Сказки с Той Стороны

Сказка о лесной царевне

Переламывает весна хребет морозу, трещит солёный лёд на озерах, ласкается с холодным ветром пуховый краснотал, и солнце бродит над горизонтом все выше, выше.

Прилетают из лесу синицы-медуницы, празелень и мёд, раскачивают ветки под окнами, поют сладко, звонко, манят далеко, сказки птичьи сказывают.

Не слушай их, детка, не слушай.

Поют синицы про красну девицу, что спит долгим сном в высокой башне. Про лесную царевну поют они, глаза её рысьи, ресницы её – ржавое золото, коса её долгая – повилика.

Поют синицы про охотника, храброго и веселого молодца, как пошел он в чернолесье на юной луне, да и заплутал.

Долго бродил охотник. Мавки его звали венки плести – не поддался, старая кикимора из-под коряги гукала, пугала – не оробел, Слепая Собака долго его с косогора нюхала, да показываться не стала.

Наконец вышел охотник на круглую поляну.

Глядь – а на поляне девица красоты невиданной - ходит, цветы собирает и в косу вплетает, а коса у нее повиликой до земли вьется. Как увидел охотник глаза её рысьи, ресницы её – ржавое золото, так и влюбился без оглядки. А была это не простая девица, а дочь лесного царя.

Сел охотник на поваленное дерево, стал на дудочке играть и песни петь. Царевна и заслушалась. До ночи-полночи играл он ей, рассказывал, как живется в мире привольно и радостно, какие там луга зеленые, какие реки текучие, дороги длинные, города шумные. Полюбился царевне охотник.

Заболело сердце в груди у неё. Батюшка её, царь лесной, вишь, сговорил дочку за короля горного, что в пещерах за Синей Грядой правит. И свадьба на полнолуние была назначена.

Упала девица в ноги батюшке, молила не неволить её, не отдавать нелюбому, а отпустить мир посмотреть, погулять на воле, с добрым молодцем обручиться.

Разъярился лесной царь на дочь непокорную. Велел охотника волкам отдать на пропитание, а саму царевну запер в высокой башне, в самой глухой чаще – пока не образумится.

Долго горевала царевна, ломала руки белые, слезами личико обожгла. Так и не покорилась отцовской воле. А как выплакала очи золотые до донышка, так и сморил царевну глубокий сон.

- До сих пор она в башне той спит, - поют синицы-медуницы.

Спит царевна в бархатной постельке, листва её укрыла, пауки полог сплели, птицы молчат, чтоб сон не тревожить. Ждет царевна, когда придет кто-нибудь, чтоб её пробудить и забрать с собой. Коса её, повилика, во сне все растет и растет, вокруг башни трижды оплелась. Кто придет царевну освободить, кто по косе в башню взберется, поцелует уста сахарные – тому она женой будет, все клады лесные в приданое принесет.

Многие ту башню искали – и отважные, и сильные, и горячие. Да только все в лесу пропадали, ни следа от них, ни весточки, ни белой косточки на погост, ни железной пуговки на помин.

- Красная девица сидит в темнице, а коса на улице!.. - поют синицы-медуницы, сладко поют, звонко поют. Не слушай их, детка, не слушай. Я тебе расскажу, как на самом деле было.

***

Жил-был охотник, храбрый и весёлый, пошел он в чернолесье на юной луне, да и заплутал.

Долго ли, коротко ли бродил он, и вышел на круглую поляну. Глядь – а на поляне девица ходит и мышиные норки ищет.

Как увидел охотник глаза её рысьи, зубки её острые, косу её – ржавое золото – так и обомлел от ужаса. Бежать бросился без оглядки, да только нагнала его девица в три прыжка и коготки свои золотые в сердце его запустила, и кровь лизала радостно.

Была это не простая девица, а дочь лесного царя, и батюшка её, вишь, за горного короля сговорил, что правит в пещерах за Синей Грядой. Охотник главным блюдом на свадебном пиру был.

***

- Так нет никакой башни, бабушка?

Нет никакой башни, детка. Нешто царь лесной свою дочь любимую, кровинушку ненаглядную, в башне запирать будет? Эту сказку синицы-медуницы по миру разносят, чтобы дураков в лес тянуло, башню ту искать. Очень уж любит лесная нежить человечинкой полакомиться.

А царевна до сих пор здравствует. Душа в душу живут с королём горным, правят из глубоких пещер земляными карликами и змеями подкаменными.

Не слушай синицу, детка, не слушай. Закрывай глазки. Не ходи в лес, не ищи чудес, не желай странного, проживи, как все – тихо, ровно, гладко… спи, маленький, спи.

