Сказки Тихого Леса

Колодец

ЧАСТЬ 1

Думаю, что первым событием, на которое я обратил внимание, было сообщение местного агентства новостей о пропаже двух туристов в районе деревни Залесье в конце мая.

Игнат тогда отсутствовал, и мне пришлось писать заметку вместо него. Чтобы узнать больше и представить читателям исчерпывающую информацию, я звонил в область и разговаривал со следователем. Тот долго жаловался мне на маленькую зарплату и отсутствие достойных кадров, но все-таки рассказал, что туристы, вероятно, заблудились в этих местах. Тихий лес являлся тем уголком цивилизации, где этой цивилизации было совсем чуть-чуть, а в остальном - елки да болота. Я написал мрачную статью о судьбе несчастных путешественников, решивших устроить пикник в темном лесу, и советовал всем грибникам, ягодникам и охотникам быть осторожными и внимательными. Я даже хотел по случаю взять интервью у начальника районной службы спасения, но редактор решил, что с меня хватит этой темы, и велел заняться предвыборной раскруткой нашего спонсора. Статейка же была опубликована, и Игнат, ознакомившись с моей писаниной, долго смеялся и шутил надо мной.

Далее я вспоминаю статью Анечки Кузьминой о гениальном коте, которого нерадивые хозяева потеряли в лесу во время выезда на природу. Кот появился в городе через месяц, злой и голодный. Кота звали Шариком, а местом драмы был район Тихого леса недалеко от Черного озера, того самого, где обитает знаменитая рыбка - снеток. Деревня Залесье находилась в 40 километрах к западу от озера, но случай с котом дал мне повод сказать Анечке, что в этом лесу не только коты пропадают, но и люди.

Следующую историю я услышал от своего бывшего однокурсника Петра Олегова. Мы отмечали его день рождения, и, после шумного застолья, Петька поведал тем, кто был в состоянии его слушать (в том числе и мне) загадочную историю, рассказанную ему дедом. Оный дед проживал в селе Нижние Болты, которое, как я узнал позже, находится к северу от Черного озера. Речь опять же шла о южных равнинах Тихого леса: там, по словам деда, бывалого охотника, есть широкая песчаная поляна, покрытая вечножелтой колкой травой с редкими сосенками. За шуршанием травы, пересказывал Петька дедову байку, иногда слышны крики "ура" и "в атаку". Я, конечно, возразил, что дед не мог применить слово "иногда" к этому явлению, так как вряд ли был на этой поляне более одного раза. Петька презрительно посмотрел на меня, сомневающегося в храбрости его деда, а потом заявил, что в тех местах во время Великой Отечественной Войны шли жестокие бои. Позже я хотел расспросить приятеля подробнее о координатах этой поляны, но не получилось.

Петькину историю я припомнил, когда пришла весть о кончине известного писателя Льва Бессмертного у себя на родине в городке Озерецке. Этот городок является, между прочим, административным центром района, куда входит юго-восточное крыло Тихого леса. Книг Бессмертного я не читал, но вместе с Анечкой Кузьминой сочинял статью о великом писателе современности.

Узнав, что Лев Соломонович написал когда-то в советское время повесть о мужественных колхозниках села Болтино, прообразом которого являлось село Нижние Болты, я вспомнил Петькиного деда и сказал Анечке, что в тех местах обитают привидения.

В тот же день, раскапывая в архивах материалы о Льве Бессмертном, я наткнулся на неопубликованную заметку о таинственном исчезновении председателя колхоза Красный Чапаевец, расположенного к югу от шоссе Озерецк - Залесье. Примечательно, что председатель пропал во время активного поиска всем колхозом сбежавшей коровы. О судьбе председателя, а также и коровы ничего узнать не удалось. Но именно тогда я начал задумываться о совпадении событий в Тихом лесу.

"Такой вот таинственный лес!" - подумал я и прочитал в криминальной хронике статью о найденном теле директора химзавода, похищенного неделю назад из собственного коттеджа. Труп бедняги обнаружили дальнобойщики на шоссе недалеко от Черного озера…

Нет, я не объединял эти события в единую цепочку фактов, свидетельствующих о злодеяниях некоего преступного гения. Я лишь заметил, что все они происходят в одном районе, и это давало повод предполагать высокую вероятность неприятностей в Тихом лесу. Почему так происходит, я понять не пытался. Это вопрос из серии, почему у меня глаза голубые? Или почему Анечке Кузьминой нравится наш криминалист больше, чем я?

А оказался я в тех местах совсем по иной причине. Наша газета поддерживала одного из кандидатов на грядущих выборах губернатора области. В конце июля в редакцию пришло письмо из деревни Овсово от стариков Сергеевых. Они с теплотой отзывались о нашем кандидате, сообщали, что село надеется исключительно на Евлампия Тихоновича, что его помнят доброй памятью с тех пор, как он работал завскладом в универмаге города Озерецка.

Меня откомандировали в Овсово, чтобы я сфотографировал стариков и взял у них интервью о проблемах на селе. Однако оказалось, что в ближайшее время транспортных средств от редакции не ожидается, а добираться на автобусах-поездах туда было бы сверхсложной задачей. Выручил Игнат. На его машине, разумеется, за счет редакции мы отправились в самый дальний уголок нашей области.

В восемь утра 27 июля мы выехали из дворика Игната. День обещал быть ясным и теплым. Где-то на полпути я сообразил, что Овсово находится почти в центре той части Тихого леса, где по моим соображениям случаются неприятности. Я поделился мыслями с Игнатом. Будучи криминальным репортером (обычно он перепечатывал сводки УВД), Игнат заявил, что совпадения бывают лишь в книгах, а в реальности, надо думать, это запутанная взаимосвязь фактов, которая и называется в книгах совпадением, и которую, впрочем, не имеет смысла распутывать, ибо объяснение как всегда примитивно.

Мы гнали по шоссе на пределе скорости мимо лесов, полей и рек. За окном мелькали городки и деревушки. Встречных машин почти не было, если не считать ту часть федеральной трассы, где караванами шли огромные фуры дальнобойщиков. Один раз нас остановил дорожный инспектор. Он долго рассматривал наш УАЗик, но не смог найти нарушений. Посоветовав протереть боковые зеркала, он пожелал нам удачи. Игнат спросил меня, является ли наша встреча с инспектором мистическим событием. Я ответил, что безусловно, и высунулся в окно машины, чтобы поймать ветер…

Около полудня мы въехали в Озерецк, зеленый провинциальный городок, чудом сохранивший советскую внешность. Я с умилением увидел вывеску на одном из двухэтажных домиков "Столовая №6" и задумался, зачем здесь как минимум шесть столовых, когда Озерецк - это две улицы крестом и куча переулков. Мы с Игнатом решили не брать номер в гостинице, чтобы сэкономить командировочные, а собрались заночевать в машине. Но до ночи было еще далеко. В кафе "Айсберг" мы пообедали и уселись в парке на скамеечке покурить. Солнце нещадно палило, и воздух дрожал над пыльным асфальтом аллеи. В тени старого дуба мы почувствовали себя бодрее. Я вспомнил, что в этом парке часто прогуливался старик Бессмертный, и именно здесь он замыслил свою драму "Поколение", которую, к сожалению, не успел закончить.

Неожиданно из кустов вылезла девочка лет десяти с косичками и большим бантом на голове. В руках она держала скакалку.

- Здрасьте! - сказала девочка.

Игнат усмехнулся и спросил, как зовут юную леди, и почему она гуляет одна. Девочку звали Ирина Михайловна. Второй вопрос моего коллеги терял смысл после такого представления. Игнат не смутился:

- А что у вас, Ирина Михайловна, в городе интересного? Мы приехали издалека и хотим знать новости.

Девочка нахмурила брови.

- У нас есть парк! - выпалила она. - И универмаг!

- Да, это просто замечательно! - улыбался Игнат. - А что еще происходит в Озерецке?

Ирина Михайловна оглянулась, а потом тихо произнесла:

- Вчера инопланетяне прилетали к главе администрации.

Мы с Игнатом уставились на нее с недоумением.

- Инопланетяне? - осторожно переспросил я.

- Да, у нас все знают, - девочка стала ковырять в носу пальцем.

- А Дед Мороз? - полюбопытствовал Игнат.

- Это сказки! - ей вдруг наскучило наше общество. Она стала прыгать вокруг фонаря на одной ноге.

- Инопланетяне сказали, что на выборах победит Евлампий Тихонович, и нынешнему главе администрации стоит скорее ре-а-ли-зо-вы-вать государственное имущество.

Мы смотрели на девочку, раскрыв рты. Ирина Михайловна пропела короткую детскую считалку и ускакала обратно в кусты.

- Акселерация! - провозгласил Игнат, - В маленьких городах из-за отсутствия приемлемой для себя информации дети начинают познавать категории недетского мышления.

Он достал из кармана местную газету. Некоторое время изучал ее, потом хмыкнул. Оказалось, в рубрике "Местные Непроверенные Слухи", которую вела немногочисленная оппозиция озерецкой администрации, было напечатано примерно следующее: Вчера над Тихим лесом несколько сотен жителей нашего города наблюдали странное свечение, а затем огромный шар, похожий на луну, выглянувшую из-за облака, пролетел над городом и пропал все в тех же тучах (подробнее см. на стр. 5). Однако нам стало известно, что пришельцы, а это были именно они, не завершили на этом свое посещение. Они успели до рассвета войти в контакт с главой администрации Озерецкого района и сообщили Алексею Алексеевичу, что на грядущих выборах победит Евлампий Тихонович, и предложили главе скорее реализовывать государственное имущество, чтобы не остаться с носом.

- Веселый у них городок, - сказал я и кинул окурок в урну.

Игнат рассуждал о том, что в маленьких городках при смене власти происходят мелкие междоусобные конфликты, когда старые друзья готовы перегрызть друг другу глотку из-за пары тысяч жителей.

В это время я увлекся чтением статьи на последней странице газеты. Заголовок кричал: "Тайна Льва Бессмертного". Речь шла о "Поколении" - неоконченном романе писателя. Что-то о посещении Львом Соломоновичем год назад местечка под названием "злая поляна" в Тихом лесу. Именно после "паломничества" писатель радикально изменил концепцию своего произведения. Последние главы романа он написал с мистическим уклоном. Неизвестно, как Бессмертный хотел завершить "Поколение", так как сюжет запутался весьма и весьма хитро, а сам автор умер от инфаркта.

Когда я осмыслил статью, у меня вдруг появилось чувство тревоги. Тревога эта проистекала от подозрения, что я теряю землю под ногами, что я нечто упускаю, что я начинаю не понимать. Это злило. Я ничего не сказал Игнату, а тот так и не прочитал статью - что ему литература?

Затем мы отправились в редакцию этой самой газеты. Там работал приятель нашего редактора. Несмотря на послеполуденное время, городок так и оставался безлюдным, словно ранним воскресным утром, когда пролетарии и коммерсанты предпочитают нежиться в постели. Стояла тишина, и наш УАЗик по мере возможностей нарушал ее - лишь один раз нам встретился на перекрестке старенький запорожец.

В редакции сидел одинокий бухгалтер. Молодой парень с обалдевшим выражением лица открыл нам дверь после того, как мы показали ему через окно наши документы. Весь персонал отсутствовал по делам - уклончиво объяснил бухгалтер. У нас не было времени дожидаться приятеля редактора, поэтому мы втроем попытались выяснить дорогу в Овсово. На карте деревни мы не нашли. Бухгалтер, чертыхаясь, вытащил из шкафа огромную старинную карту, и мы начали изучать окрестности. Деревушка обнаружилась прямо к югу от Озерецка. Нам требовалось проехать на юго-восток по шоссе до села Нижние Болты и потом взять направление на запад к деревне Большой Ручей. По пути мы должны миновать Овсово.

- Смотри, какая у них тут интересная топонимика, - сказал Игнат, изучая карту, - кроме Большого Ручья есть еще Малый Ручей, Верхний Ручей. Наверное, где-нибудь рядом и Нижний Ручей…

Время торопило. Мы поблагодарили бухгалтера, который до сих пор разглядывал нас с подозрением, и тронулись на юг. Окраины Озерецка были совершенно безлюдными, хотя вдоль шоссе мелькали ухоженные домики с зеленеющими садами. На выезде из города за нами погнался большой черный пес - правда, быстро отстал. Потянулся скучный лес, разбавленный пестрыми полянками и канавами с черной зеркальной водой. Игнат громко подпевал песенке по радио, а я смотрел в окно.

Деревня Нижние Болты вылетела из-за поворота, и здесь было гораздо оживленнее. Нам пришлось пропустить стадо коров и двух старушек с хворостинами. Потом Игнат увидел магазинчик на обочине, и ему очень захотелось в него заглянуть. Просто безумное желание посетить торговую точку в этом захолустье.

Кто бы мог подумать, что магазинчик окажется вполне современным? На прилавках стояло свежее пиво, в холодильниках - сыры и колбасы. Я уже хотел купить бутылочку "Балтики", но подумал, что Игнат обидится. Мы подошли к продавщице и попросили принести нам минералки. Пока Игнат расплачивался, я изучал всякую мелочевку на продажу: брелки, сувенирчики, какие-то брошюрки. Мое внимание привлекли странные плетеные корзиночки на тонкой веревочке размером в половину спичечного коробка.

- Это чего такое? - спросил я у солидной дамы в переднике.

- Амулеты, - буднично ответила та.

Выяснилось, что это вроде как местные сувениры, которые мастерит безногий дед из дома через дорогу и тем зарабатывает себе на "топливо".

- Говорят, нечисть отпугивает, - пожала плечами продавщица.

- А что внутри? - поинтересовался я, покупая коробочку.

- Трава какая-нибудь или земля, - дама в переднике сняла один амулет с гвоздика и передала мне. Игнат фыркнул.

На всякий случай мы спросили у женщин, верно ли мы движемся в Овсово. Они стали объяснять, но получилось запутанно. Единственное, что мы поняли, это про указатель на Ручей.

Этот указатель мы увидели сразу за Нижними Болтами. Он сообщал нам, что направо дорога ведет к деревне Верхний Ручей.

- Ты, не помнишь, нам какой Ручей нужен? - спросил я Игната, - Большой или Верхний?

Он свернул на грунтовую дорогу и только потом сказал, что не уверен, но, скорее всего, Большой. Или Верхний.

Мы ехали через поле с колосящейся рожью, а затем миновали березовую рощу. Стало прохладнее и свежее. Игнат остановился у гигантского валуна, неизвестно как оказавшегося здесь. Может быть, его принесло ледником миллионы лет назад, а может, притащил местный крестьянин, отмечая границы барских земель. На камне краской кто-то нарисовал две стрелы и подписал: "Верхний Ручей" - левая стрела, "Малый Ручей" - правая стрела. От валуна соответственно разбегались две дороги, обе разбитые с непросохшими колдобинами.

Мы долго изучали нашу карту, но нашли лишь Нижний Ручей.

- Придется ехать наугад, - заключил я, - спросим дорогу там, где окажемся.

Рассуждая логически, сказал Игнат, нам следует выбрать путь исходя из противопоставления названий. То есть, Большой Ручей находится в противоположной стороне от Малого Ручья, точно так же, как Верхний Ручей от Нижнего.

- А нам нужен Большой Ручей или Нижний? - опять спросил я.

- Нам нужно это треклятое Овсово, - мрачно сказал Игнат.

Наша машина тряслась и подпрыгивала на традиционном рельефе местных дорог. Мы ехали к Большому Ручью. Пару раз мы пользовались объездами - огромные дуги с помятой травой и кустами отходили от "непроезжей" части. Игнат пытался шутить, явно злясь про себя и волнуясь за исправность машины. Он еще не знал, что мы ошиблись в выборе пути.

Где-то в районе трех часов дня мы выехали на заляпанном грязью УАЗике в деревушку. Игнат заглушил мотор, и мы вылезли из машины. Светило солнце, стрекотали кузнечики, пели птицы. Нашему взору открылась улица, заросшая с обеих сторон шиповником и густой сиренью, из которого торчали крыши трех домиков и одного ветхого сарая.

- Милое местечко, - сказал Игнат. А я подумал, что здорово пожить бы здесь до осени, ни о чем заботясь. Неплохо бы еще с Анечкой Кузьминой. Ловили бы рыбу в пресловутых ручьях, молоко пили, грибы собирали…

По узенькой тропинке, отходящей от улицы, мы вышли в переулок. Деревня, по-видимому, состояла из шести домов. Четыре дома, что в центре, выглядели жилыми. Мы подошли к ближайшему. Из-за забора, просунув нос между досками, на нас смотрел пес неопределенной породы. Смотрел без всякого интереса, даже хвостом не вилял. Игнат с ним поздоровался, пес отскочил от забора и исчез в лопухах.

