Не говори ничего. Не могу касаться твоих вещей. Хочу напиться. Сижу на полу с бутылкой, и точка.

– Можно я скажу два слова, – просит он. –Я уберу свои вещи. Заодно и твои. Халат твой банный уберу, я не смогу его надевать, и тапочки твои уберу, я по комнатам хожу босиком.

Оба промолчали.

–Тебя больше нет, – произнесла она, не меняя тон.

Спорить не получится, и опять оба промолчали.

–Тебя больше нет...

Она сделала паузу, и он загадал про себя: "Она повторит эту фразу шесть раз, как строчку стиха для запоминания".

–Тебя больше нет, тебя больше нет, тебя больше нет, тебя больше нет, тебя больше нет., тебя больше нет... Я похоронила тебя.

«Вот истеричка!» – подумал он.

«Шесть раз повторила», – обалдел он.

–Тебя больше нет, тебя больше нет...

«Вот заладила. В такие минуты ее не остановить.

Если обнять, прижать к себе, молча, чтобы не делала замечания за неуместные слова? Пробовал – не помогает. Пусть допьет свое просекко. Иначе нельзя, – истерика, и все такое, и я услышу: «сволочь, ты мог поехать со мной, ты мог меня уберечь, ты испортил мне жизнь, и все такое.

Она меня не простила за отказ ехать с ней на моря-океаны. И теперь обвиняет.

Подозревала меня. Когда я увлекся Ж. Но вычеркивать меня вот так из памяти, не стоит. Нет, не стоит.»

–Запомни! Тебя больше нет.

–Да, да. Не спорю.

Она отвернулась к стене, Савва знал, если Алиса сейчас начнет поправлять волосы, значит приступ прошел. Но она смотрела на стену и не шевелилась, как завернутая в пелену. Алиса никак не могла взять в толк, почему на стене одна тень, и эта тень не от нее.

И тогда он сказал:

–А помнишь, как мы встретились на Курском вокзале. До этого у нас был только онлайн. Ты еще вышла в нереальной куртке, нереальной по размеру, будто тебе ее кто–то одолжил (у него на лице подобие улыбки). Я не знал, как оценить твой Oversize, ты в нем утонула (он пытается ее взбодрить). Но плюсы были – из той куртки, свитера и брюк я вынимал тебя на ночь и утром возвращал обратно. ...Потом ты исчезла... на три недели, и я случайно увидел фотографии на твоей странице, не узнал тебя, пока ты не призналась про фотосессию с этим французом, в заброшенном доме, и добавила: «Савелий! Все было суперкреативно!» (Он пытается выбросить из головы, что он «Савелий», когда она уходит к другому мужчине, а «Савва», когда возвращается).

Она все это время смотрит на тени. Стала трясти его за рукав пиджака, того, в котором он носил ее на руках.

Он делает последнюю попытку остаться и ненавязчиво так говорит:

–Поесть бы чего-нибудь. Может поджарить яичницу?

Но она медленно–медленно поворачивает голову к нему и говорит слово, которое он слышит уже год:

–Тебя больше нет.

Молча собрался, закрыл за собой дверь, ее границы частной территории – закон. Молча пошел в кафе, где готовят нереально вкусный мексиканский кофе от каких–то партизан (даже показывали пачку). Выпил чашку. Официант предупредил, что больше трех не стоит.

«Так значит две еще в запасе».

«Нет, ни одной», – говорит официант.

«Почему?»

«Вы уже выпили три чашки крепкого кофе, смотрите, чтобы сердечко не застучало».

Вот, вышел из квартиры, она даже не включила свет. Через час и пятнадцать минут на его телефоне появился пропущенный вызов. Не стал ей перезванивать. В любом случае Алиса позовет вернуться, иначе она за себя не отвечает. Он теперь не так уж далеко, как было поначалу, но по пути услышит еще два–три звонка, и прочтет две–три эсэмэски.

«От нее, – улыбнется он. – Сообщения написаны давно. Но стоит ли обращать на это внимание?»

Он уже дома, он задувает церковную свечу.

«Ничего, ничего, – Эдгар По хоронил жену, надев ее пальто», – эта фраза его в чем-то утешает, во всяком случае, он так думает и смотрит на портрет Алисы, на стену, на которой исчезает тень, его единственная тень.