Сказка о прекрасной Ютте

Где прекрасная Ютта? Кто-нибудь видел прекрасную Ютту?

Все готово к свадьбе. Церковь убрана еловыми ветвями, пол усыпан можжевельником. Колокол никак не проснется в рассветном тумане, три снежинки упали на бронзовый бок и сидят. У священника на языке сладко от кагора и запаха воска, под сутаной мокро от пота, под языком зудит невысказанный вопрос.

У белой кобылы грива в косах, тряпичных цветах и лентах, у вороного жеребца золотая уздечка и шелковая попона. Оба прядают ушами и тревожно переговариваются в конюшне.

На вертелах жарится десяток кабанов, полсотни ягнят и без счета перепелок. Поваренок четыре тарелки разбил, а его не высекли – не до того пока.

Мечется из комнаты в комнату мать невесты, роняет шпильки, хлещет служанок по щекам, да без толку – спали, не слышали, как отворилась дверь, как бархатные туфельки шелестели по ступеням. Все, что осталось от беглянки – узорная фата на полу светлицы. Чертополох и вереск, яблоневый цвет, фиалки и бересклет на кружеве. А Ютты нигде нет.

Жених, славный барон Конрад, собирает своих молодцов, первый снег на круглом дворе вытоптан сапогами и копытами, факелы горят, псы рвутся с цепей, пена из пасти плавит ледок, зеленые камни в стенах почесываются: столько голосов, столько грохота!.. Рога, рога трубят!..

Где ты, Ютта? Вернись добром.

***

В самой глубине чащи, в двух шагах от кривого бука, под кустом орешника лежит прекрасная Ютта.

Темные косы её расчесывал ледяной дождь до рассвета. Белые руки её окунулись в мох. Золотое шитье на тяжелом платье ободрали жадные колючки. Трепещут, светятся нити на ветках, кажут её путь.

Одна бархатная туфелька при ней, другой лисята заигрались. Кольцо рубиновое, женихом подаренное, Ютта еще у болота выбросила, а старая сорока подобрала – самое красивое теперь гнездо у сороки.

Один глаз у Ютты закрыт, другой в небо смотрит и неба не видит. Снежинки на бледных губах не тают.

***

Собралась встречать Ютту вся лесная нежить. Мертвая дева чернолесью обещана, душа Ютты им принадлежит.

- Иди к нам, прекрасная Ютта, - говорят ей полынные сестры, волчьи пастушки, чьи пальцы нежны, как дым, чьи взгляды воруют душу, а горький запах волос щемит сердце, - будешь с нами танцевать на полянах, венки из хмеля плести, ловить в травяные сети полную луну, чтоб стояла в зените до самого рассвета, купала нас. Мы научим тебя разговаривать со зверями, справедливо судить, какой путник домой вернется, а кто волкам в добычу. Ты сестрица нам, прекрасная Ютта.

- Иди к нам, прекрасная Ютта, - говорят ей девы кувшинок, прохладные, пестроглазые, чье тело – черная вода, а сквозь воду сияют белые кости, - Будешь с нами петь в зеленых заводях, чтобы юноши забывали невест своих и вдыхали воду в любовном томлении, будешь играть цветными раковинами и украшать косы речным жемчугом. Мы научим тебя насылать туман и приманивать дождь. Ты подруга нам, прекрасная Ютта.

- Иди к нам, прекрасная Ютта, - поют ей древесные бабочки, чьи крылышки трепещут, как осиновые листья, а в груди вместо сердца – темные дыры, и теплятся там синие свечи, - будешь с нами порхать над болотами, мелькать среди камышей, светить между черных стволов, манить в трясину сбившихся с пути. Ты полюбилась нам, прекрасная Ютта.

- Иди к нам, прекрасная Ютта, - шелестят над ней девы-медянки, гибкие и текучие, в чьих косах звенят старинные монеты из разбойничьих кладов, а густые ресницы прячут в тень узкие зрачки. – Будем скользить по мшаникам, греться на плоских камнях, искать птичьи яйца, а зимой будем переплетаться в глубоких норах, ласкать друг друга сквозь дрёму, делиться медленными снами. Больше никто не тронет тебя, дева. Отданы все долги, пережиты все страхи. Иди к нам, мы спрячем тебя ото всех. Ярче солнца душа твоя, прекрасная Ютта, она будет греть нас до весны.

Молчит Ютта, не отвечает, не разомкнет уст, не поднимет бескровной руки. Душа ее, видно, затаилась, прячется, никому не верит.

- Позови её, - просит лесная нежить у самой маленькой медянки, - Поищи её!