Мы направились к следующему дому. На крепком высоком заборе, рядом с калиткой сидела девочка. Хотя, скорее девушка лет шестнадцати, а может и семнадцати. В шортах и блузке. В отличие от соседского пса, она внимательно разглядывала нас, но выражение лица у нее было насмешливое, словно мы выползли из джунглей. Впрочем, мы вылезли из кустов.

Игнат осторожно поздоровался, резонно опасаясь, что девушка тоже сгинет в лопухах. Но девушка улыбнулась, и я понял, что она необыкновенно красива. Я забыл свою даму сердца Анечку Кузьмину и решил ее благородно уступить Игнату. Наверное, мы выглядели полными идиотами, потому что девушка спросила:

- Вы откуда такие взялись?

- Из города, - уточнил Игнат.

Девушка рассмеялась:

- Вы словно посетили злую поляну.

Я собрался было насторожиться - знакомое название, вот сейчас вспомню, где я его слышал, но девушка сказала, как ее зовут:

- Настя.

Настенька. Как в русских сказках. Вот моя любовь, чистая и высокая. Пахло хвоей и черной смородиной. Я ощутил себя задорным деревенским пареньком, мне представилось, что я всю жизнь (или детство) провел в деревне, на природе - так все казалось знакомым: запахи, звуки, Настенька…

Наш криминалист был грубее. Он спросил:

- Это что за деревня? - как отрезал.

Девушка вполне оправданно огорчилась. Но ответила:

- Деревня Метелкино. До 90-го года Сталинка.

Игнат хмыкнул.

- Не поможешь ли нам, Настя, - мы ищем село Овсово. Оно где-то на пути в Большой Ручей.

- Ой, вы все перепутали! - девушка наклонилась и чуть не свалилась с забора. Ее голые загорелые ноги восхищали меня. - Это совсем в другую сторону.

- Там, где Малый Ручей? - угрюмо поинтересовался Игнат. Вот ведь черствый человек. Бензин ему жалко.

- Ну да, только западнее, наверное. - Настя провела рукой по волосам, они искрились на солнце.

Игнат достал карту и снова стал ее рассматривать. Я робко спросил девушку:

- Настя, а что вы… что ты делаешь в этом месте? - я не верил своему смущению.

- К дедушке в гости приехала, после сессии отдохнуть, - она кивнула неопределенно в сторону дома. Я подумал, что дом не кажется жилым.

- А ты сама из центра или из района?

Настя лукаво прищурилась и сказала:

- Ну да!

Это был не ответ. Я постеснялся переспросить. Почему же Игнат не восхищен этой красавицей? Я отчаянно пытался придумать, о чем бы еще спросить девушку.

- А Злая Поляна далеко отсюда? - выдал я глупость.

Настя вдруг погрустнела, посмотрела на нас с жалостью и разочарованием.

- Это недалеко от Смертинска, - ответила она и пояснила: - город такой у Черного Озера…

- Есть такой! - отозвался Игнат, не отрывая нос от карты. Он что-то там чертил карандашом.

Раздался кошачий визг. Залаяла собака. Настя моментально слетела с забора, встревожено крикнув: "Муська!" и скрылась за кустами смородины. Я обреченно вздохнул.

Из калитки напротив вышел старик. Лысый, но с бородой, торчащей вверх. Он уставился на нас с подозрением. Игнат его не замечал, а я поприветствовал:

- Здрасьте, а мы тут заблудились!

Дед по-прежнему молчал, глядя исподлобья.

- Мы ехали в Овсово… - начал я.

- Это не здесь, - сказал дед. Игнат подпрыгнул от неожиданности, так как дед стоял у него за спиной.

- Вы чего пугаете? - вырвалось у него. Он до этого момента полагал, что я болтаю с девушкой.

Старик, насупившись, объяснил:

- Вам, молодые люди, нужно пройти прямо, а там, у ручья, свернуть направо. Выйдете прямо в Овсово…

- Мы на машине, - уточнил я.

Дед крякнул, подергал себя за бороду.

- Так проедете там.

- Долго ехать? - поинтересовался Игнат.

Старик задумался:

- Пешком-то час…

- Ну, на машине быстрее будет, - заключил Игнат, сворачивая карту.

- А у вас симпатичная соседка, - не вытерпел я, - Настя. Она городская?

- Это кто это? - удивился старик. Я показал на дом.

- Там не живет никто, - дед снова напрягся.

- Девушка на заборе сидела, - растерялся я. Ощущение мистического подобралось к моему сердцу.

- Это, стало быть, к Архипычу внучка приехала, - объяснил старик, - у него этих внучек… штук десять! - хорошо сказал, от сердца отлегло.

Загавкал пес.

Игнат еще раз уточнил дорогу и поблагодарил деда.

- Осторожно ребята! И доброго пути! - напутствовал тот.

И мы снова поехали. На меня навалилась апатия. Словно красота девушки Насти выпила из меня всю энергию, и я остался один на один с воспоминанием.

Конечно, апатия исчезла, когда мы свернули у ручья, который, кстати, оказался не ручьем, а вонючей болотной канавой, на деревню Овсово. Дед был прав: пешком эту дорогу путник осилил бы за час. Потому что лужи, напоминающие океаны в миниатюре, можно обойти, перепрыгнуть, перейти вброд, ямы и колдобины - перескочить, спуститься в них и выбраться на другой стороне, а через грязь можно перекинуть бревнышко или доску. А вот для машины это не было дорогой. Вообще УАЗик - отличный автомобиль, внедорожник, но в местных лужах он застревал профессионально.

Через два с половиной часа мы злые, потные, грязные выехали на перекресток. Незаметно вечерело. Игнат рассчитывал время:

- Если мы управимся с интервью за час, то к девяти вечера будем в Озерецке.

И мы въехали в Овсово.

Забытая Богом деревушка на краю леса - думал я, глядя на ветхие домишки, разбросанные тут и там. Почти все покинутые, заросшие мхом и травой, с заколоченными окнами и дверями, с покосившимися мертвыми трубами.

Посреди дороги стояла корова. Прямо в колее, демонстративно отвернувшись, она разглядывала куст. Мы вылезли из машины. Пахло дымом - где-то топили печь или жгли костер. Я почувствовал на себе взгляд и резко обернулся. Кто-то наблюдал за нами. Может, из окон дома напротив или из темной рощи у колодца. Игнат решительно направился к ближайшему дому, постучал в дверь и крикнул: "Эй, хозяева!".

Вдруг я услышал голос:

- Стоять, не двигаться.

Я посмотрел налево и увидел здорового мужика с ружьем в руках. Оружие он направлял на меня, в то же время наблюдая за Игнатом.

- Здрасьте, - сказал я.

Мужик повел дулом:

- Кто такие?

- Журналисты, - ответил я, прикидывая, успею ли я спрятаться за УАЗиком или за коровой, - мы приехали из центра, ищем Сергеева Илью Степановича и его жену. Хотим про них статью написать.

- А что о них писать-то? - удивился мужик.

- Ты ружьё-то опусти, - крикнул Игнат.

Тот подозрительно оглядел Игната, потом изучил нашу машину. Но ружье опустил.

- Ну, извините, всякие тут ходят... Времечко-то неспокойное.

- Кто это у вас ходит? - поинтересовался наш криминалист.

- На прошлой неделе негодяи Зорьку хотели увести. Я им сказал, уходите, по-хорошему, а иначе, - мужик потряс ружьем, и я невольно пригнулся.

- Оно не заряжено, - пояснил он.

В это время корова замычала, подошла к машине и начала лизать фару.

- Зорька, фу! - скомандовал мужик. А потом обратился ко мне:

- Старики Сергеевы померли в прошлом году. Оба в один день.

Я замер с раскрытым ртом. Громко ругнулся Игнат.

- Мой брат нашел их, сидели в обнимку на заднем дворе. На лес глядели. Улыбались. Врач из района сказал, что сердце остановилось у обоих…

- А вскрытие не делали? - спросил Игнат.

- Нет, не резали их, - врачи нужны, время... Да и зачем? Ради интереса только.

Мне опять стало страшно. Как будто что-то неизбежное шло ко мне неторопливо, уверенно. И я знал, что мне некуда бежать и негде спрятаться. Мне понадобились все силы разума, чтобы стряхнуть с себя наваждение.

В это время Игнат пытался выяснить подробности о странном письме, пришедшем в редакцию. Он показывал копию, махал руками. На шум из дома вышла женщина с двумя детьми - они с интересом наблюдали за Игнатом. Потом догадались взглянуть на конверт. В углу, к моей радости и негодованию Игната, оказался штамп четырехлетней давности. Как раз то время, когда Евлампий Тихонович баллотировался первый раз, но не выиграл на выборах.

- Что же это такое? - тем временем возмущался Игнат, - как мы могли проглядеть дату этого треклятого письма.

Мужик как мог утешал его.

- Может, самогону, ядрёный, на крапиве настаивал? - предложил он.

Мы отказались, а Игнат еще раз расспросил про дорогу. Вечерело. На лес упала закатная тень.

Мы торопились выехать на шоссе до наступления темноты. Дорога постоянно петляла, но ее состояние было намного лучше, чем состояние предыдущей дороги, по которой мы ехали в Овсово. Я задремал ненадолго и проснулся вдруг от ощущения, что машина опять едет не туда. Мне показалось, что мы движемся на север дольше, чем нужно.

- А нам нужно на восток, - заявил я озадаченному Игнату. Тот сказал, что нужно не спать, тогда ничего не приснится, но признался, что пару раз ему встречались подозрительные развилки, и он выбирал наиболее объезженные пути.

Сумерки вошли в лес - на небе над нами зажглась первая звезда.

Игнат остановил машину. Из-за поворота навстречу вышли, держась за руки, девочка и мальчик. Ей, казалось, лет двенадцать, ему - около восьми. Одеты они были по-деревенски, даже слишком по-деревенски. Оба в лаптях, а голова девочки покрыта серым платком. Мне даже захотелось их сфотографировать. Ей-богу, сестрица Аленушка и братец Иванушка. Увидев нас, они замерли. Когда мы вылезли из машины и крикнули им "привет", мальчонка что-то сказал сестре и бросился к нам.

- Свои? - спросил он. Девочка с опаской тоже подошла к УАЗику.

- Свои, - заверил я и спросил:

- Куда это вы, малыши, на ночь глядя идете?

Мальчишка изучал взглядом наш УАЗик, видимо, мечтая посидеть за рулем, а девочка отвечала:

- К дедушке в Бадейкино.

- А где это? - поинтересовался Игнат. Он уже хорошо разбирался в местных населенных пунктах.

- От нашей деревни пять верст, - последовал ответ.

- Как же ваша деревня называется, - спросили мы, подозревая, что опять сбились с пути.

- Чернопрудово, это недалеко - за поворотом, - девочка неопределенно махнула рукой в ту сторону, куда мы ехали.

Мы с Игнатом переглянулись. Вид у криминалиста был унылый. Девочка засобиралась. Он оттащила братца от машины и повела его по узкой тропинке прямо в лес.

Забравшись в машину, мы тронулись дальше. УАЗик отчаянно трясся на ухабах. За поворотом оказался длинный темный коридор из старых сосен, а потом мы выехали на большую поляну. Здесь было посветлее, и мы могли видеть край солнечного диска, закатившегося за лес - ярко красный, словно уголек костра. От этого света и непонятного волнения травы вдоль обочины было как-то не по себе. Еще тревожнее стало, когда сбоку от дороги мы увидели старый железный крест, вставленный в огромный гранитный валун. На камне было что-то написано. Надпись была тоже старая, местами бледная, но мы с Игнатом прочитали, не выходя из машины: "Дер. Чернопрудово. Сожжена вместе с жителями в 1942 г. Вечная скорбь".

Ничего не сказав, Игнат агрессивно надавил на газ, и УАЗик пулей пересек поляну и снова въехал в лес. Обнадеживал тот факт, что дорога казалась все еще незаброшеной. "Наверное, деревня Чернопрудово впереди", - решил я, - "а крест стоит на месте довоенной деревушки". Что думал Игнат - неизвестно. По земле стелился легкий туман. Лес стал гуще и темнее.

Когда машина заглохла, я не удивился. Закон жанра, знаете ли. Игнат долго стучал кулаками по рулю и ругался нехорошими словами. Все его хладнокровие и чувство юмора исчезло. Рядом со мной сидел расстроенный, озлобленный человек.

Мы оказались в глубинах Тихого леса поздним вечером.

ЧАСТЬ 2

Я проснулся от странного звука. От неудобной позы в машине у меня затекли ноги, и я некоторое время растирал их ладонями. Звук то пропадал, то снова появлялся. Он был похож на жужжание электричества, словно рядом находилась линия электропередач. Я посмотрел в окно, но стояла кромешная тьма. Только над деревьями виднелась бледная полоска неба без звезд.

Повернулся к Игнату - его не было. Сначала я не удивился, но потом дикий страх охватил меня - куда мог деться Игнат? Я потрогал его сиденье - холодное. Значит, он ушел давно. Нужно было выйти из машины. Опустил стекло и осторожно высунулся из окна. Шуметь я почему-то боялся, мне и мысли не пришло в голову позвать его. Было тихо - ни шороха, ни стрекотания насекомых в траве, ни криков ночных птиц и зверушек. Только едва уловимое жужжание, сливающееся с тишиной. Мне показалось, что это жужжит у меня в голове.

- Игнат, - прошептал я, и закрыл окно. Немного посидел, собираясь с мыслями. "Это сон!" - решил я. Попытался этим сном управлять - вообразил, что сейчас будет утро. Или появится Игнат. Но сон был крепким - ничего не случилось, а жужжание усилилось.

Итак, все-таки нужно вылезать. Я аккуратно открыл дверь - в какой-то момент она противно заскрипела, и я присел от ужаса. Пахло сыростью, даже болотом. Глаза стали привыкать к тьме, и я смог немного сориентироваться в окружающей меня местности. Машина стояла посреди заросшей травой дороги. Слева и справа стеной тянулся лес. В радиусе двадцати шагов от меня клубился пар - видимо, на лес опустился туман. Мне стало совсем жутко. Медленно я двинулся вперед, тихо ступая по траве, которая и не собиралась шуршать. Сердце екнуло. Что-то белело впереди на обочине. Большое. Я собрал все силы и подошел поближе. Это была раковина для ванны. С ума сойти! Раковина в центре ночного леса. Не лес, а сантехнический магазин. Потом мне в голову пришла мысль, что раз ее тут выкинули, значит неподалеку люди или шоссе. Впрочем, если бы рядом было шоссе, я бы слышал шум машин - ночью такие звуки распространяются на огромные расстояния.

Я двинулся дальше. С каждым шагом я был готов развернуться и рвануть назад к машине. Но спустя некоторое время я стал замечать, что нечто тянет меня, словно невидимая веревка, куда-то во тьму. Сначала я не поверил этому ощущению и попытался сделать шаг в сторону. Однако ноги сами несли меня вдоль ухабистой дороги, я проваливался в колею, но тем не менее ускоряя шаг. Внезапно я понял, что нечто притягивающее меня, уже близко. Несколько шагов, и я что-то увижу. Я закричал.

Проснулся от удара в ухо. Игнат пытался меня растормошить.

- Не ори, - зло шипел он, вглядываясь во тьму.

- Ты чего, - испуганно спросил я, сон еще был в моих глазах.

- Там кто-то ходит…

Я замолчал. Из открытого окна доносились звуки леса - шуршание, стрекотание, шорохи. Ничего особенного.

- Он там, - сказал Игнат, - ходит и вздыхает…

- Кто? - я почувствовал дрожь в коленях, Игнат никогда так не шутил.

- Не знаю. Старик с бородой, кажется, - в руках Игнат держал монтировку. Это было действительно серьезно. Впрочем, ему тоже могло что-то присниться.

- Ты спал? - поинтересовался я.

Игнат покачал головой. Отчего-то я ему поверил. Некоторое время мы просидели в кабине. Ничего подозрительного я так и не услышал.

- Давай выйдем, - предложил я, - у меня ноги затекли.

Страхи Игната показались мне преувеличенными. Да и он сам не колебался долго и открыл дверь. Осторожно мы выползли из УАЗика. Трава на дороге была мокрой и неприятной. Высоко в небе меж деревьев блестели звезды. Я поежился. И тут снова раздалось то жужжание. Прямо в моей голове. Я спросил Игната, слышит ли он что-нибудь. Тот ответил отрицательно - он стоял на полусогнутых ногах с монтировкой в левой руке и вертел головой. Потом указал вперед:

- Туда! - и медленно, ссутулившись побрел по заросшей травой дороге.

- Ты что!!! Постой!!! - я рванул за ним, но споткнулся и упал, долго не мог выбраться из какой-то ржавой проволоки.

Игнат уже скрылся в сумраке впереди, когда я побежал за ним. Дорога и лес вдруг стали словно темным пустым коридором. Я бежал по нему, и шум в ушах становился все громче и четче. Я приближался к источнику звука. В голове возник образ чего-то бесконечно черного и глубокого и, несмотря на бесконечность, там было дно…

Я проснулся. Игната рядом не оказалось. Ничему не удивляясь, будто я провел несколько ночей в этом месте, я вылез из кабины. Над лесом поднималась луна. Призрачный свет струился между деревьев. Лунные тени дрожали и, казалось, звенели. Или жужжали. Я почувствовал уверенность в своих силах, понимал, что справлюсь, выдержу. Ничто не сведет меня с ума. Я подчинюсь правилам игры неведомого затейника. Там впереди, где лунный свет становился бледным до темноты, было что-то очень важное. И я должен был отправиться навстречу. Кто может сказать, насколько все это было предопределено, или, может, я оказался тут случайно? Просто нелепое совпадение времени и места, а эта бесовщина была здесь всегда. Тысячи лет она находилась здесь, вырабатывая, подобно генератору, токи мистических событий. Кто она или что она? А вдруг я случайная пешка в игре высших сил? - вот это обидно. И все участники происшествий в Тихом лесу - мелкие фигуры на шахматной доске. Две слепые силы играют в шахматы, а фигуры живые. И им страшно и одиноко…

За мной кто-то наблюдал из леса. Я почему-то был уверен, что это Игнат. Или Игнат, который уже не Игнат. Сейчас я играл в их игру. Ничто не могло меня смутить. Я пошел по дороге, следуя усиливающемуся жужжанию. Можно было бы помолиться, я даже помнил "отче наш", но все это казалось слишком логичным - я чувствовал, что спасение в нелепости. И даже сама возможность спасения (от чего?) тоже была в рамках неуместной здесь логики.

"Не выйдет у вас ничего!" - прошептал я с изрядной долей злобы. И стало легче.

УАЗик давно скрылся в лунном тумане. А на дороге стоял Игнат. Я ясно видел его лицо, как будто подсвеченное изнутри. А на губах его была усмешка.

- Куда это ты собрался? - спросил он, - не спится?

- Ты уже с ними? - улыбнулся я, - согласно правилам игры?

Игнат вдруг сделался очень обычным Игнатом. Таким, каким был всегда.

- С кем это я? Кто это "они"? - он обыденно поучал меня, - там, видишь ли, ничего нет. Вернее, никого. Дыра в земле, а внизу свет. Черный свет. И мы с тобой ему не нужны. А знаешь ли, человек - он ведь всегда готов себя принести в жертву бездушной силе, почитая ее за божество.

- Вот я и взгляну, и составлю свое мнение! - сказал я упрямо.

- Слушай, надо чинить машину и сваливать отсюда. Мы здесь никому не нужны. - Он увидел, что я полон решимости. - Ну, иди, взгляни что ли. Жду тебя в машине!

Обычный Игнат бодро зашагал мимо меня.

Я немного растерялся. Цинизм Игната нельзя было подделать. Он был настоящий, а в правилах Таинственного Мистика Тихого леса не было места настоящему Игнату. Или я не понял эти правила до конца. "Не выйдет," - сквозь зубы прохрипел я. И пошел дальше. Жужжание усиливалось. Там впереди в белом пятне лунного света стоял колодец: каменное кольцо, сверху ветхий сруб с распахнутой крышкой. "Так вот оно что!" - пробормотал я и проснулся.

Лес волновался. Ветер гулял между стволов, взрывал кусты можжевельника, холодными пальцами лез за шиворот. Вокруг что-то скрипело, хрустело, стонало. По небу бежали низкие тучи неестественно синего цвета. Я сидел на капоте УАЗика в позе мыслителя. Прямо на обочине сбоку от машины чернела дыра колодца. Почему-то было светло, несмотря на ночь. Как будто невидимый светооператор включил ночное освещение для финальной сцены фильма ужасов. Игната нигде не было. Я размышлял о том, сплю ли я - так как все мои чувства были обострены, я мог бы сказать, что все происходящее в данный момент реально. Лес, машина, я. А нереально - это отсутствие Игната и вот этот вот колодец.

"Плюнуть туда что ли?" - подумал я. Насколько это было бы непредсказуемо для автора безумной Пьесы? Вся тайна Тихого леса оказалась в этой яме. Там и воды внизу, наверное, нет. А что там есть? Игнат недавно уверял, что там черный свет, бездушное черное ничто. Слепая сила, которая не дает покоя округе в радиусе 15 километров. А вот возьму и загляну туда, или, может, даже спущусь. Что, не ожидали? Неожиданно вспомнилась детская страшилка о таком вот колодце. Правда дело было где-то в Азии. Спускаются люди вниз, кричат, а потом оттуда их уже вытаскивают абсолютными дебилами без памяти. Дети вот считают, что там внизу Большие Космические Глаза. Что бы это могло значить? Кусочек демиурга на дне лесного колодца, который волнует материю вокруг, и происходит всякая чертовщина? А может там всего лишь внеземной артефакт? Или вот хорошая идея - там нет дна, там бесконечность, и эта самая бесконечность оказавшись в конечном дискретном мире при взаимодействии с окружающими материальными объектами вытворяет всякие гадости. А хотя все это одно и то же. И где Игнат в конце концов?

Я слез с капота. Подошел к колодцу. В ушах появилось знакомое жужжание. "А ведь там ничего нет!" - сказал голос внутри меня. Наверное, мой голос, но я решил, что так должен говорить Игнат. Или Лев Бессмертный.

"Это обычный лесной колодец, и вокруг совершенно ничего необычного не происходит".

"С чего ты вообще взял, что здесь вообще есть что-то странное?"

"Где ты нашел хотя бы крупицу мистики?"

"Что есть мистика?"

"Ты сейчас проснешься и почувствуешь себя полным дураком."

- Хватит! - заорал я. - Не выйдет!

Мистика - это вера в сверхъестественное, таинственное, вера в возможность непосредственного общения человека с потусторонним миром. Что из этого определения присутствовало здесь? Веры не было. Были факты. Впрочем, факты весьма и весьма подозрительные. Что с того, что я брожу вокруг лесного колодца? И имелась ли возможность непосредственного общения с потусторонним миром, ибо мир этот общаться, кажется, не хотел. В том числе и косвенно. Что же они хотят от меня? А ведь в любой ситуации, даже нелогичной, человек всегда действует логично по мере сил и возможностей. Надо было действовать нелогично, нелинейно.

И я согласился с голосами.

И я, не заглядывая в колодец, схватил крышку за ручку и с грохотом захлопнул черную дыру. Стало холодно и одиноко, а еще очень грустно. Я проснулся…

На обратном пути Игнат пытался шутить, рассказывал мне о том, как он пытался завести машину, и о том, что местный житель, который очень кстати гулял по ночному лесу, помог ему. Но я молчал, и это его встревожило.

- Плохо спал, - объяснил я ему.

- Ты спал как сурок, как младенец, - возмутился Игнат, - отличные нервы!

Я сделал вид, что задремал. И опять в глубинах моей памяти оставался неприятный осадок, словно я что-то упустил. Что-то такое, что, возможно, не имеет значения, но тем не менее оно никогда не даст мне покоя, как то ощущение, когда выходишь из дома и не помнишь, закрыл ли ты дверь на ключ.

ЧАСТЬ 3

Лев Соломонович Бессмертный родился в 1939 году в городе Озерецке Плесовской области. Во время войны был эвакуирован в Ленинград, где пережил блокаду и потерял мать. О его отце неизвестно практически ничего - тот пропал чуть ли не в первый месяц вторжения фашистов. Сам ребенок чудом выжил в осажденном городе. После войны учился в школе, проявив нехарактерную жажду к знаниям. Поступил на рабочий факультет, однако бросил и стал учиться на журналиста. В качестве рабкора одной известной газеты путешествовал по стране, писал статьи о жизни советского человека на селе.

И однажды в 1978 очутился в Плесове. Оттуда он добрался до Озерецка и буквально влюбился в этот город. Он бросил карьеру и жену и поселился в бывшем флигеле неподалеку от дома, в котором жил ребенком. Несмотря на отстранение от столичной жизни, Лев Соломонович писал сильные статьи в московские газеты и тогда же начал сочинять рассказы, которые хорошо приняли в издательстве. За двадцать пять лет он написал сотню рассказов, десяток повестей и два серьезных романа.

Последняя, неоконченная глава из книги Льва Бессмертного "Поколение".

Сергеев вышел из избы. Прошел мимо сельсовета, в глубине окна которого мерцал огонек. "Завтра Григорий попадет в собственную вырытую яму," - зло усмехнулся Илья. Прошел мимо большого, но угловатого дома председателя. И окунулся в поле. Невидимая тропинка бежала сквозь травоплет - и никто не мог бы ее обнаружить не то, что ночью, но и днем. Илья знал каждый изгиб тропинки - он помнил ее с детства. Еще до войны он бегал по ней через поле к деду на луг, где тот пас коров. Сейчас тропинка казалась Сергееву символом чего-то неизменного и вечного. Гляди-ка, вчера здесь рвались снаряды, поле горело и стонала сама земля на горизонте, а вот она, тропка, жива. И все бежит она прямо через травы, через рощу да через луг. И где она заканчивается? Илья не знал. Странно, - подумал он, - я никогда не был там, где кончается эта тропинка.

Он оглянулся на село. Оно выглядело очень мирно и сонно. Казалось невероятным, что в последние дни там разыгралась драма. И, может, там все еще плачет Маруська, а Лютый спустился в подпол за ружьем, что припрятал с войны. А кто его знает, вдруг это село окажется таким же вечным, как эта тропка. И никто не скажет, чем закончится вся эта нелепая комедия, называемая жизнью. Бежать надо. Бежать за поле по тропинке - и знать, что не убежишь. От вечного убегать к вечному. Нелепо и неразумно. Взять бы да перешагнуть через эту самую вечность.

Илья вспомнил, как полк, в котором он служил, стоял под Псковом. И деревенская юродивая старуха пришла к нему и сказала:

- Ты увидишь пустоту, солдат.

Он тогда испугался, мол, смерть пророчит ведьма. И в самом деле штурм "Линии Пантеры" стал для него роковым - немецкая пуля тяжело ранила в живот. А нет - жив Илья Сергеев. Жив, назло всем колдуньям.

Почему-то, стоя на тропинке, уходящей в траву, Илья остро почувствовал где-то там впереди нечто темное. Про эти места с давних времен рассказывали всякие таинственные истории. И как не пытались учителя да комсомольцы прекратить это, слухи переходили из уст в уста от стариков к молодежи, и так много-много поколений. Слышал Илья, что живет в здешних лесах леший-чёрт, а кто-то рассказывал, что совсем и не чёрт, а древний славянский бог. Спит, мол, в самой глухой чаще и видит сны. Илья не мог верить в это, но детские воспоминания и страхи не давали забыть местные суеверия.

"Вот бы попросить у этого Бога вернуть все как было", - подумал он. И нечто поманило его дальше в траву. Он бросился вглубь и бежал, пока не споткнулся. Ударился головой о какой-то корень, выпирающий из земли поперек тропинки. А когда поднял голову, понял, что находится в лесу. Сколько же он бежал, что оказался так далеко?

Откуда-то спереди ему почудился яркий свет. Он сделал пару шагов, тропинка уперлась в кусты. Осторожно раздвинул ветки и увидел заросшую дорогу и автомобиль неизвестной ему модели с включенными фарами. Вокруг автомобиля суетился человек - видимо, заглох мотор. Илья обрадовался обществу - лес начинал тяготить его. Он с шумом вышел из кустов и крикнул "эй, привет!". Человек у машины все равно испугался и с ужасом уставился на Илью.

- Свои! Не стреляй, - крикнул Илья по привычке и рассмеялся. - Заглох, брат?

- Да вот, застряли мы, - отозвался незнакомец. Это был молодой парень в коротком плаще модного покроя. - Не заводится, хоть ты тресни.

Илья представился. Парень сказал, что звать его Игнатом. В машине безмятежно спал еще один молодой человек, и несмотря на громкие разговоры и попытки завести машину, он не проснулся.

- Ему можно позавидовать, - сказал Илья, - у меня такого крепкого сна уже нет.

- Нервы? - предположил Игнат.

- Наверное, - Илья пожал плечами.

Выяснилось, что ребята - корреспонденты от какой-то центральной газеты. Ехали обратно из Овсово, да застряли в лесу.

- Комсомольцы? - спросил Илья.

- Не успели, - развел руками Игнат и стал копаться в сумке с инструментами.

Илья понимающе кивнул. Война разрушила столько планов, столько надежд и чаяний. Но ничего, будет праздник и на нашей улице.

Внезапно он услышал странное жужжание, словно где-то над головой растревожили пчелиный улей. Он посмотрел вверх - сквозь черные лапы сосен виднелись звезды. Игнат, по-видимому, ничего не слышал, ковыряясь в моторе.

Илья пытался уловить источник звука, но не мог - тот словно кружился вокруг автомобиля, исчезая в одном месте и тут же появляясь в другом. В лесу просыпался ветер, и разбуженные сосны шептались в вышине.

- Чертовщина какая-то, - пробормотал Илья.

- Что ты сказал? - полюбопытствовал Игнат, рассматривая в свете фар какую-то деталь, вытащенную из автомобиля.

- В ушах звенит, - Илья продолжал прислушиваться к неуловимому жужжанию, - жужжит что-то. Ты слышишь?

Водитель пожал плечами.

- Ну почему сразу чертовщина? - сказал он, - Может, сверчок в траве? Или просто в голове шумит. Нельзя же откидывать простые объяснения сразу.

- Нельзя, - согласился Илья, он не мог придумать ни простого ни сложного объяснения странному жужжанию.

А Игнат продолжал, протирая деталь промасленной тряпочкой:

- Моему коллеге тоже везде чертовщина да мистика всякая мерещится, - он кивнул на спящего в машине приятеля, - но что бы не происходило, всему, к сожалению или счастью, находится разумное объяснение. И тем более достаточное, - добавил он.

- Так-то оно так, - Илья взлохматил волосы, - но если происходит что-то совсем невероятное, что-нибудь настолько нереальное…

- Мы же не отрицаем, что вероятность любого события, будь она малой, все равно вероятна. Так что мистика в реальности это произошедший маловероятный факт.

Игнат подумал секунду и добавил:

- Маловероятный факт совпадения двух или более событий.

- Случай? - уточнил Илья.

- Именно, то, что мы называем редким случаем, - журналист сел за руль и попробовал завести автомобиль. Тот послушно завелся. Его коллега завертел головой, но так и не проснулся - лишь повернулся на другой бок.

- Подвезти, - спросил Игнат?

Илья покачал головой. Нужно было возвращаться в деревню и решать свои проблемы. После разговора с корреспондентом в голове немного прояснилось, пропало чувство непонимания этого мира, вследствие которого и рождались всякие мысли о мистическом вмешательстве высших сил в дела человеческие.

Игнат уточнил, можно ли проехать этой дорогой до шоссе. Илья не помнил, чтобы тут поблизости было какое-либо шоссе. Однако посоветовал ехать прямо:

- До Болтино доедешь, а там сообразишь.

Игнат что-то проворчал насчет кучи деревень с множеством названий, потом махнул рукой на прощание, и автомобиль скрылся за деревьями.

Илья стоял, опершись о ствол сосны, и слушал жужжание, которое вроде бы исходило из-за кустов можжевельника, чернеющих неподалеку. Любопытство разбирало его.

"Да что же там такое", - подумал он. Несмотря на темноту, несмотря на то, что он находился один в темном глухом лесу, Илья подкрался к кустам и осторожно посмотрел через ветки на открывшуюся перед его взором еле освещенную опушку. Прямо посреди опушки кто-то построил колодец…

На этом глава обрывается...