Скользнула змейка в приоткрытые губы, резво хвостик рыжий мелькнул, да и пропала. Долго ждали лесные жители, перешептывались. Синицы замолчали, деревья стволами скрипеть забыли, только последние листья звенели, облетая на снег.

Наконец вернулась змейка. Ничего не сказала, только головкой узкой покачала печально. Пусто в теле, не нашла она душу прекрасной Ютты.

***

Рога, рога трубят по лесу, как на большой охоте. Барон Конрад со своими молодцами ловит беглянку. Лошади хрипят, разбивают узорный ледок копытами, поджарые псы в подпалинах рассыпались среди кустов, страх льется в лощины, птицы плещутся над верхушками деревьев.

- Где ты, невеста? – кричит барон, и зычный голос эхом разносится. – Ты отцом своим мне обещана, ты матушкой своей мне отдана! Где ты, Ютта? Преисподней клянусь, что верну тебя до заката, за косы к алтарю притащу!

Прилетела на поляну оглохшая сорока, стрекочет, скачет по ветвям. Слушает лесная нежить дальние рога и крики.

- Это он сестрицыну душу спугнул, - говорят волчьи пастушки.

- Это он виноват, - говорят девы кувшинок.

- Он заплатит нам, - говорят древесные бабочки.

С озера туман поднялся средь светла дня, густой, белый. Пахнет гнилью, пахнет страхом, тянет рваные лапы, забивается в горло, леденит душу, морозит кости внутри живого тела. Смолкли крики, захлебнулись рога, потеряли друг друга всадники. Все сожрал туман – и звон доспехов, и ржание коней, и лай собак, и голоса. Время сожрал, белый день сожрал, верх и низ сожрал.

А потом запели за ледяным молоком – волки запели, торжествующе, голодно - бессчетная стая, охотничий клич, большая облава. Мечутся лошади, почуяв зверя, сбрасывают седоков, несутся, не разбирая дороги, сквозь треск веток, сквозь собственный ужас. А белую стену пробивают желтые и синие огни, попарно – волки сжимают кольцо.

Только барон Конрад удержался в седле. Звериный череп хрустнул под серебряной подковой, барон ударил дедовским мечом, не глядя – вой превратился в скулеж, конь встал на дыбы и вынес хозяина из круга. Мелькают стволы, обомшенный ветролом бросается коню под копыта, и на скаку мерещатся барону серые люди, что смотрят на него из чащи.

***

Долго скакал барон Конрад сквозь лес. И долго шел потом, когда конь сломал ногу в лисьей норе. Исхлестали его ветки, болотная хмарь в груди клокотала, над головой стояла луна, с места не двигалась – и серые дымные люди провожали барона глазами из-за каждого дерева.

Долго он шел. Орешник снял с него бархатный плащ, жадная старая сосна позарилась на серебряный шлем. Долго барон шел, сначала куда глаза глядят, а потом - на зов синих свечей.

И синие свечи сияли ему до последнего, грели душу, возвращали надежду, манили за собой, указывали верный путь. И барон шел, сжимая в руках меч, и громко звал свою невесту, и казалось ему, что она ждет там, впереди, в синем дрожащем свете, изможденная, испуганная, покорная.

И свечи вели его, трепетали нежными крыльями и пели, пели. Даже когда ледяная болотная грязь сомкнулась над ним, он еще продолжал слышать пение – там, над головой, там…

И затих лес.

***

А маленькая молчаливая медянка скользнула в жухлой траве под корень старого бука, где в теплой норе устраивались на зимний сон остальные змеи.

Там выпустила медянка из пасти тихую душу прекрасной Ютты, и сияла она змеям до самой весны.

Итак, кто будет чист от (в)сего...

Последний ангел был жалок и уродлив.

Говорили, что у них золотые глаза и ослепительные крылья. Говорили, что облик ангела не мужской и не женский, но равно притягательный для каждого смертного. Говорили, что их голос подобен шуму от многих вод или журчанию горного ручья.

У последнего ангела было скрюченное иссохшее тело, кожа цвета старого дерева и длинные конечности, не по-людски изламывающиеся под странными углами. Глаза – да, глаза - расплавленное золото, горячее и беспокойное.

Когда маг изложил свою просьбу, ангел скрипуче захохотал, широко раскрывая безгубый рот. У него было три ряда острых рыбьих зубов. Пламя костерка металось, и тень дрожала и множилась на закопченных стенах пещеры.

- Прямо-таки всю? Людскую магию? Постиг?..

- Все, что представляло для меня интерес, - осторожно ответил маг.

- Но ответов не нашел?

- Верный ответ – не обязательно единственный.