Алёна

Однажды приступы боли стали настолько сильными, что я не смог даже встать с постели. Я валялся среди подушек, и белые волны проходили через меня, разрывая мозг и обжигая сердце. Иногда острую боль сменяла тупая, и я мог плакать. Снова прилив – я кусаю одеяло, ничего не слышу и не вижу вокруг. Лишь пульсирование крови в ушах и красное пятно где-то над бровями. Я не думал о смерти, потому что так, по моим представлениям, не умирают. Это бесконечная пытка, и пока мое сознание сопротивляется раскаленной бездне боли, я буду жить – я это не думал, а понимал. Правда, это не помогало мне переносить страдания. Я держался лишь постольку, поскольку верил, что очередной приступ – последний. Я вообще был тогда великим оптимистом.

Участковый врач разводил руками. В этот раз он лишь предложил сделать укол и отвезти в местную больницу. Но там мест не оказалось. Мне предложили лечь в коридоре на тележке, как лежала половина пациентов, но мать воспротивилась. Наверное, к лучшему. Наша больница – то еще место – в районную лечебницу возили совсем безнадежных умирать, да и то за неофициальную плату отчаявшихся родственников. И в областную больницу мне тоже не довелось попасть по причине еще более циничной: не было денег и знакомых, кому эти деньги давать. Участковый врач, которому очень нравилась моя мать, честно попытался кому-то позвонить, но лишь разругался и в сердцах бросил трубку. Это почему-то не повлияло на мое миролюбие, я воспринял неудачи как должное и молча боролся с болью один на один, впрочем, безуспешно.

Еще до серьезных приступов я обследовался в поликлинике, и врачи не нашли никаких отклонений, хоть и обследовали меня практически одним стетоскопом. Глядя на мою встревоженную мать, Алексей Антонович, тот самый участковый врач, предложил воспользоваться нетрадиционной медицинской практикой. Он именно так и сказал, а потом поведал, что где-то на юге области есть деревушка, а в ней живет бабка, и уж если она не поможет, то и медицина бессильна. Непонятно, что он имел в виду под словами "медицина бессильна", но меня больше поразил тот факт, что человек науки отправляет меня к какой-то колдунье и даже надеется на успешный исход авантюры. Но так как и я был оптимистом, и мать желала мне добра – на следующий день, когда мне полегчало, дядя Леня, мамин брат повез меня на своем "москвиче" в ту самую деревушку, недалеко от города Озерецк. С нами ехала мама и Алексей Антонович.

Мне было интересно поглазеть из окна машины на места, по которым мы проезжали, ведь дальше нашего городка я никогда не был. А тут представилась возможность прокатиться почти через всю область: увидеть наши реки, озера, города и веси. Но в итоге дорогу я пропустил. Боль подкралась незаметно и заставила меня сидеть на заднем сидении с тупым взглядом, равнодушным к происходящему.

***

Очнулся я уже у деревни. Лес, который однообразно тянулся последние 20 километров, вдруг оборвался, как и моя боль, и мы выехали в поле. Шоссе метнулось вправо вдоль леса, а дядя Леня, следуя указаниям Алексея Антоновича, свернул на пыльную дорогу с колеей и редкой глубины непросыхающими лужами. Теперь мы ехали, окруженные с обеих сторон высокой травой и какими-то раскидистыми кустами. Потом показалась низкая крыша, превратившаяся по мере приближения в заколоченную баньку. Это и была окраина деревни.

Как я выяснил позже, деревушка была населенной по областным понятиям. В ней находилось тридцать жилых домов, десять домов, в которых жили в летний сезон дачники и шесть с половиной заброшенных избушек. Продукты и прочие необходимые товары закупались в соседнем поселке, до которого полчаса ходу через лес. Население составляли в основном старики и несколько полных семей.

Деревня имела две достопримечательности. Первой был фермер Василий Сошкин с большим хозяйством и подержанным OPELем. А второй знаменитостью была бабка Алена.

Жила она в низком бревенчатом домике, почерневшем от времени и осенних дождей, с косой трубой. Вокруг домика был небольшой огородик, в дальнем углу которого располагались сарай и курятник. Перед ветхим крылечком в конуре сидел пес, прячущийся от полуденной жары – вид у него был скучающий и равнодушный.

Алексей Антонович постучался в дверь, а потом в окно, в котором отражалось чистое синее небо. Где-то глубоко в доме загремело, раздался скрип, и дверь открылась. Старуха в платке и телогрейке о чем-то поговорила с врачом, и тот махнул нам рукой, приглашая войти. Дядя Леня остался у машины.

Мы миновали темные сени, пахнувшие сухими листьями и углем, и оказались в широкой светлой комнате, обставленной, если не по-современному, то вполне обыкновенно. Я же ожидал некое мрачное жилище настоящей ведьмы в лучших традициях жанра с огромным котлом, зельями на полках, вороном и черным котом. Но увидел большую белую печь, шкаф, буфет. В центре широкого стола стояли самовар и вазочка на тонкой ножке с сухарями. На стене напротив висела старая фотография молодого человека в форме. Под потолком вокруг скромного абажура летали мухи. При свете я смог лучше разглядеть бабку Алену. Обычная старушка, какую встретишь на улице и не запомнишь. Ни худая, ни полная. Седые волосы, выбивающиеся из-под платка, лицо в морщинах, голубые глаза. Что еще сказать? Ходила она в валенках, грела ноги.

Я пересек комнату и почувствовал, что у меня кружится голова. Вот оно, присутствие силы, подумал я с волнением.

Бабка Алена указала мне на табурет. Я сел, и пока она говорила с матерью, смотрел в окно. Вернее, на подоконник. Он был заставлен разными пузырьками, баночками, бутылочками. Содержимым этого всего хозяйства были, судя по наклейкам, мази от радикулита, настойки для желудка, слабительные, жидкости от комаров. Все это было куплено в аптеке, а не сделано самой бабкой. До настоящей колдуньи ей точно далеко – решил я.

Алена подсела ко мне и посмотрела в глаза.

- Как зовут? – спросила она.

- Петр! – смущенно представился я.

- В школу ходишь, Петр?

Я посмотрел на мать, потом ответил:

- Сейчас нет.

- Чего же так?

- Болит, - вздохнул я.

Старушка прищурилась, задумалась на миг. Я не смог обнаружить в ней что-либо магического. Она больше походила на врача или на учительницу.

Алена взяла с полки в буфете какой-то предмет, то ли камень, то ли кусок мыла: он был круглым, твердым, и от него приятно пахло. Она попросила меня расстегнуть рубашку и затем принялась этим камнем водить мне по груди и шее и шептать слова. Кажется, это была молитва, а может заговор. Мне же было щекотно и стыдно. Происходящее виделось мне достаточно глупым.

- Сиди смирно, - бабка прервала свое шептание, не переставая водить камнем. Я замер. Прошептав еще с десяток слов, она положила свой "инструмент" на стол. Мама и врач вопросительно смотрели на нее, в их глазах была тревога и надежда. "Они были бы хорошей парой", – почему-то подумал я.

Алена поднялась с табурета, подошла к столу и стала раскладывать свои бутылочки.

- Запущено, - сказала она.

Мама охнула.

- Но это излечимо. Решай, мать. Предлагаю выбор: оставишь сына здесь на пару месяцев, постараюсь спасти.

- Спасти? – растерянно переспросил врач.

- С ним все нормально, здоровый парень, но, если не выгнать из него гадость эту, так и останется с ней на всю жизнь. Будет только маяться…

"Нет!" – закричал я про себя. Я абсолютно не желал оставаться в этой дыре с ненормальной ненастоящей колдуньей. Я забыл о своем недуге и страстно желал, чтобы мама не решилась оставить меня здесь…

***

Так я поселился у бабки Алены. Сначала я очень боялся ее, но потом мы неожиданно сдружились, и я необыкновенно зауважал старую женщину. Перспектива провести летние каникулы в деревне стала мне даже нравиться. Алексей Антонович убедил мою мать, что с физиологической точки зрения я здоров, и что свежий воздух и отдых на природе мне пойдут на пользу. Я, пожалуй, немного времени отдыхал у Алены, если под отдыхом подразумевать валяние дурака на берегу реки или послеполуденный сон под сенью берез за деревней. Алена ни за что не захотела брать мамины гроши за мое содержание, отговорив ее тем, что я сам отработаю свое жилье. И оказалась права. Большая часть работы по дому и на дворе была возложена на меня. Я подметал, чинил забор и красил сарай, ходил за водой и за продуктами (а это был неблизкий путь), кормил кур, колол дрова и так далее. Не об этом ли мечтает среднестатистический городской романтик? Иной раз я был готов поменяться с ним. Но в итоге мне и это пришлось по душе. Я такой человек, что привыкаю ко всему и нахожу в новом приятные моменты. Например, в своей болезни…

Боль приходила каждый день. Первый раз незадолго до обеда в полдень, а второй – на закате, когда солнце касалось леса за околицей. В эти минуты я не верил в исцеление, я ненавидел мир вокруг себя, мне хотелось выть. Часто я представлял себе, лежа в постели, скорчившись от боли, что я бегу по полю, по траве. Бегу быстро, стараясь обогнать ветер, убежать от сжигающего меня огня. Я физически чувствовал эту гонку, я сжимал кулаки, скрипел зубами. Но воображение рисовало мне помимо моей воли препятствия вроде ям, канав, кустов, травы, путающейся в ногах. Мне казалось, что мне нужно добежать, и я избавлюсь от всех недугов. Но я не знал, где финиш моего забега. В этой фантазии не было ни начала, ни конца – только бескрайнее волнующееся поле.

Алена лишь однажды заинтересовалась моими приступами. Я валялся, тихо постанывая, на скамье под печью. Она подошла, положила руку на мою голову, и боль вдруг исчезла, словно случайный порыв ветра сдул ее, я лишь успел заметить остатки боли в висках. Потом Алена убрала руку, вздохнула "эх ты, душа безгрешная" и пошла во двор. Больше она так не делала. Я тоже не просил ее успокаивать боль, наверное, понимал, что это как-то неправильно. Сеансы продолжались раз в три дня: Алена брала свой камень и водила по моей груди и лицу, шепча нелепые заговоры.

***

У Алены был кот. Но не черный и с длинными клыками, как полагается быть коту у ведьмы-знахарки, а светло-серый с белыми лапами и брюшком. Звали его очень важно: Наполеоном. Но большинство называло его Поликом. С этим котом я воевал все время, проведенное у Алены. Он не принимал меня ни за хозяина, ни даже за гостя. Открытых боевых действий между нами не было, но мелкие пакости мы друг другу устраивали. Кот мог "случайно" попасться под ноги, и я пару раз сильно грохнулся, мог дико завопить в темных сенях, намереваясь напугать меня до смерти. Однажды он додумался спихнуть со шкафа мне на голову коробку с какими-то тряпками, но получил выговор от Алены, и с тех пор стал разборчивее в методах. Но у меня перед ним были очевидные привилегии. Во-первых, я спал на печи – обожаемом месте кота. Алена, кстати, спала в противоположном углу на большой кровати с периной. Наполеон мне явно завидовал, но ничего не мог поделать. Во-вторых, я обязан был его кормить, кот презирал меня, но не пропускал ни одной кормежки; я оказался человеком добрым, и даже в разгар наших с котом баталий исправно снабжал пищей лагерь противника. И, в-третьих, я был в дружеских отношениях с Федотом – большим ленивым псом неизвестной породы, которого Полик очень боялся. Впрочем, Федот ни разу при мне, даже ухом не повел в сторону кота. Если между ними и были недоразумения, то очень давно, и прекратились они, похоже, в пользу пса.

***

Посетители к Алене приезжали почти каждый день, а в конце недели даже выстраивались очереди. С богатых пациентов Алена брала плату, не стесняясь, называла сумму. А у клиентов победнее брать деньги или подарки упорно отказывалась. Я не считал это благородством, так же как и Алена, я полагал, что это единственное правильное решение.

Случаи пациентов были часто интересными. Люди приезжали с различными недугами, и не всегда болезни были физическими. Я помню, один парень долго стоял у забора, и, наконец, решился постучать в дверь. Когда я ему открыл, и он увидел меня, то чуть не убежал. Но Алена, вышедшая из сада, подбодрила его. Оказалось, парень мучился из-за любви к одной девушке, и просил помочь. Алена заявила, что она не ведьма, и никакими приворотами не занимается. Но на прощанье она посоветовала расстроенному парню собрать в четверг на закате три вида трав, сделать из них настойку и три капли подмешать возлюбленной в питье. Не знаю, насколько этот способ помог ему, но Алена шутить не любила. Я до сих пор не очень понимаю, почему она позволяла мне присутствовать при приеме пациентов. При этом я сидел в дальнем углу комнаты, и часто из-за ширмы меня не было видно. Таким образом, я не смущал людей своим присутствием, но слышал каждое слово. По просьбе Алены я приносил ей необходимые вещи или выполнял другие указания.

Иногда Алена, поглядев в окно на очередного пациента, говорила мне: останься. Она словно подбирала с неведомой мне целью случаи «достойные» моего внимания.

Помню мальчишку, моего ровесника, которого привезли родители на стареньком «запорожце». Он был худ и бледен, только смущенная улыбка на лице показывала, что он реагирует на окружающий мир сквозь боль, которую я увидел в его глазах. Алена долго колдовала над ним, а потом попросила его родителей привезти ребенка через год. Когда семья уехала, Алена сказала мне, что мальчик, скорее всего, не протянет и двух месяцев. Впрочем, я почти уверен, что видел этого мальчишку на одном мероприятии спустя много лет после этого. Не знаю, что и сказать. Могла ли Алена на самом деле предсказывать смерть или ее вероятность? Я спросил ее тогда, чем болен мальчик. Алена пробурчала, что дело не столько в болезни, сколько в людях, которые его окружают. Естественно, я не понял, что она имела в виду. И в том возрасте, после случая с мальчишкой я в страхе задумался о причинах своего пребывания у Алены. Не потому ли я здесь, что тоже обречен? Может быть, Алена хотела, чтобы я умер вдали от семьи, чтобы только она видела мою смерть и смогла ее предсказать с точностью до минуты?

Мои боли не прекращались, но и не усиливались. Я почувствовал, что судьба берет меня за горло. Любые немногословные обращения Алены ко мне я воспринимал как утешения. Во время очередного сеанса Алена спросила меня, не собрался ли я помирать. Я горько вздохнул, а потом разревелся, как девчонка. Пробормотал сквозь слезы, что у меня предчувствие какое-то нехорошее. Алена внимательно всмотрелась в меня, а потом сказала, что таких дураков, как я, она встречала на своем веку два раза. Правда, подробностей я не услышал – Алена отправила меня за продуктами в деревню за лесом.

***

Я шел из соседней деревни с сумкой, в которой лежали хлеб и молоко. Эти продукты Алене еженедельно совершенно бесплатно поставлял один мужичок. Наверное, Алена что-то у него вылечила. Или кого-то…

Погода была ясная, но ветреная. Огромные ослепительно белые облака неслись по небу. Казалось, когда смотришь вверх, что не облака мчатся по небосводу, а сосны убегают против ветра. Я обожал такую погоду. Даже боль в этот день была слабой. «Может, я излечиваюсь» - подумал я с надеждой. И вдохновленная лучами солнца, падающими на лес, моя надежда превратилась в твердую уверенность, что боли больше не будет. Разве в такую погоду не случается чудо? Ветер словно прощался со мною, с тем, который болен.

«Если я когда-нибудь умру, - сказал я себе, - то только именно в такой день». От переполняющих эмоций у меня закружилась голова, и я присел на обочине дороги, прислонился спиной к теплому сосновому стволу.

Боль маялась неподалеку, не решаясь подойти. Я тряхнул головой, отгоняя ее будто комара, и отросшие за время, проведенное в деревне, волосы упали мне на лоб. В этой относительной тишине рождались удивительные образы и мысли. Я вдруг подумал, что хотел бы быть гномом и жить под старым дубом, что на развилке. Каждый день в любую погоду я бы ходил к ручью за водой, а ночами, особенно зимними и темными, пил бы чай из лесных трав. Алена проходила бы мимо и оставляла бы мне кусочек масла на дубовом листе. И мечтал бы я стать человеком с неизвестной медицине болезнью. Но гномы не болеют, а могут быть исключительно прокляты. И я тоже проклят. Но кем и когда? Сколько раз я безрезультатно размышлял и вспоминал, как все это началось.

Представим, что посреди белого дня в человека вдруг ударяет молния и кажется, что существует два объяснения. Первое - это маловероятная случайность, необычное явление природы, помноженное на невезучесть бедолаги. А второе – высшие силы наказывают тебя за какой-то проступок или в назидание другим. И тогда ты становишься мучеником, и проклятье твое - богоугодное дело…

Я понял, что влез в какие-то безумные философские дебри, слишком сложные для 13-летнего мальчишки и расстроился. «Все у меня не так, как у людей,» - возмутился я. Поднялся и побрел в деревню, подгоняемый ветром.

Проходя мимо дуба на развилке, я с любопытством заглянул в дупло на уровне моих глаз. Там было темно и пахло опилками.

***

Прошлое Алены оказалось страшным и трудным. Большую часть рассказов о ее жизни я узнал не от нее самой, а от местных жителей. Родилась Алена в другой области в какой-то глухой деревеньке, название которой она и сама уже подзабыла. Деревенька эта была полностью сожжена фашистами, когда Алене исполнилось всего десять лет. Всю войну ее постоянно эвакуировали, перевозили с места на место, из приюта в приют. В сорок третьем она чуть не умерла от голода. Все эти воспоминания Алены были довольно смутные, но никто кроме нее не мог сказать, как судьба издевалась над девочкой. Также совершенно непонятно, что произошло с ней после войны. Рассказывают, что вернувшийся с фронта отец, звеня медалями, разыскал дочурку, но прокормить ее не смог, спился и сгорел пьяным в бане. Впрочем, четырнадцатилетняя Алена, давно уже не была ребенком (чего я не мог сказать о себе). Она перебралась в областной центр, где устроилась на работу и закончила то ли училище, то ли спецшколу. Скорее всего именно в те годы она обнаружила свое странное умение успокаивать чужую боль. Возможно, при попытке доказать это она претерпела много неприятных моментов, и ее попросили уйти с работы, пригрозив исключением из комсомола.

Один человек, с которым она тогда встречалась, однако, не отвернулся от нее. Они вместе бросили центр и приехали в теперешнюю деревню, где стали мужем и женой. Ее муж, фото которого висело в рамочке на стене, работал при колхозе по части просвещения и не верил ни в бога, ни в черта. И не верил он, что жена его ведьма, хотя гордился ее способностью снимать тяжелые симптомы русского похмелья. Слишком гордился.

В пятьдесят втором в колхозе кипели нешуточные страсти – старожилы деревни пытались мне объяснять, как и что было, но в силу своего возраста и образования я ничегошеньки не понял. Во всяком случае, мне стало известно одно: однажды муж Алены не вернулся из города с совещания. Алена смогла разыскать его уже перед самой отправкой куда-то в Сибирь. Кто-то из местных, рассказывая это, предположил, что эта самая Сибирь начиналась и заканчивалась у каменной стены во дворе районного изолятора.

Позже мне припомнилось чье-то замечание о том, что среди обвинений был и факт распространения мистического учения среди работников колхоза. Не буду утверждать, что так оно и было. Но мужа Алены больше никто никогда не видел. А ее саму и имущество не тронули. Возможно потому, что на руках у нее остался маленький сын, который появился за пару лет до ареста отца.

И здесь Алену преследовал странный злой рок. Ребенок родился со страшным увечьем: у него почти отсутствовала грудная клетка, какая-то необычная деформация ребер. Алена ничем не могла помочь собственному сыну, к тому же я неоднократно слышал непонятное поверье среди знахарей: «своя кровь не лечится». А еще я слышал, что этот случай вызвал злорадные усмешки в деревне, мол, доигралась ведьма-безбожница.

Врачи, тем не менее, помогли ребенку выжить при помощи уникальной операции. Но большую часть детства тот провел в районной больнице. В тот год, когда муж отправился за судьбой, Алена, правильно истолковав косые взгляды и намеки, ушла из колхоза и устроилась работать младшей медсестрой в той самой больнице, где лежал сын. Каждый день она преодолевала пять километров пешком до автобусной станции, а потом еще двадцать километров ехала на автобусе до Озерецка. В больнице она приобрела замечательный медицинский опыт, так как свои странные способности не забросила. Сначала весть о медсестре, успокаивающей боль и излечивающей мелкие болезни, распространилась среди пациентов больницы, а потом разошлась по району. К Алене начали приезжать люди из окрестных городов и селений. Приезжали домой поздно вечером или прямо на работу в больницу.

С начальством Алене повезло. Заведующий отделением оказался любопытным до таланта медсестры и научными терминами тщетно пытался описать феномен.

А вот что произошло, когда сына Алены выписали из больницы, я выяснить не смог. Сама Алена молчала, и спрашивать ее я не решался. Старожилы в этом месте своих воспоминаний начинали нести какую-то чепуху, ссылаться на других, и в итоге за их длинной путанной речью оказывалось полное отсутствие фактов об этом периоде биографии Алены…

***

С местными ребятами отношения у меня поначалу не сложились. Я был мало того, что городской, так еще и жил у ведьмы. Это среди деревенской ребятни считалось неприличным. Правда, об этом я узнал от Васьки Крапивы. Он был тут аутсайдером, но знал все последние слухи. Думаю, он сам и ушел в свое изгнание, чтобы эффектно выглядеть. Ему было лет пятнадцать, и дети Ваську избегали за чрезмерную занудность, но охотно пользовались его осведомленностью, выменивая нужную информацию на услышанные слухи. Васька много читал фантастики, и говорят, что в областном центре он посещал исключительно книжные магазины.

Естественно он не мог пройти мимо такого персонажа, как я. В ведьмовство Алены он свято верил и полагал, что и я частично владею ее мастерством. Однако вскоре он понял, что во мне ничего интересного нет, что я, похоже, самый обычный мальчуган. И общался он со мной охотно. Во-первых, поддерживал имидж: вот, мол, Васька Крапива знается с учеником ведьмы. А во-вторых, я его не чурался и не испытывал по отношению к нему никаких эмоций. Он ничего не знал про меня, и не мог ничем зацепить. Я был чужой.

***

Однажды у дома остановился дорогой автомобиль. Ей-богу, я о такой марке даже и не слыхал. Из него вылезли молодой человек лет тридцати и, видимо, его жена. Вид у обоих был высокомерный, однако мужчина заметно робел. Я вышел им навстречу, решив, что приехали клиенты. Обычно таких пациентов, живущих в роскоши, Алена не жаловала и если и лечила, то с издевками и намеками на неправедную жизнь.

Женщина не обратила на меня внимания, а мужчина испуганно спросил, кто я такой. Я представился.

- А… где Елена Михайловна? – спросил он с непонятной тревогой в голосе.

- В доме, - ответил я, - пожалуйста, проходите.

Мужчина помедлил у дверей, рассеянно разглядывая сад. Затем переступил порог. Его жена, наморщив нос, прошла за ним. Пожав плечами, я проследовал в комнаты. Алена сидела и смотрела в окно – она видела, как приехали эти двое, но сейчас почему-то не смотрела на них.

Мужчина немного потоптался в дверях, а потом сказал:

- Мама, здравствуй…

Алена медленно повернулась. Ни радости, ни печали не отразилось на ее лице – обычно с таким выражением она принимала пациентов.

- Вот, - он виновато вздохнул, - Я долго не приезжал… Дела, занят, суета, сама знаешь… - сын вдруг спохватился: - Это жена моя: Марианна… Мария… Маша. Мы женаты… три года…

Он замолчал. Словно споткнулся. С отчаяньем посмотрел на меня, как будто я здесь решал семейные проблемы.

- Рада видеть тебя, Андрюша, - на губах Алены мелькнула то ли улыбка, то ли усмешка, - здравствуй, Мария.

Она предложила чаю. Сын с радостью согласился, ободренный гостеприимством. Он попытался помочь, уронил стул и наступил коту на хвост.

- Извини, Полик, - сказал он коту, и я заподозрил, что тому гораздо больше лет, чем я предполагал.

Заваривая чай, я вдруг ощутил странное чувство: мне показалось, что в дом залетела грозовая туча, и ее распирало, она была готова вот-вот взорваться молниями и тяжелым градом. Неведомая сила и ярость копились в углах, клубились черным туманом прямо над головой Андрея. Я понял, что гости не подозревают и не ощущают присутствия силы. Марианна смотрела в окно и сдерживала зевоту. Андрей пытался сообразить, о чем поговорить – он перескакивал с темы на тему и нелепо махал руками.

Алена сидела с застывшим лицом, сложив руки на коленях, и еле заметно кивала головой. Внезапно моя левая рука дрогнула. Чашка выпала из моих рук, упала на пол, разлетевшись на четыре крупных осколка. И я увидел, как туча обратила внимание на меня, потянулась ко мне, коснулась волос. Моя голова зазвенела, и сильнейший приступ скрутил меня, свалив с ног. Последнее, что я увидел, это задумчивый взгляд кота, сидящего на печке.

***

Тогда ли в обмороке я увидел этот сон или в другой раз – я сейчас не вспомню. Но сон запомнился на всю жизнь. Я проваливаюсь в другой мир, в странный старинный город c трехэтажными домиками и улочками с керосиновыми фонарями. Неожиданно исчезают все краски, остаются только черный и белый цвета без каких-либо оттенков. Все вокруг словно небрежно нарисовано карандашом и наспех заштриховано. Но рисунок движется и меняется, как в авангардных анимационных фильмах. Поэтому стены домов, деревья, земля и небо дрожат и кажутся нереальными. Я вижу луну – она тоже дрожит, по краю диска бегают разряды неаккуратной штриховки художника. Значит, дело происходит ночью.

Очень тревожно. Я слышу гул. Ровный низкий гул, только усиливающий тревогу, чем-то похожий на гудение ламп дневного света, только более низкий и напряженный.

«Это скоро кончится,» - сообщает мне невидимый прохожий. Он где-то за спиной. И я слышу звук шагов – приближается толпа, вернее строй. Ровным неспешным шагом. Невидимый прохожий объясняет мне, что жители этого города, чтобы не сойти с ума, строятся и маршируют по улицам. Мне тревожно и страшно.

Я бросаюсь к крылечку аккуратного подъезда с лесенкой и резными перилами. Но крылечко словно втягивается внутрь дома под ритм колебаний штриховки рисунка, и передо мной оказывается стена с черным дрожащим глазом окна. А крылечко появляется левее. Я снова бегу к нему и снова промахиваюсь, натыкаюсь на стену. А марш все ближе и ближе, и гул все труднее не замечать… Потом я проснулся.

***

Когда Андрей с женой уехали, Алена навестила меня, валяющегося на печи, оглушенного и обессиленного. Впервые я увидел ее растерянной, и мне почудилось, что эта мудрая женщина не знала, как поступить.

- Он позвал меня в Германию, - сказала она зачем-то, - рассказал про большой дом у озера с утками.

Я не мог ни пошевелить рукой, ни даже кивнуть. Тело ныло и стонало.

- Поехали, говорит, мать, старость должна быть достойной. Хватит, говорит, людей от грехов отваживать, грехов много, говорит, а ты одна. А свой ты давно выстрадала…

Алена задумчиво поглядела на меня и повторила: - … давно выстрадала.

Она словно ждала от меня ответа. Ответа тринадцатилетнего пацана, который в жизни своей знал только беспричинную боль. Впрочем, а что знала она? Такую же беспричинную бессмысленную боль, на вопрос о которой есть только один ответ – «терпи».

В тот момент я понял, что значит быть взрослым. Я смог понять чужую боль. Всего на мгновение, на секунду – потом это понимание снова скрылось за детской непосредственностью. Но осталось смутное знание о том, что Алене очень больно, может быть больнее, чем мне.

***

Если уж говорить о пациентах Алёны, то нужно отметить, что некоторые случаи были бы достойны упоминания на международных медицинских конференциях. Все это как будто проносилось сквозь меня, я не удивлялся необычности лечения или внезапного исцеления. И в силу какой-то детской уверенности не относил себя к пациентам Алены. Был я, и были они.

Вспоминаю забавного деда, который неоднократно приезжал к Алене и, каждый раз встречая меня, говорил «так-так… молодежь, значит» и больно щипал за плечо. Алена говорила, что у него черт сидит в печенках.

Однажды приходил священник. В мирской одежде, украдкой, оглядываясь и шепча про себя что-то, он прокрался через двор. Увидев меня, перекрестился. Я-то не знал, что он поп, и в замешательстве провел его к хозяйке. Алена тогда была в замечательном расположении духа. Глянула на посетителя и сказала сонному коту на лавке что-то вроде: «бывает, думаешь, что свои грехи тяжелее, а потом смотришь у кого-то тонна за плечами». От чего она лечила священника, я так и не узнал, но в памяти засела уверенность, что недуг его был связан с женщинами.

Как-то к Алене заглянул ее знакомый врач. Профессор из областной больницы. Он принес бутылку коньяка. Меня прогнали в огород собирать смородину, а сами звенели рюмками и кого-то долго вспоминали. Потом врач потребовал меня на осмотр. Долго слушал мое дыхание и расспрашивал в подробностях о моих симптомах. Алена молча сидела в углу и улыбалась.

- Ну, что я могу сказать, - вздохнул профессор, поправив сползающие с носа очки, - весьма вероятно аномальное расположение сердца. Надо бы обследование провести. Давай-ка, мы его осенью пристроим в отделение к Корнееву.

- Я умру? - спросил я.

- Полноте, молодой человек, - рассмеялся доктор, дыхнув на меня парами коньяка, - более того, это у вас, скорее всего, пройдет через годик другой, как только организм начнет взрослеть.

Я оглянулся на Алену. Появилось ощущение, что она все это давно знала. Профессор неправильно истолковал мой взгляд.

- Елена Михайловна превосходный специалист по психосоматике, но тут дело явно в деформации внутреннего органа. Корнеев про вас диссертацию напишет, вы приходите в сентябре лично ко мне. Капельницу пропишем, витаминчики…

***

Когда заколосилась рожь, я уходил в поле. Там я чувствовал себя словно на другой планете. Меня окружали высокие колосья, с мой рост. А выше было только небо. Оно казалось очень низким с бегущими по нему облаками. Я всегда мог дотронуться до них, но не решался – вдруг захватят и унесут обратно в странную суету этого большого мира. Что-то тянуло меня к этому одиночеству и звенящей тишине. И я думал, что боль остается на границе поля. Возвращаясь обратно в деревню, я словно надевал боль на себя, словно поднимал свой крест и тащил дальше, как любила поговаривать Алена о пациентах.

Однажды на краю поля меня подловил Васька Крапива.

- Шаманишь? – спросил он.

Я промолчал.

- Дочки фермера говорят, что это ты грозу наколдовал. Глупо, правда?

Я пожал плечами и направился в деревню. Крапива пошел следом. Что-то ему от меня было нужно. Он тяжело дышал и пыхтел, и я словно спиной видел, как он краснеет.

- Петька! – вдруг крикнул он.

Я остановился, обернулся с вопросительным взглядом.

- Петька, - голос Васьки сорвался, - что нужно, чтобы стать учеником ведьмы?

Похоже, вопрос дался ему очень тяжело. Надо думать, что все мировоззрение Крапивы выдерживало тяжелое испытание. Мне стало смешно и немного жалко.

- Нужно очень сильно страдать! – сказал я и почувствовал себя бесконечно мудрым. Таким, что стало тошно – я быстро зашагал в сторону дома Алены, понимая, что тем самым еще больше убеждаю Ваську в моем величии.

На следующий день в меня кинули камень. Откуда-то из кустов. Потом раздался оглушительный треск – кто-то поспешно ретировался из засады. Камень попал мне в плечо. Не очень больно, даже синяка не будет. Я задумчиво посмотрел вслед "охотнику на ведьм".

Позже, когда я пропалывал грядки на огороде Алены, меня позвал Васька Крапива. Оглядываясь и неправдоподобно нервничая, он рассказал мне, что местные дети во главе с сестрами Сошкиными объявили меня колдуном и чернокнижником. Причем я вообще не навязывался к местным и даже избегал их.

Вечером я решил рассказать о неприятностях Алене. Та почему-то восприняла мою жалобу серьезнее, чем я ожидал. Обещала поговорить с фермером. Я запротестовал, сказал, что потерплю такое отношение к себе и вообще разберусь сам. На что Алена назвала меня дураком. Но к фермеру не пошла.

***

- Она не ведьма, - сказал я местной ребятне, - она врач.

- А почему она в больнице не работает? – сестры недоверчиво покосились на меня.

- Она на пенсии, - сам все объяснил Васька.

- Почему тогда ты такой бука? – спросила самая маленькая девочка из компании.

Я растерялся. А потом подмигнул ей и ответил:

- Да мы, городские, все такие.

Ребята одобрительно зашумели, а потом повели меня показывать камень-следовик за деревней, который исполняет желания.