- Я не буду тебя учить, - сказал ангел. – Уходи.

- Почему?

- Потому что ты – человек, - прошипел ангел, отделился от стены и двинулся к магу пляшущими, шаткими рывками, словно безногий калека. Крылья волочились, оставляя след на неровных камнях пола. В них запутались сухие травинки, паутина и выеденные насекомые.

От него пахло пылью, мышами и сандаловым деревом.

Ангел пытливо заглянул магу в лицо, а потом вдруг вынул из жидких волос мертвого жука с поджатыми лапками и равнодушно бросил его в рот. Хитин бесплодно захрустел, ломаясь под щучьими зубами. Маг невольно отшатнулся.

Ангел старчески захихикал.

- Человек, - повторил он сквозь непрожеванное серое крылышко. – Вы не годитесь. Вам мешает.

- Что мешает? – маг горел, он готов был схватить пустокостую тварь за плечи и трясти. Ангел только жмурился в ответ.

- Да все мешает, - сказал он наконец, смахивая с губы присохшую жучиную лапку. – Брезгливость. Гордыня. Лень и алчность. Похоть, обжорство, гнев. Зависть. Вот это вот всё. Вам же говорили. В тебе нет места. Ты наполнен весь, весь, - он неопределенно вытянул длиннопалую конечность и помахал у мага над головой. – Нет места, некуда. Избавься и приходи. От всего. Тогда поговорим. Но не лги. Лгать – плохо. Вредно. Очень вредно.

Кажется, он улыбнулся. Во всяком случае, коричневая кожа, туго обтянувшая нелюдской череп, собралась в еле заметные складки по краям рта.

На выходе из пещеры маг споткнулся о берцовую кость с мелкими следами зубов.

***

В день, когда маг поднялся в тайную пещеру, он был еще молод - даже по людским меркам. В его распоряжении имелось много времени, однако и оно было не безгранично.

Маг отрекся от всего. Продал свой дом и лабораторию, бесценные книги и приборы. Отказался от службы при дворе, вызвав гнев государя. Раздал деньги нищим. И ушел странствовать, просто переставляя ноги - одну за другой. У него не было четкого плана. Не было ничего, кроме чашки для подаяния. Впрочем, и её он выбросил через пару лет.

Он ночевал, где придется. Поначалу – пока в его обращении и облике еще сохранялись остатки былого лоска – его пускали провести ночь под крышей: на постоялом дворе или в сарае для коз. Потом магу доводилось находить пристанище под случайным деревом или на обочине дороги, а то и зарываться в землю, подобно кроту, и ожидать рассвета, чувствуя, как по коже блуждают черви. В такие моменты он забывал, жив или мертв.

В первые годы он питался человеческой пищей: иногда удавалось заработать простым трудом, порой ему подавали корку хлеба из милосердия или чтобы замолить неведомые ему грехи. Но чем больше проходило времени, тем равнодушнее он становился. Ему стало безразлично, что есть, лишь бы это поддерживало искру жизни в изможденном теле: зеленые плоды, злаки, траву. Его покинуло отвращение – он не брезговал падалью или насекомыми.

С похотью было сложнее. Жаркие фантазии и грешные сны порой посещали его, мутили разум, разгоняли остывающую кровь. Впрочем, после того, как он оскопил себя, соблазны постепенно потухли.

Так с него опадало все человеческое, словно листья в октябре. Ушел гнев, сменившись беспечальным равнодушием. Ушли страхи, ушли желания. Отрешенная пустая безмятежность стала его сутью.

Но о цели, отправившей его в странствия, он помнил твердо. Все слова, некогда сказанные ангелом, перекатывались в его черепе, подобно гороху в детской погремушке.

И вот, спустя век блужданий, ноги привели мага к знакомой горной гряде.

***

Ангел был там. На старом месте, слившись со стеной.

В пещере все осталось прежним, в ангеле тоже. Казалось, он даже не сменил позы.

- Я сделал, как ты велел, - сказал ему маг. – Я избавился от всего лишнего. Я пустой сосуд, ждущий, что его наполнят заново. Возьми меня в ученики.

В золотых глазах отразилось что-то, похожее на любопытство.

С тихим скрипом сухожилий ангел подался вперед и потянул носом, обнюхивая мага. И долго, долго смотрел, дышал, вслушивался в биение сердца и неторопливый ток прохладной крови.

И наконец ответил:

- Ты меня удивил. Я вижу такое впервые. Ты действительно готов. Буду тебя учить.

Маг пошатнулся и едва удержался на ногах, потому что собственное сердце толкнуло его изнутри.