***

В тот день с яблони на землю упало первое спелое яблоко. Я поднял его, помыл в ржавой бочке. Глядя на свое отражение, я отметил, что сильно загорел, похудел и выпрямился. В мышцах всего тела ощущалась сила и гибкость. Болезнь будто постарела во мне, съежилась, сморщилась. Я подумал, что ей осталось недолго. Рассмеялся и отнес яблоко Алене. Она разрезала его ножом на две части, и мы вместе съели по половинке, отметив вкус наступающей осени.

- Алена, - вдруг спросил я, - почему я вижу иногда странное облако? Оно черное, как туча, и появляется, когда приходят чужие люди.

Старушка внимательно осмотрела меня, оценивая мою понятливость.

- Это не облако, Петр. Ты видишь боль…

Я догадывался об этом уже давно, но признаться в таком было очень трудно.

- Вы тоже ее видите? – поинтересовался я.

- Каждый видит ее по-своему, - туманно ответила Алена, - но отгоняет ее всегда одинаково.

- Как это? – не понял я.

- Как в картах: старшая карта бьет младшую. А бывают и такие, у кого карты козырные…

Я ничего не понял из ее фразы.

- Но я ничего не отгоняю, - возразил я, - лишь только вижу что-то необычное.

- У тебя уже получалось, - улыбнулась Алена, - и очень хорошо получалось.

Озадаченный, я вышел в сад. На вишне у крыльца сидел кот и сверлил меня большими зелеными глазами.

***

Когда маленький цыганенок из соседней деревни напоролся на ограду во время обирания фермерских слив вместе со своей бандой из такой же мелкотни, то он вопил так, что наверняка слышно было за лесом. Мы с Васькой были неподалеку, поэтому прибежали первыми и глядели, как фермер беспомощно бегал вокруг висящего на заборе из металлических штырей мальчугана. Потом Ваську отправили к Алене – все-таки медицинский работник хоть и бывший.

А я подошел к ослепленному болью мальчишке. Он уже не орал, а что-то стонал по-цыгански, и на лице его я видел неприятный оскал. Как у полевого зверька, попавшего в лапы хищнику. А еще над его тощим тельцем над оградой висела черная туча. Которую никто кроме меня не видел. Приблизившись вплотную к раненому, я положил руку ему на лоб. Словно издалека я слышал крик фермера, который требовал, чтобы я не трогал и отошел. В непонятном трансе я приказал туче уйти, и она взмыла ввысь. Но чем дальше она улетала, тем сильнее слабел голос цыганенка. Я понял, что тот умирает. И попросил тучу вернуться обратно. Но не очень близко. Туча попыталась перебраться ко мне – как тогда в доме Алены, но я не разрешил ей.

Я стоял и удерживал тучу, пока не пришла Алена. Немногословно, по-деловому, она организовала спасение: отправила фермера заводить машину, а его работника – за ножовкой. Кусок штыря пришлось отпилить. Я незаметно отошел в сторонку, присел на обочине в высокой траве и просидел, наверное, с час, не очень понимая, где я и что происходит. Потом все уехали, включая Алену, и стало тихо.

Как-то быстро и внезапно стемнело. Надо мной распростерлось звездное небо. Холод августовской ночи успокаивал мои нервы – в голове постепенно прояснялось. Пахло травой, мокрой от росы, и спелыми яблоками.

«Человек, который все время видит боль, должен смертельно устать», - подумал я. Это не дар. Это проклятье, от которого нельзя отказаться, потому что не позволит совесть. Вдруг над травой пронесся ветерок, совсем легкий порыв, принесший еще больше запахов. А я почувствовал, как внутри меня зашевелилась старая подруга.

***

Последние дни моего пребывания у Алены ознаменовались тяжелейшей схваткой. Я валялся на печи и выл, словно умирающий пес. Рядом сидел кот и настороженно что-то рассматривал над моей головой.

Незадолго до приступа Алена вдруг сказала мне: «ну, держись, Петр». На мой вопросительный взгляд она лишь ответила: «Я больше не удерживаю ее». А потом меня что-то сбило с ног. Как назло, я не терял сознание, не проваливался в забытье. Я чувствовал боль каждой клеточкой тела. Неведомые силы разбирали меня и собирали вновь. И я не мог ни о чем думать, но сквозь красную пелену боли, пробивались догадки. Догадки обо всем – только я не успевал их сформулировать, понять и запомнить. Я лишь повторял странную фразу «вот так лечение», сжимая зубы и кусая язык.

Алена была рядом, вне поля моего зрения. Сначала я думал, что она что-то говорит, а потом понял, что она поет. Какую-то старинную песню. Навроде колыбельной. Эта песня почему-то раздувала костер боли внутри меня все яростнее.

Я очень хотел, чтобы Алена замолчала, заткнулась – я приподнялся на руках, повернул голову, чтобы увидеть старуху. И я увидел ее. Сидящую на лавке под печью с рукоделием в руках – она вязала то ли носок, то ли шарф, напевая под нос невразумительную песенку. А потом я увидел еще кое-что. Алену окутывала странная туча. Такая же, как я видел над головой мальчика. Это была всем тучам туча. Древняя и сильная. Настолько сильная, что увидеть ее было почти невозможно. И только через призму сильнейшей боли я различал ее.

- Что ты делаешь? - сквозь зубы прорычал я.

Алена посмотрела на меня странным взглядом и сказала:

- Боли больше не будет. Ты всегда сможешь остановить ее. И не только свою…

В ее глазах я увидел нечто безумное. Слово кинозлодей в последних сценах фильма, Алена преобразилась.

- Слушая меня Петр, - подскочила она ко мне, - ты молод и силен, ты полон сострадания и отваги. Теперь ты возьмешь дар на себя.

- Какой дар? – прошипел я.

- Ты знаешь, какой. Я давно искала такого. Или такую.

Я понял, о чем она говорит, и я хотел бы обдумать ее предложение, и обдумать не в течение двух минут, а несколько дней. Однако боль разрывала меня на части.

- Больше не могу. Устала, - проскрипела Алена. – Но его не выбросишь, нужно отдать. Тому, кто подходит.

- Ты меня не лечила? – спросил я. – Ты меня готовила?

Она молчала. На середину избы вышел кот, вид у него был свирепый: распушенный хвост, безумные глаза, выпущенные коготки. Я почувствовал, что он на моей стороне.

А Алена на моих глазах превращалась из волевой уверенной женщины в очень старого и усталого человека, у которого от одиночества и боли уже не осталось даже слез. Туча над ней словно прорвала последнюю оборону и вытягивала из старой женщины все, что осталось.

- Петр, - крикнула Алена, - ты справишься!

- Хорошо, - кивнул я и потянулся к туче.

И боль исчезла. Я почувствовал, что она пропала навсегда вместе с тучей над Аленой. Больше никаких приступов и судорог. Невидимая сила поселилась во мне. Но вместе с ней невероятной мощности тревога, которую я, тем не менее, удерживал своей волей. Тревога о том, что на замену моей старой боли пришла новая, гигантских размеров, которая за один момент причинит мне страданий больше, чем я вынес за всю свою тринадцатилетнюю жизнь.

- Прости, Петр, - прошептала Алена беззвучно. А я на сутки провалился в забытье.

***

Семь лет спустя я оказался в городке Озерецк по каким-то рабочим делам. И каково было мое удивление, когда в одном кафе, что у парка им. Льва Бессмертного ко мне подсел молодой человек чудаковатой наружности с бородкой и серьгой в ухе.

- Здравствуйте, Петр, - не очень уверенно сказал он. – Не помните меня?

Я пожал плечами, перебирая в памяти всевозможных знакомых.

- Василий Крапивин, - представился он.

Поняв, что мне это ничего не говорит, он поспешно добавил:

- Бабка Алена, деревня…

Я конечно же сразу вспомнил Ваську Крапиву и отметил про себя, что ничего даже отдаленно похожего на того лохматого парнишку в моем собеседнике нет.

На мой вопросительный взгляд Василий ответил:

- Я нынче вроде писателя, понимаете? Дело в том, что я собираю материал для книги «Тайны Тихого леса», знаете, всякие чудесные и загадочные истории из наших краев. И, думаю, стоит упомянуть в ней и про Алену.

- Чем же я могу помочь? – поинтересовался я.

- Вы, Петр, жили у нее целое лето. Я хочу знать ваше искреннее мнение.

- О чем?

- Была ли Алена… эээ… ведьмой в классическом понимании, если так можно выразиться?

Я закурил. Подумал немного.

- Расскажите, Василий, - сказал я и выпустил тонкую струйку дыма в сторону, - а что с ней случилось, когда я уехал.

Крапива поморщился, глядя с неприязнью на мою сигарету.

- Она покинула наши края. Той осенью. Собрала кое-какие пожитки и ушла. Дом бросила – он все еще стоит, но изрядно покосился и совсем обветшал; местная ребятня его стороной обходит, говорят, там привидения по ночам гуляют. Но я слышал, что какой-то ее знакомый доктор из областной больницы рассказывал, мол, за границу старушка подалась. Невероятно, да?

Я усмехнулся и сделал еще затяжку. Василий озадаченно смотрел на меня.

- Вы совсем ничего не скажете, Петр?

Я не мог рассказать ему о своих ощущениях, но я чувствовал себя довольно мерзко. Говорить про Алену совсем не хотелось.

- Да, она была ведьмой. Настоящей. Классической! – медленно и четко проговорил я.

- Расскажите, Петр, помогите мне с материалом.

- Тогда я не знал, что она ведьма, - сказал я. – Я догадался об этом позже.

- Как? Почему? – Василий был заинтригован.

Я встал, потушил сигарету в пепельнице:

- Мне пора. Извините, но я вряд ли могу сообщить еще. Удачи вам, Василий, я обязательно куплю вашу книгу, как только вы ее издадите.

Василий с открытым ртом остался сидеть за столиком, а я быстро пошел по аллее.

Эпилог

Два года я промучился с этим чудесным даром. Подросток, увидевший за два года, что мир состоит исключительно из боли и страдания, чуть не сошел с ума. И хоть болезни не терзали меня, я осунулся, похудел и впал в тяжелую депрессию. Я гнал черные тучи над людьми, но они были у каждого – одна страшнее другой. Я не мог помочь всем, да и тем, кому помогал, недолго испытывали облегчение. А еще я не мог помочь матери, у которой черная туча кружила вокруг сердца и не слушалась меня.

Однажды зимним предновогодним вечером я навещал в больнице мать. Заведующий отделением при виде меня покачал головой и пропустил в палаты. Я шел словно через черный лес – меня буквально окружал туман невыносимого страдания. Я знал, что если попытаюсь разогнать его в этом месте, то просто умру от истощения, а густой туман вернется в эти холодные комнаты, отделанные бледной плиткой. Я впал в какой-то транс и не понял, как миновал несколько отделений, пока не попал в детское. Здесь черные тучи были такие, что даже одну я бы не смог поколебать.

Меня качнуло, мои ноги подкосились, и я упал. Услышал чьи-то шаркающие шаги. На меня сочувственно смотрела маленькая девочка. Абсолютно лысая с живыми голубыми глазами, под которыми чернели пятна. В руках она держала нелепый рисунок.

- Ты после химии? – спросила она, - Мне тоже так плохо бывает.

Я поднялся, держась за стену. Попробовал улыбнуться. Туча около моего лица встревожено гудела, приготовившись биться насмерть. Я стыдливо отвел глаза, проиграв тысячный бой в этой безумной реальности. «Какая же ты сволочь, чертова старуха!» - подумал я в который раз.

- Что у тебя? – спросил я девочку, которая взяла меня за руку и повела к дивану в углу.

- Рисую, - улыбнулась она.

Мы уселись на диван, и она показала мне рисунок.

- Это гном, - сказала она, тыча худым пальчиком в карандашный хаос на листе, - он живет под деревом.

- И пьет чай из лесных трав? – спросил я машинально, сам не зная почему.

- Нет, он доктор, лечит всех детей от болезней.

Я очень внимательно посмотрел на нее, потом на ее тучу. Она клубилась и, наверное, пускала бы молнии, если бы была настоящей грозовой тучей.

- Как тебя зовут, детка? – спросил я.

- Алена, - ответил ребенок.

- Алена, - прошептал я обреченно.

Волнение перехватило мне горло, сердце застучало так, как никогда ранее.

- Алена, - быстро заговорил я, - скажи мне честно, ты хочешь стать этим гномом? Хочешь лечить детей и вообще всех людей от их болезней?

Девочка задумчиво пожевала губу и уточнила:

- А я поправлюсь?

- Не совсем, - ответил я, - тебе придется немножко болеть, потому что настоящий врач всегда немножко болен тем, чем болеет его пациент.

- Хорошо, - сказала Алена бесхитростно, - я согласна.

Моя совесть выла и кричала, когда я сваливал груз со своих плеч на хрупкие плечи шестилетнего ребенка. Я ненавидел себя и ненавижу по сей день.

Думаю, эта девочка справится, ее имя тому подтверждение. И хотя мое имя Петр, что значит «камень», но я оказался трусом, неспособным и пару лет пронести то, что другие несут весь век. А может все, кто несет это проклятье рано или поздно бросают ношу и бегут от нее сломя голову. Нет в загадочном даре ничего светлого, доброго или хорошего. Боль, помноженная на муку других.

***

Но одно я знаю точно. Когда однажды я или мои дети вдруг заболеем, я знаю, что нужно будет по народной молве отыскать человека по имени Алена, которая тащит на себе невыносимый дар. Главное, чтобы она не узнала меня, когда я приду к ней за помощью.

Осень Егора Одинцова

1.

Ему опять снился странный сон. Он был один в темном лесу. Абсолютная тьма не позволяла разглядеть что-либо даже на расстоянии вытянутой руки. Он пытался бежать, но натыкался на деревья и кусты, а ветки больно били его по лицу и хватали за волосы. - Кто я? - хотел крикнуть он, но воздух застывал в горле, лишь неведомый шепот со всех сторон отвечал ему: - Кто здесь? - Безразличные пустые голоса летали во тьме, а он метался, думая поймать хоть один, чтобы идти за ним. - Где я? - хрипел он. А лес прикидывался лабиринтом без выхода. Он хотел вспомнить, как попал сюда, но что-то мешало ему помнить. И эти голоса все так же уныло гудели: - Кто здесь… кто здесь… кто здесь…

Егор проснулся оттого, что за окном разбилась бутылка. Может быть, кто-то бросил ее из окна, или какой-нибудь полуночный алкоголик бродил по дворам, в поисках истины. Где-то тихо шелестела береза - ствол дерева можно было увидеть, если подойти вплотную к окну и посмотреть направо.

Егор попытался вспомнить сон. Но кроме неприятного волнения ничего в памяти не обнаружил. Он встал и прошел на кухню. Там хозяйничал лунный свет. Блестела посуда и даже тихонько звенела. За окном чернела стена соседнего дома, ни в одном окошке не горел свет.

Он выпил из чайника воды. Завтра первый день работы - пришла в голову мысль, - первый после отпуска. Завтра начинается осень. Бесконечные длинные дни бесконечной жизни. Но, наверное, лучше заполнять жизнь такими днями, чем не заполнять ничем. Завтра он наденет костюм и станет серьезным и ответственным человеком. Это затягивает как трясина, только бесшумно, без бульканья и чмоканья. Именно поэтому и не замечаешь, что сидишь на дне. А потом подумаешь: да живой ли ты?

Егор вернулся и лег. Не спалось. Электронные часы показывали четыре утра. Маленькая точка в углу экрана мигала, отсчитывая секунды, часы, года, тысячелетия.

В этом мире что-то всегда происходит, - подумал Егор, - а я об этом никогда не узнаю. И мысль о такой возможности показалась ему настолько нелепой, что он улыбнулся и зевнул. Он становился серьезным и ответственным человеком.

2.

Однако в мире действительно происходило что-то странное. На одной из неизвестных, но широких площадей Европы вдруг задрожала земля. От эпицентра этого явления пошли волны, и одинокий постовой не удержался на ногах и упал. Сначала он решил, что случилось землетрясение. Но вслед за подземными толчками по стенам окрестных домов прошла волна теплого воздуха, и стекла в этих домах шумно осыпались дождем. Затем в центре площади появился яркий источник света. От него отрывались желтые молнии и цеплялись за столбы фонарей и ветки постриженных кустов. Свет от источника медленно расползался по площади. В глубокой мраморной чаше маленького фонтанчика закипела вода. А спустя минут пять завыли сирены. Это жители городка забили тревогу. И только тогда постовой стряхнул с себя оцепенение, и что-то заорал в рацию на своем европейском языке.

К трем часам ночи по Гринвичу площадь уже была окружена силами местной полиции. Люди, пришедшие к площади, с ужасом наблюдали, как за считанные минуты участок площади, оказавшийся под сферой призрачного света, покрывается невиданной растительностью. Бледно-зеленые побеги странных растений, чем-то похожих на наш вьюнок, расползались по камням, оплетали фонтанчик и фонари.

Новостные агентства мира оперативно распространяли новости. Появились первые догадки. Кто-то уверял, что это теракт с применением биологического оружия. Иные предполагали проведение военных опытов или провал неконтролируемого эксперимента. Некоторое время искали знаменитого фокусника, но он оказался в Италии, где давал представления. Версия об инопланетянах, возможно, была близка к истине, так как к утру все серьезные люди мира назвали это происшествие Вторжением.

3.

Егор готовил ужин, когда позвонил Серега и напросился в гости. На свободное время вечера Егор планировал сыграть партию в шахматы с компьютером, но все-таки не смог устоять напору приятеля. Тому не терпелось встретиться, хоть и жил он на другом конце города. За окном капало и дрожало - осень бродила по улицам, смахивала с деревьев листья.

Он стал готовить на двоих: Серега никогда не отказывался от предложения покушать. Тихо шумело радио. Потом был выпуск новостей. Иномиряне завербовали еще трех человек. Какие-то экстремисты пытались поджечь пункт собеседований. Из необычных цветов удалось создать ценное лекарство, но цветы никак не получалось вырастить в земных условиях. Умер известный писатель на 67 году жизни, так и не закончив свой роман.

Егор расстроился. Писатель ему нравился. Все книги давно стояли на полке, кроме последнего романа. Почему он умер? - ведь дело его жизни не было завершено. А говорят, что мы живем, пока у нас есть цель. Якобы, человек, имеющий цель, бессмертен… Похоже, это лишь слова. Жизни или Судьбе совершенно наплевать на твою цель или идею. Все что ты делаешь, пресекается случаем. Дурацкой случайностью вроде смерти. Поэтому… поэтому стоит радоваться моменту, брать, хватать, отнимать от жизни все, что сможешь и успеешь. Но идея… Она не позволяет тебе отвлекаться. Однажды ты понимаешь, что цель твоя пуста и бессмысленна, и ты решаешь для себя: главное, конечно, идея! Ты цепляешься за нее, хватаешься и защищаешь от нападок, сдуваешь с нее пылинки…

Егор увидел, что картошка поджарилась. Спохватился, выключил газ. Задумался - и вот, пожалуйста - чуть без ужина не остался. Он еще раз мысленно помянул писателя и пошел в комнату немного прибраться.

Может ли Мироздание предложить лучший вариант твоего существования, чем нынешний? Отлично заданный вопрос. На него напрашивается два ответа с различными выводами... Егор собрался поразмышлять над этим, но явился Серега. Явился с пивом и сухарями.

- Давно тебя не видел, старик! - проорал он с порога. У Егора родилось предчувствие, что эта встреча закончится за полночь. Он был рад приятелю, но…

Егор поставил пиво в холодильник, спросил про погоду.

- Осень в поле рыскает… - спел Серега, появившись на кухне, затем спросил: - как дела, старик?

Егор пожал плечами, и Серега почтительно покосился на него. Люди вроде Сереги, неусидчивые экстраверты, всегда путали тоску с мудростью. Однажды один знакомый меланхолик сказал Егору, что его тоска в некоторых ситуациях надумана. После этих слов Егор пытался работать над собой, желая изменить себя, но потом все это успокоилось, затихло. Тоска и есть тоска - кто принимает ее за иное, тот… не знает, что такое Тоска и, соответственно, что такое Мудрость.

Вот Серега. Славный малый. Умный, в меру начитанный. Но идет к Егору поговорить о жизни. Как что-нибудь встряхнет его, какое-нибудь событие всколыхнет в нем мыслишки, так и мчится исповедоваться. Ищет ответы. А что Егор знает о жизни? Что он может сказать, когда из окна его квартирки видны стена дома напротив и кусочек неба? Да не знает Егор смысла жизни. Просто лицо у Егора такое. А они бегут к нему с откровениями. И Егор слушает, утешает, находит решение, успокаивает. Смотрите на меня, - говорит он, - видите, мне еще хуже. Да, - соглашаются истцы,- вид у тебя измученный… А потом он сидит один, смотрит, как в окнах дома напротив зажигается свет и думает, кто бы ему открыл проклятый смысл, да кому бы открыть душу? Богу? Понятно, тот замечательный собеседник, только с сомнительным существованием. Его нельзя представить иначе, чем "он есть, когда не требуется".

Они пили пиво и заедали пережаренной картошкой с сосисками. Медленно хмелели. Серега рассказывал о своих малоизвестных Егору приятелях. Спрашивал, что бы такое почитать. Затем они сгоняли еще за пивом. Осень на улице встретила их водной пылью и простуженным ветром. До ларька и обратно бегом через лужи.

- Ну и погодка! - ворчал Серега. - Я у тебя останусь ночевать.

Он пока еще шутил, но Егор понимал, что этим и закончится. Осень напугала своим одиночеством. Нужна была компания, чтобы забыть о том, что прячется за дверями.

4.

Егор понял, что ему хватит. Пива еще хватало. Он стал пить медленно, делать вид, что пьет наравне с Серегой. Тот все равно не замечал уловок: уж он ничего не пропускал.

Точно останется у меня, - подумал Егор.

- Послушай, с-с-старик, - сказал Серега негромко, - вот, скажи, почему ты так мало общаешься с людьми?

Началось. Разбор полетов. Поиск истины.

- У меня на работе этого общения тонны, - ответил Егор.

- Ты не понял, старик, - Серега был в той стадии опьянения, когда очень приятно философствовать и полагать, что в раздвоении предметов видна самая истинная истина.

- Ты нелю… нелюдь! Знаешь, что про тебя говорят? Только не рассказывай потом, что это я проговорился. Ты зануда и чудак. Тобой детей пугают. Помнишь, ты как-то один поперся в глухой лес ночевать в палатке… ведь это же в их глазах непотребство и вызов этому… как его… зоне комфорта.

"В их глазах" - а мы с тобой, Серега, надо полагать, избранные особи?

- Люди тебя боятся. Лариска, - помнишь еще в институте? - про тебя сказала, что ты интересный парень, но болтать с тобой невозможно. Ты если что скажешь, то это цитата.

А они - люди простые, Кантов не читали.

Да, Они - все посредственность! Впрочем, я строг к Сереге, - подумал Егор, - он, конечно, не похож на прочих моих знакомых, иначе бы я не сидел с ним вот так. Он видит собственную роль в наших отношениях по-своему… Какой же я, черт побери, эгоист и циник!

- Старик, ты же стихи пишешь! Почему ты никому не показываешь, что написал? Нельзя так. Самовыражение - это когда что-то выражаешь. А ты, - Серега громко икнул, - ты не выражаешь, не доводишь до других информацию о себе!

Эти слова задели Егора. "Чего он ко мне пристал?" - подумал он. Ему пришлось защищать то, в чем он сильно сомневался.

- Я считаю продукт в процессе самовыражения второстепенным, - веско заявил он.

- Чего? - удивился Серега. - Ты хочешь сказать, что мог бы не читать свои произведения?

- Да! - слишком уверенно заявил Егор. Серега мог иногда затронуть серьезные, но неприятные темы. К счастью, он не понимал важность разговора, и можно было свести это к шутке.

- А почему ты записываешь стихотворения, если они в итоге тебе безразличны?

- Чтобы не сочинить их второй раз, - вот и шутка. Серега с уважением посмотрел на Егора. В его пьяных глазах читалась вера и восхищение.

Я для него что-то вроде кумира, идеала, которого ему не достичь, но в которого можно верить. Он будет идти позади меня и орать встречным: да я… да мы… за Егора!

И Егор понимал, что вера и поклонение вырастают из непонимания. Если бы Бог стал понятен (исповедим?), то он перестал бы быть Богом. Егору стало противно. Жалость к себе он запил пивом и почувствовал, что в глазах уже начинает троиться. Еще немного, и опьянение перейдет в новую, неприятную, стадию.

Серега лежал на полу и говорил. Егор попытался слушать. Оказалось, что Серега размышляет о поиске предназначения. Это были крайне путаные мысли.

- Я не могу себя найти, старик, - плакался он, - когда я утром просыпаюсь, мне стыдно, что еще один день впереди, который я бессмысленно проживу. И босс у меня - сволочь, думает лишь о деньгах…

Егор вышел из комнаты до туалета. Когда вернулся, Серега спал там же, на полу, со счастливой улыбкой на лице. "Одно маленькое счастье: исповедаться кружке пива".

5.

Спать ему не хотелось. Он включил на кухне чайник и в ожидании стал смотреть телевизор. По центральному телеканалу шел концерт бездарных звезд отечественного шоу-бизнеса. По другим каналам лился поток рекламы. Егор наткнулся на телемост, где обсуждались иномиряне. В нем принимали участие 10 стран мира, что делало передачу достаточно серьезной. Егор приготовил крепкий кофе и пил его медленно, стараясь не обжечься.

- …они отбирают по неизвестным нам критериям, - говорил журналист из России, - мы присутствовали на собеседовании, но так и не поняли принцип отбора. Более того в ходе тестирования никакие электронные устройства записи не работают.

Потом показали видеоролик о представительствах иномирян в городах России, в котором сообщили, что ежедневно в мире открывается до 20 пунктов тестирования. Автор репортажа сделал вывод: иномиряне либо ищут кого-то конкретного, либо хотят завербовать всех, кто им нужен, и никого не упустить.

Далее в записи паренек из Бразилии дал интервью, в котором рассказал, как он прошел собеседование. Обычно завербованные всегда отказывались от комментариев, но этому пареньку было 16 лет, и он похвастался перед журналистами своей "удачей". Он сообщил, что вопросы, которые ему задавал экзаменатор, он не понял. Первый вопрос был, как звали его собаку, которая умерла пять лет назад. Второй вопрос был, какие произведения Карлоса Кастанеды он читал. Третий вопрос состоял в выборе наиболее отвратительной геометрической формы из предложенных. Четвертый предлагал сочинить четверостишие про пингвинов. После этого экзаменатор сообщил Пабло, что тот прошел собеседование и теперь должен сделать выбор. Он, Пабло, оказывается, соответствует требованиям и нормам параллельного мира, находящегося где-то вне этой реальности. И Пабло не сможет полностью реализовать себя ни на Земле, ни в любом другом месте нашей Вселенной. В своем родном городе Пабло обречен стать торговцем сувениров, пишущим по ночам рассказы для детей, которые никогда не будут опубликованы. Поэтому ему предлагается уйти в новый для него мир, где для него приготовлена иная судьба, куда, между прочим, давно стремится душа Пабло. Ясное дело, Пабло согласился. После чего ему объявили, что его заберут, когда придет время.

В виртуальной студии после этого интервью началась чуть ли не паника. Все заявили, что при собеседовании используется элементарное внушение людям с неустойчивой психикой. Кто-то заметил, что среди завербованных попадались представители силовых структур: от полиции до военных, способных вынести психическую атаку. В итоге пришли к выводу о мощном гипнозе. Предложили запирать завербованных в лечебницах и с помощью известных методов лечить от навязанного безумия.

Телемост оборвался рекламой. Егор выключил телевизор и улегся на кровать. Сначала он смотрел в незанавешенное окно. В доме напротив свет мерцал лишь в двух окнах - кто-то еще не мог заснуть. А потом он сам уснул.

6.

Книга известного социолога, психолога, доктора гуманитарных наук Эндрю Шнейдера наделала много шуму. Ученый пытался выяснить, по каким критериям идет вербовка. Автор присутствовал на сотнях собеседований, из них двадцать оказались положительными. В итоге он выдвинул теорию о том, что, несмотря на отсутствие схожих психофизических характеристик у тестируемых, годными признаются чаще всего люди с сильно развитым внутренним миром, высоким уровнем духовного развития. "Это единственный признак, на который можно опереться, - замечает Шнейдер - Проблема в том, что практически невозможно оценить степень духовного развития человека - это будет очень субъективная оценка. Видимо, иномиряне умеют измерять этот показатель, как мы можем измерить артериальное давление или объем легких". Сам автор тоже пытался пройти собеседование, но потерпел "неудачу". Шнейдер заявляет, что пытаться искать ключ в вопросах собеседования - пустая трата времени и сил. По его мнению, это отвлекающий сознание маневр, и тестирование идет на более глубоком подсознательном уровне.

Во второй части книги ученый попытался все-таки определить уровни духовного развития человека, но ударился в эзотерику. За это его потом долго и зло высмеивали в научных кругах. "По-видимому, - пишет Эндрю Шнейдер, - внутренний мир качественно характеризуется силой или, лучше сказать, эффективностью восприятия внешней реальности. А количественно - продуктом внутренней деятельности мышления, которую никто не в состоянии измерить, даже сам тестируемый".

Страсти в мире накалялись. Толпы обиженных, получивших от ворот поворот, а также противников контакта, блокировали пункты, не пропуская желающих пройти собеседование. Когда иномиряне обратились за помощью к правительствам соответствующих государств, те оказались неспособными принять решение. Занять чью-либо позицию привело бы к страшным последствиям. Результатом явилось выступление некоего Даниила, назвавшего себя представителем иномирян и ответившего на некоторые вопросы землян, стараясь ответами прийти к компромиссу.

- Наши миры, - говорил Даниил, - встретились в пространстве и времени, подобно тому, как в космосе встречаются две луча. Всего мгновение, и они разлетаются дальше. Они больше никогда не встретятся, и никакие силы не смогут повернуть их обратно…

- Мы скоро уйдем. Пожалуйста, не делайте нам зла и не чините препятствия. Мы готовы поделиться с вами технологиями, это будет наша благодарность за ваше потраченное время…

- Мы не заставляем избранных идти с нами. Это их выбор. Ваши дети часто уходят от родителей, понимая, что новая жизнь богаче и интереснее. Разве кто-то вправе решать за них? Отпустите их, мы обещаем, что не причиним им вреда…

- Никто не навредит им, кроме вас же самих. В нашем мире свобода воли ценится превыше всего. У вас - нет… Каждый человек - это космос со своими законами, и мы уважаем его законы, и никогда не нарушим их без разрешения…

Некоторые прогрессивные страны, впечатленные речами Даниила, прекратили чинить препятствия пришельцам. Однако в странах, где большое значение уделялось религии, волнения наоборот усилились. Один сибирский старец объявил о приходе Антихриста и начал готовить "воинство божье". Это ему еще как удалось: под его начало начали стекаться толпы богомольцев, что в итоге стало серьезной проблемой для властей. В итоге, помимо пришельцев, старец объявил слугами дьявола собственно федералов, а президента назвал правой рукой сатаны. Неразбериха в стране нарастала, и кто-то назвал происходящее вторым смутным временем в истории государства.

7.

Шеф вызвал Егора в конце рабочего дня.

- Присаживайся, - сказал он, подписывая какие-то бумаги. Егор, волнуясь, сел в дорогое кожаное кресло напротив начальника.

Шеф отложил ручку, инкрустированную чем-то дорогим, и обратился к Егору:

- Есть клиент. Ищет партнеров среди коммерческих банков и завтра придет ко мне. Будешь присутствовать и давать разъяснения. Нам нужен этот клиент. Подготовь сегодня отчетные данные, отметь лучшие наши показатели и проведи анализ перспектив. Лена тебе поможет, она у нас готовила отчетность для головы. Возможно, придется остаться допоздна. Но чтобы завтра был безупречен.

Они обсудили дополнительные детали, Егор понял, что вечер потерян.

Наконец шеф отложил свою ручку и потянулся. Егор даже застеснялся: начальник тоже человек.

- Ты рыбалкой не увлекаешься? - спросил шеф Егора.

Тот отрицательно помотал головой, потом спохватился, сказал, что не любитель.

- А я бы хотел взять удочку и на острова свалить на пару дней. Посидеть в заливах. Рыбы там немеряно… эх, - шеф мечтательно вздохнул.

Зачем он показывает мне свои слабые места, этот опытный скряга и гроза подчиненных? Может, хочет поспособствовать карьере?

Шеф нагнулся, стал рыться в ящике стола. Потом неожиданно выпрямился и спросил:

- Ты, говорят, в лесу один не боишься ночевать. Это правда?

Егор опешил.

И чего они все прицепились к этому факту? И, главное, откуда узнали?