Поначалу он не поверил ушам. Однако золотые глаза ангела смотрели на него пытливо и серьезно. И тогда мага захлестнуло восторгом.

Все было не зря!

Годы лишений, отказ от людской сущности, жертвы и скитания! Все не зря! Он станет первым человеком, которому откроются тайные знания ангелов, и не будет мага, равного ему! Поистине, ни у кого не хватит духу и сил, чтобы пройти его путем!

Ангел снова принюхался и вдруг улыбнулся.

- Так я и думал, - прошелестел он. – Гордыня.

Маг застыл на середине вдоха.

- Я же тебе говорил, - сказал ангел. – Я же тебе говорил.

И прыгнул вперед, метя зубами в горло.

И пришла вода

…а узнавали их просто: по слезам.

Если в глухой деревне или в торговом городе рождалась девочка, начинавшая у груди матери плакать кровавыми слезами, все понимали: жить ей в родительском доме недолго, нечего и привязываться.

Скоро за ребенком являлись жрецы, закутанные в красные шелковые плащи, и уносили маленький Исток с собой. Все знали куда: в столицу, в императорский дворец. В глубине запретного сада был выстроен мозаичный павильон, сияющий сквозь зелень перламутром, хрусталем и синей глазурью. Там они и жили.

В одном монастыре я видел старые свитки. Оказывается, когда-то Истоков пытались научить контролировать свою силу. Но ничего не вышло, разумеется. Дело в том, что большую часть своей жизни Истоки были самыми обычными людьми. Пожалуй, даже чересчур обычными: магия может проявиться в ком угодно - не врожденная, так взращенная усердными упражнениями. Эти же девочки были пусты, и силы в них не хватало даже на каплю росы, как ни старались.

Сила пробуждалась только в одном случае: когда Исток была несчастна.

По-настоящему несчастна. Охвачена страхом, сломлена болью, накрыта черной смертной тоской. И вот тогда Исток сама становилась стихией, неуправляемой, неподвластной никому, даже самой себе. Морские и речные волны, темные подземные течения, туманы, болота и блуждающие по небу тучи – она могла дотянуться и призвать что угодно, вся вода была её.

Обучать Исток магии – все равно, что учить человека плавать вдалеке от реки. А когда уже захлестнуло с головой, не до теории.

Поэтому попытки прекратили.

***

В хорошие годы во дворце обитало двадцать, а то и тридцать девушек. И жили они, как в раю.

Сотни слуг трудились, чтобы поддерживать в Истоках счастье и безмятежность. Им готовили самую изысканную пищу, баловали сладостями, поили тонкими винами. Они носили узорчатые шелка, янтарь и малахит, вплетали в косы сахарные раковины, роняли жемчуга в траву. Их ножки никогда не касались острых камней - только пушистых ковров. Их глаза видели только молодых, здоровых и улыбчивых людей. Для них щебетали серебряные птицы и цвели изумрудные цветы, а лучшие певцы и сказители империи почитали за честь порадовать Истоков своим искусством. С одним условием, конечно: ни слова о бедах, разлуках и смерти, ни звука о боли, ни взгляда о печали. Менестрели до сих пор разносят по стране обрывки тех песен, и нет их радостнее и светлее. И не будет никогда.

Так протекала их жизнь. И часто Истоку до самой смерти не доводилось узнать, что такое грусть. Правда, жизнь им выпадала короткая – угасали рано, выжженные изнутри силой, не находящей выхода.

Да еще в засушливые годы, когда всей стране грозил голод, а боги не слышали молитв, выбранную по жребию девушку выводили на дворцовую площадь. И на глазах у всего города подвергали самым изощренным пыткам и унижениям, какие только могла родить фантазия палачей.

И приходил дождь.

***

Еще рассказывали, что однажды молодой император обратил свой взор на одну из Истоков. Не послушав предостережений, он забрал ее во дворец и разделил с ней ложе, и оба познали радость, какая редко выпадает людям.

А потом Исток понесла. Однако дать жизнь ребенку не смогла.

Ходили слухи, что младенец родился вовсе без кожи, со звериной мордой и третьей ногой. Впрочем, есть основания считать, что дитя просто оказалось мертворожденным. Все же Исток – не совсем человек. Она – странная тварь, чей дар поддерживается неблагими силами. Возможно, всей империи следовало благодарить богов за милость, что ребенок не увидел солнца.

После этого Исток была безутешна. Она рыдала днями и ночами, бродя по коридорам дворца, как в бреду, оставляя на белом мраморе следы кровавых капель. И все это время над страной шли нескончаемые дожди. Они размывали дороги, гноили на корню урожай. С моря приходили ураганы, сметая рыбацкие деревни, а теплые течения поменяли свой рисунок. Ничто не могло принести облегчения несчастной матери, и никто не знал, во что еще выльется такое безбрежное горе. Чтобы отвести беду, женщину пришлось удавить по личному распоряжению императора.

***

Так проходили годы.

И однажды империя пала, сметенная волной варваров, пришедших с севера.

Это были свирепые, сильные люди, не знавшие страха. Они сражались так, словно рвались в двери смерти, и перед их безрассудной храбростью, жадностью и голодом не могли устоять самые искусные бойцы. Их путь был подобен нашествию жуков-кожеедов, что на глазах обгладывают до белых костей труп.

Они вошли в столицу и залили ее кровью так, что их сапоги скользили на каждом булыжнике мостовой. Императорский дворец был разрушен, а самого императора повесили на мраморной арке, венчавшей трон.

Вся стража погибла, и некому было остановить пьяную насилием толпу, ворвавшуюся в запретный сад.

В тайном павильоне воины увидели испуганных девушек в шелках и золоте. Они жались друг к другу, дрожа, а над столицей уже собирались грозовые тучи.

Но варвары не знали, с кем имеют дело. Они обрадовались, что нашли императорских наложниц.

Никто из Истоков не пережил эту ночь костров, хохота, крови и торжествующей жестокости.

А когда встал рассвет, столицы уже не было.

Далеко в море родилась огромная волна и покатилась к берегу, становясь все выше и выше, перерастая древние горы.

Она обрушилась на побережье и похоронила под собой сожженный город, выживших жителей и все войско варваров.

Там до сих пор море. Слепяще-синее, тёмное. И солёное.

Сказка о старом колодце

Всякое говорили про эти развалины.

Говорили, что вождь варварского племени однажды взял в жены демоницу. Супруга принесла ему в приданое армию нечистых, и те за одну ночь отстроили замок посреди непроходимого леса и скрепили камни человеческой кровью. Недолго, правда, она ложе смертному грела: что-то не по нраву ей пришлось, скормила муженька красным муравьям, а сама ушла обратно в преисподнюю и слуг своих забрала. А замок остался – медленно разрушаться год от года. Нехорошее это место, злом накрыто, словно платком, бог тебя здесь не видит.

А другие говорили, что на этом месте был монастырь. Что однажды некий правитель воспылал грешной страстью к Солнечной Ангелице, построил монастырь в ее честь и стал его настоятелем, утопив трех своих жен в Гнилой Луже, чтобы освободиться. И рассказывают, настоятель решил самого себя принести Ангелице в жертву, дабы на солнечных ступенях пасть ей в ноги и добиться взаимности. И в тот момент, когда он готовился вскрыть себе горло янтарным ножом на алтаре, терпение Ангелицы лопнуло, и она уронила на крышу монастыря хвостатую звезду, раздавила богохульника и уничтожила нечистое место.

Никто уже не помнил, что здесь произошло. Развалины затянул дикий хмель, кабаны подрыли фундамент, под потолком сыч да роньжа свадьбу сыграли. Торчала в небо оружейная башня, как гнилой зуб, да чернел колодец на внутреннем дворе.

Однажды на апрельской убывающей луне к развалинам вышел мальчик-сирота.

Накануне мальчик получил знатную трепку от доброго человека. Сирота жил у него из милости, выкормышем, ночью спал под лавкой, утром выносил срамную кадку, днем сторожил овец, а вечером выслушивал тридцать три попрека да дюжину проклятий. И случилось же ему не уследить за старой черной овцой – отбилась от стада, а пропажу обнаружили только на закате.

Весь день мальчик продирался сквозь переплетения колючих веток, ходил звериными тропами, перепрыгивал ледяные ручьи, изорвал последние штаны о горючий куст и вспугнул лисицу с лисенятами. Но овца словно в болоте утопла, хоть и не было на три дня пути никаких болот.

Когда совсем стемнело, он заметил вдалеке огонь костра. На него-то и пошел, к нему-то и вышел.

Горькой копотью тянуло от древних камней, лесную тьму сосали щербатые пустые окна. На круглом дворе пылал костерок - а возле него сидел молодой, статный незнакомец. Был путник одет в черное с ног до головы и ничем человеческим от него не пахло – ни соленым хлебом, ни сладким мясом, ни горьким вином, ни острой кровью. А в оранжевых языках пламени нет-нет да и вспыхивали зеленые искры. Но улыбка у незнакомца была ясная, как у младенца, а мальчику было негде переночевать, и он согласился дождаться рассвета в развалинах.