Он кивнул, сделав лицо скучающим.

- Экстремал! - вроде бы одобрил шеф. - Нервишки крепкие, видать. Может тебя на VIP-клиентов перебросить?

Точно о карьере будет говорить, решил Егор.

Но шеф стал почему-то рассказывать о том, как он в молодости ходил покорять Саяны. Длинная и не очень интересная история о бедствиях туристов, возомнивших себя профессиональными альпинистами. Егор чуть не задремал в кресле.

Потом шеф его отпустил, и он принялся за задание. В голове было пусто, хотелось есть и спать. На улице стемнело. Окно превратилось в черную прямоугольную дыру. Егор считал, рисовал диаграммы, сочинял фразы, которые будет говорить при обращении внимания клиента на тот или иной показатель. Возложенная ответственность, конечно, пугала, но было приятно, что начальство тебя выделило. Единственное, что посоветовал шеф, это убрать с лица отрешенное выражение. "Это не делает тебя серьезным!" - добавил он веско.

Лену Егор отправил домой. Она больше мешала, чем помогала. Егор был ей симпатичен, она хотела поболтать о всякой глупости. И когда Лена спросила про новый фильм, который показывали в кинотеатре, он аккуратно, не обижая, убедил ее, что она устала, и ей пора домой. Может быть, она поняла, что мешает Егору и, что, наверное, раздражает его. Однако она ушла, весело попрощавшись.

Глупа ли она? - подумал Егор. - Любой, кто мыслит не так как я, является ли дураком? Или это как раз заблуждение дураков. С Леной мне скучно. Мне скучно вообще со всеми. Кто-то может меня развлечь, но мне все равно скучно. Если я остаюсь один, мне гораздо интереснее. Вот даже сейчас, когда я пишу эти бесконечные бессмысленные цифры, они являются для меня чем-то иным, нежели абстрактным отражением реальности. Их бессмысленность очаровывает. Бессмысленность моего одиночества очаровывает. Самодостаточность? Нет. Иначе я бы не искал смысла жизни, не ощущал нехватку неизвестно чего.

Егор отбросил ручку. Выключил компьютер. Шел одиннадцатый час вечера. До дому еще добираться полчаса. Он собрал листы в папку, закрыл дверь, отдал ключ охране. Вышел в ночь.

8.

Пункт тестирования находился в здании Дома Культуры. Вокруг Егор увидел много людей. Они бродили по двору группами, переговаривались и разглядывали вновь прибывших со злой усмешкой. Некоторые были с плакатами с надписями вроде "УХОДИТЕ", "ОСТАВЬТЕ НАС". За всем этим напряженно наблюдал отряд ОМОНа. Лица спецназовцев были злые и усталые. Из дома выходили люди, и каждый раз по толпе проходил вздох "нет". Это означало, что человек не прошел собеседование. Таким образом, он становился своим. Никто, кроме ОМОНа не знал, что для людей с положительными результатами, если таковые будут, приготовлен специальный выход в противоположном конце здания. Егор этого тоже не знал и подошел поближе, надеясь увидеть кого-нибудь "избранного".

Воображение нарисовало ему картину: он проходит собеседование, и на выходе возмущенная толпа разрывает его.

Толпа ожидала чудес, несмотря на серый будничный вечер. На скамейку влез человек с мегафоном и призвал граждан "не проходить собеседование" - никто не знал, что ему вчера отказали.

Зачем нам избранные? - подумал Егор. Почему мы так не хотим отдать их лучшей жизни? Нет, пусть они живут здесь, подвергаясь унижению со стороны всякого хамья, тяготясь своей беспомощностью и непониманием перед этим миром. Нет, мы не дадим им свободу. Они нам нужны для того, чтобы видеть, как плохо им здесь и чувствовать удовлетворение от их мучений. Они должны страдать, так же как мы. Не пустим, прохода здесь нет. Мы никогда вас не послушаем, никогда не оценим, никогда не заметим. Но стоит вам попытаться сбежать, мы защитим вас от вас самих.

Кто-то заорал у Егора под ухом. "Идите вон!" Егор узнал Серегу. Тот успел побывать на собеседовании в первый день открытия пункта. "Я ухожу", - говорил он тогда и прощался со всеми. Чуть не продал свою квартиру, но неудача спасла его имущество. Чего не скажешь о голове. Что его там спрашивали, он не рассказывал. А со временем сам поверил в то, что ему удалось пройти тест, но он отказался идти к иномирянам из патриотичных соображений. "Земля наш дом!" - вопил он вместе с многонациональной толпой у пункта. Неведомые пришельцы объединили против себя все расы и культуры планеты. Каждый мог сказать: землянин - это звучит гордо!

- Здорово, старик! - закричал Серега и схватил его за руку. - Посмотри, они делят нас на избранных и отбросов!

И в самом деле. С этого момента между людьми пролегала глубокая пропасть. Одни были лучше, а другие хуже, и вторые никогда уже не могли стать первыми. Даже если пришельцы скоро уйдут, сможем ли мы жить по-прежнему, зная, что в нас чего-то не хватает? Можно жить без руки или ноги, можно жить без мозгов. Но без надежды жизнь сумрачна и бессмысленна. У нас отнимают надежду на будущее, что гораздо хуже лишения сиюминутных ожиданий.

А может, не думать об этом, а уйти в толпу, и стать таким же, как все? Во всяком случае, будет не скучно. Взять с Серегой транспарант в два метра длиной и бороться за правду, не задавая глупых вопросов. Только нужно чтобы меня приняли, чтобы я стал своим.

Егор усмехнулся мысли о возможности пройти собеседование.

Кто-то вышел из здания. Кто-то закричал: "его взяли, мужики!". Толпа, поддавшись провокации, сначала оцепенела, а затем взревела, полетел один камень, затем пустая бутылка...

9.

Мелкая ледяная крупа сыпала в окно, шуршала по стеклу и ложилась сугробиком на подоконник. Стоял конец ноября, промозглый и ветреный.

- Что ж, ладно, - сказала в трубку Лена, - я позвоню подруге, может, она пойдет со мной.

Гудки скрыли ее разочарование.

Егор зашел на кухню, не включая свет. Гудел холодильник, капала вода из крана. Пахло лавровым листом и свежим хлебом.

Он сел на табурет и обхватил голову руками. Усталость на работе, постоянная смена погоды сказывались на самочувствии. Телу хотелось лежать и не двигаться, а мозг требовал бежать вперед, прочь из этой серости и мнимого уюта.

Уйду в дворники, - подумал Егор. Встать на заре, расчистить снег или подмести тротуар.

Вдыхать полной грудью свежий воздух. А потом в голову пришли мысли, что год за годом ты подметаешь одну и ту же улицу, убираешь один и тот же двор, и никто не оценит то, что ты делаешь, и по-прежнему будет мусорить и гадить.

- Да чего ж я хочу! - воскликнул он.

В обед он встретил Серегу. Тот заставил его поклясться, что не выдаст жуткую тайну. Потому что теперь Серега - член партизанской группы, ведущей войну против вторжения.

- Террорист что ли? - переспросил Егор.

Серега обиделся, и Егору показалось, что обида приятеля будет длиться долго. До нового года точно. Потому что в день зимнего солнцестояния пришельцы уйдут. Их мир и наш разлетятся пузырями во времени и пространстве, и каждый продолжит свой собственный полет в этом безумном творении демиурга. В научных журналах уже печатались статьи по так называемой "сверхновой физике". Но их мало, кто понимал. Проще было отрицать или, еще лучше, проклинать то, что не понимаешь.

Егор почувствовал симпатию к иномирянам. И даже зависть.

Хорошо им, наверное, - таких как Серега, у них точно нет. Таких они, к собственному счастью, не берут.

Когда я стал человеконенавистником? - спросил он себя. И стал вспоминать.

Тихое детство в книгах и уроках. Интеллигентные мать с отцом. Первая сигарета, первый поцелуй. Выпускной и отравление алкоголем. Студенческие хлопоты. Журналист в убогой студенческой газете. Поиск работы. Ничего выдающегося. Стандартная линия жизни.

Слишком стандартная. Разве при этом становятся человеконенавистником? Значит, было что-то еще. Как раз выдающееся, значимое. Но вот не вспомнить, не понять. Сюда бы психоаналитика с диваном и тихим кабинетом. Поваляться, поболтать ни о чем. Методом свободных ассоциаций…

Ветер с силой бросил в окно горсть снежной крупы. Егор вздрогнул. В голову пришла мысль о том, как бы эстетично смотрелась его меланхолия в художественном исполнении. Не хватает только пафосных декораций. Мне бы доспехи и меч, а вместо кухни - ночной привал в зимнем лесу.

Интересно, - подумал он, - а может у этих иномирян по ту сторону находится средневековый мир в духе сказочных рассказов? Наверное, не только я думаю об этом, а еще тысячи, миллионы эскейпистов спят и видят свое доблестное будущее в неизведанных мирах, в сражениях с драконами и несправедливостью.

10.

За неделю до исхода мир замер. Словно все вдруг устали доказывать свою правоту. Улицы опустели, пункты тестирования стали безлюдны и охранялись скучающими милиционерами. Мир ждал чуда: исход сам по себе был интересен. Большинство вдруг поняло, что уход иномирян это навсегда. И стало как-то очень грустно. Как будто давний соперник в игре вдруг сказал: ты знаешь, мы уже выросли из этой игры, я ухожу. Еще бесились ультрапатриоты, еще проповедовал сибирский старец, но взоры землян устремлялись на телеэкраны, где готовился показ великого исхода. Шоу с музыкой и прощаниями. Даниил выступил с благодарностями и даже прослезился. Несомненно, прослезился и не один миллион телезрителей. Позже статистика предъявит любопытные данные о снижении уровня преступности на всей планете, а также заболеваемости, смертности и еще ряда показателей в эти дни. Каждый понимал, что все теперь меняется, и будущее пугало неизвестностью больше, чем обычно, так как по-старому жить уже не получится.

За день до исхода на планету напала странная апатия. Трудно поверить, что это было всеобщее настроение, потом говорили про воздействие неизвестных науке лучей, гипноз, отравление воды и так далее. Такие теории имели право существовать хотя бы потому, что люди порой вели себя совсем неожиданно. Например, сибирский старец пришел с повинной в отделение милиции и попросил пожизненно заключить его в одиночную камеру. Жители планеты уставились в экраны, где в прямом эфире показывали европейскую площадь - то место, откуда началось вторжение.

11.

Егор прошмыгнул мимо милиционера. Пункт тестирования находился в здании школы. Той, где Егор когда-то учился. Давно. В прошлом тысячелетии. Ориентируясь по указателям, он добрался до кабинета. "Странно, что я не помню этих коридоров, - удивился он, - словно я здесь никогда не был. Неужели память опять сыграла со мной злую шутку?". Перед кабинетом с табличкой "тестирование" он остановился. Немного потоптался. Помялся. Судьба решалась здесь, от новой жизни его отделяла дверь. Одна дверь впереди и двадцать шесть лет позади…

Заходите, - сказал чей-то голос. Егор подпрыгнул, оглянулся и, никого рядом не обнаружив, открыл дверь.

Внутри была пустая комната со столом и стулом. С потолка свисала голая лампочка и тускло светила, неспособная сотворить даже тень. В окне напротив было темно. Егор не сразу догадался, что там ночь, хотя часы показывали полдень. А когда понял и пригляделся, то увидел в заоконной темноте черный прямоугольник того самого дома, что видно из его окна. И даже услышал шум березовой листвы. "Чудеса!" - прошептал он, и ему стало очень страшно.

- Садитесь, - сказал Голос. Егор постеснялся вертеть головой в поисках источника голоса.

Пусть все будет по их правилам.

- Итак, Егор Одинцов, времени мало. Вы пришли сюда в здравом уме?

Егор подумал, что не уверен, но кивнул в ответ. Видимо, это заметили.

- Поверьте, Егор Одинцов, люди, приходящие сюда часто заблуждаются в причинах, побудивших их отправиться на тестирование. В вашем случае это не так, что нам нравится. Вы согласны?

- Я… не знаю… - прошептал Егор.

- Скажите, Егор Одинцов, если человек бежит от себя, будет ли он всегда бежать от других людей?

Егор задумался, сказал:

- Это вопрос, требующий размышления, нельзя ответить не подумав…

- Абсолютно согласен, - восторженно сообщил Голос, - но, если бы это спросили меня, я бы ответил утвердительно.

- Есть люди, которые бегут от себя, помогая другим решать проблемы, чтобы не разбираться в своих.

- О да, кажется, вы называете их альтруистами…

- Нет, вы не правы, - сказал Егор, - альтруисты это те, кто…

Голос перебил его:

- Егор Одинцов, вы часто перечите собственному мнению, которое весьма ясное и однозначное. Как вы думаете, это помогает вам убежать от себя?

- Я не хочу навязывать свое мнение другим, вряд ли кому-то понравится, что я думаю по тем или иным вопросам…

- Как интересно, - не понятно было, язвил ли Голос или его интонация выражала искреннее любопытство.

- А вот такой вопрос, Егор Одинцов, если позволите?

- Да, - прохрипел он.

- Если я вам скажу, что вся эта история с вторжением, тестированием, беспорядками и прочими событиями создана для отвода глаз, а нашей целью было заставить вас, Егор Одинцов, прийти к нам. Что вы на это скажете?

- Глупость какая-то…

- И из всех жителей вашей планеты нам нужны только вы.

Они наблюдали за его реакциями. Егор понимал это и буквально ощущал, что сотни или даже тысячи глаз направлены на него. Предательски замигала лампочка. Он не знал, что ответить. Честно не знал. Любой ответ был бы идиотским. Они явно издевались. Ну и пусть. Им это зачем-то надо. Не я первый, хоть и, может быть, последний.

- Ах, Егор Одинцов, - Голос мечтательно вздохнул, - ваш мир такой прекрасный, но вряд ли вы его заслужили. Мы изучали вас несколько месяцев и пришли к выводу, что человек - разрушитель. Он разрушает мир вокруг себя, но что еще нелепее, начинает он с самого себя и самим собою заканчивает. Хотите, я вам открою страшную тайну? Мы заберем с собой несколько тысяч потенциальных убийц, насильников и прочих людей, приносящих чрезмерное разрушение. Как вам такое откровение?

Егор подумал про Серегу. Про тех, кто устраивал террористические акты на пунктах тестирования - их же не взяли. Голос врал, но чего он добивался?

- Сомнительно, - сказал Егор.

Голос хмыкнул. Очень по-человечески хмыкнул. Как базарная торговка, которую уличают в наценке, мол, ишь какой умник выискался.

- И правда, в сообразительности вам не откажешь, Егор Одинцов, - подтвердил Голос, - но все ли вы учли, всеми ли фактами владеете? Впрочем, не важно. Вы нам нравитесь, Егор. Скажите, а вы в самом деле не боитесь оставаться один в ночном лесу?

Егор вздрогнул. Раздался треск радиопомех. Неужели они общаются со мной через обычный микрофон? И при чем здесь дурацкий лес? - подумал Егор. Они опять изучали его реакцию, читали мысли, препарировали чувства. А сердце бешено колотилось. Чудо было впереди. Бессмысленное и беспощадное чудо.

- Ждите решение! - вдруг заявил Голос, уже чужой, металлический, словно робот.

12.

Этот сон он видел довольно часто, но не придавал ему значения. Обычный страшный сон.

Темный лес или роща, ничего не видно на расстоянии вытянутой руки, приходится доверять ощущениям, когда натыкаешься на дерево или куст. И постоянное чувство, что кто-то рядом, очень близко, и кажется, что слышишь его дыхание.

- Кто здесь? - кричал он, и неведомые силы шепотом повторяли его слова. - Кто я? - спрашивал он, а в ответ шелестело сотнями голосов странное эхо.

Меня просто не понимают, - думал он, - "я блуждаю в этом проклятом лесу, и никому нет до меня дела". Виноват ли он, что заблудился? Но спросить об этом тоже некого. Вокруг тьма и бестолковая тишина.

Он привык к этому сну, как привыкают к увечью или хронической болезни. Вечная обреченность выражается тяжестью будней. И единственное спасение - считать себя особенным. Только это спасает в унылый промозглый день, когда все одинаковые под моросящим дождем реальности.

И однажды я уйду. Сожгу все документы, отключу электричество, оставлю открытой дверь. И уйду. Эта мысль ощутимо греет, и на душе становится радостно. И не говорите, что я себя обманываю. Я сбегу из этой тьмы, вырвусь из темного леса к свету. Вы еще не знаете. Мне дадут еще один шанс…