Они коротали ночь в разговорах. Путник знал много новых сказок и старого вранья.

- Видишь этот колодец? – сказал он, указывая на грубо обтесанное кольцо известняка, затянутое кислым виноградом. – Я здесь ради него.

* * *

Сотню лет назад жила в недальнем селе одна баба. Самая обычная была баба - не добрая, но не сказать, чтоб злая, не глупая, но и невеликого ума. И был у нее дурной глаз.

Если случалось бабе похвалить чей-то выводок цыплят или новорожденного барашка – на следующий день помирала живность. Если заходила она в церковь, где венчались молодые – свадьба непременно пьяной поножовщиной заканчивалась. Если давала соседке решето яиц или крынку простокваши – ребенок в доме заболевал. Не желала она зла людям, просто вот такой глаз у нее был, дурной. Правый, черный.

Стали бабу сторониться. На праздники не зовут, зимой в лопате снега откажут, а как по улице пройдет – на тень ее плюнут и сапогом размажут. Правильно делали, конечно. А потом и вовсе из села выгнали: иди живи, говорят, как знаешь.

Погоревала баба, а деваться некуда. Стала она жить в лесу, в старой охотничьей избушке. Тяжело жила, трудно. Горсть ягод наберет – тем и сыта. В чем только дух держался.

И вот однажды собирала она хворост и заплутала. И вышла кабаньей тропой к развалинам замка.

Захотелось ей пить. Подошла она к колодцу, привязала старое ведро к своему кушаку, набрала воды – а ведро возьми да развались.

Села баба и заплакала. Плачет, причитает, житье свое проклинает и глаз свой дурной. И до того баба доплакалась, что в помутнении разума глаз себе вырвала и в колодец швырнула. И чувств лишилась.

А как очнулась – оба глаза на месте были. Оба голубые, и вреда от них никакого нет.

Баба, конечно, в свое село не вернулась. Пошла в другую деревню жить. А как невеликого была она ума – разболтала со временем, что с ней случилось. Люди охали, ахали, не верили.

Да только спустя несколько лет пробрался к замку еще один гость - окровавленный, еле живой.

Воришка это был, мелкий да тощий. Из тех, кому в воровском ремесле никогда удачи не бывает. Стянет краюшку – а поймают да бока намнут, как за целого поросенка. Ему бы каким честным ремеслом заняться, да ни к чему способен не был: рука его, вишь, подводила, дурная, несчастливая.

Поймали его в очередной раз на краже трех грошей и поколотили так, что воришка чуть на Ту Сторону не отправился. Жестоко побили, без меры: злой народец попался и пьяный. А на прощание руку ему правую колесом телеги переехали, чтоб, значит, неповадно было в чужие карманы ее запускать.

Воришка из последних сил в лес утек. Как он замок нашел – то никому не ведомо: верно, черти помогли. Рука к тому дню почернела вся до локтя, отгнивать от костей начала. Он ее топором рубанул да в колодец и ухнул – отчаялся совсем.

А наутро – да, всё верно, с обеими руками воришка был.

В столицу подался. Первым карманником стал, самым удачливым из всей воровской братии – говорили, мог исподние штаны на ходу с человека снять, а однажды украл изумрудный зуб изо рта епископа - прямо во время проповеди.

И слава о колодце дальше побежала, шепотками да небылицами. Мало кто верил, конечно – а из тех, кто поверил, мало кто решался на такую страсть. А из тех, кто решался, мало кому удавалось замок найти. В общем, каменной дороги к нему не проложили и фонарей с гусиным жиром посреди леса не навтыкали.

Шли годы, шепотки кружили в народе – больше вранья, но бывала и правда. Кому надо – тот знал.

Лет пятнадцать спустя столица шумно отпраздновала рождение первого наследника. Жена у князя, видишь ли, хворая была насквозь: поговаривали, что утроба у нее гнилая, и рождаются от нее только уроды с собачьими головами.

И вдруг княгиня, словно гладкая кошка, каждый год по мальчонке начала мужу приносить - да все на подбор здоровые, толстые, лобастые, горластые. Десятерых родить успела, пока не померла, порвавшись. А как скончался старый князь, эти десятеро горластых, правда, в драке за наследство всю страну кровью залили, но сказка не об этом…

Сказка о том, что пролетела так сотня лет.

Не часто колодец гостей видел – нехорошее все же место, и волшебство у него кровавое, жестокое. Однако самые отчаянные доходили.

И вот однажды настал день, когда очередной храбрец, прежде чем отрезать себе… кажется, ухо, в которое мертвецы по ночам нашептывали всякое… ну да неважно. Важно то, что он заглянул в колодец.

И увидел, как на его дне, в зеленом мраке, что-то ломко и болезненно шевелится.

И вот тогда призадумался даже сам Дьявол.

***

- И тогда призадумался даже я, - сказал мальчику незнакомец. – То, что вызрело в этом колодце, меня встревожило. Видишь ли, дитя, — это не мое создание. Люди годами оставляли здесь свое зло и уродство, стоявшее им поперек жизни, и оно срасталось – кусок за куском, боль за болью, тьма за тьмой. И я решил, что такая ноша будет неподъемной для мира. Вы этого не заслужили. Поэтому сегодня я здесь. Не благодари.

И пока мальчик слушал, приколоченный к земле ужасом, луна вошла в зенит, а из колодца раздалось легкое царапанье когтей о камни.

- А вот и оно, - сказал Дьявол и обернулся.

***

- Так и думал, что ты будешь женщиной, - сказал Дьявол. – Но все же я удивлен.

Она стояла, светло улыбаясь Дьяволу. Длинные золотые волосы, которые могли бы прикрыть ее наготу, были отброшены назад. Блестящие глаза сияли чернотой, как кровь в лунном свете. И была она прекрасна так, что сердцу становилось больно. Наконец она тихо подняла точеные руки и призывно протянула их.

- Даже жаль тебя убивать, - вздохнул Дьявол и шагнул ей навстречу, словно его вела страсть.

И женщина раскрыла ему объятия, жадно прильнув к его телу, заструилась, как пьяный сок, что стекает по коре весной, и две тени в бледном молоке превратились в одну – темнее, чем сама тьма.

А потом женщина стиснула ладони на висках возлюбленного и коротким, равнодушным движением свернула Дьяволу шею.

Тот еще несколько мгновений стоял прямо, а потом рассыпался серым пеплом, покрывшим груди и живот красавицы.

И больше его никогда не было.

***

Я бежал до рассвета. Не знаю, как я тогда не сломал голову, не напоролся глазом на острую ветку и не свалился в волчью яму.

Остановился только на опушке леса, замертво упав на мокрую траву.

Места были мне не знакомы. Но обратной дороги в деревню, к своему хозяину, я искать не стал.

С тех пор я скитаюсь по свету – по мощеным дорогам и пыльным тропам, берусь за любую работу, а иногда меняю сказки на кусок хлеба - вот как сейчас.

Рассказывал ли я людям о том, что видел в ту ночь? Да, и не раз – особенно когда был молод и глуп.

Поверил ли мне хоть один? Священник, что принимал мою исповедь? Девица, с которой я провел летнюю ночь? Друг, с которым мы спина к спине отбивались от разбойников? А сам как думаешь?

Со временем я и сам начал сомневаться, что видел это. Но чем шире моя плешь и белее усы, тем бесприютнее и теснее мне кажется этот мир. Люди – глупее и мелочней, дети – злее, войны – грязнее и кровавей, шлюхи – дороже, деньги – дешевле, солнце – тусклее, вино – кислее.

Может, так оно и должно быть, когда молодость давно миновала и с Той Стороны на меня уже веет гнилым ветерком.

Может быть, туман, окутавший мои глаза, начал переползать и на мой рассудок.

Иначе почему я боюсь собственной тени, на десять шагов не подойду ни к одному колодцу, а намедни шарахнулся от портрета нашей прекрасной молодой императрицы, стоило мне завидеть золотые локоны и сияющий взгляд, черный, как кровь в лунном свете?..

Благая Хозяйка

Говорят, что есть способы ее узнать.

Покрытый паршой нищий в стеклянном городе клялся мне, что у Благой Хозяйки в каждом глазу по два зрачка. Это был трухлявый старик; казалось, его кожа осыпается гнилыми чешуйками и тонкой рыжей пылью. Когда между домами вскрикнул ветер, я испугался, что мой собеседник развеется, не успев договорить.

Я дал нищему серебряную монету и пообещал золото, которого у меня не было, но так и не получил вразумительных ответов. Когда я спросил, что подарила ему Благая, старик заплакал. Странно было мне смотреть, как из пустых кратеров глазниц текут слезы. На щеках у нищего были глубоко врезанные ветвистые дороги, и мутные капли привычно покатились по ним. "Она попросила твои глаза?" - спросил я. Нищий замотал головой, рыдая все безутешнее.

На ступенях Круглого храма я говорил с рыжей шлюхой, чье испитое лицо еще хранило странное сходство со статуей Красной Ангелицы у врат. Она сказала: на Благую Хозяйку надо посмотреть сквозь подол родильной рубахи, что была на твоей матери. И тогда увидишь её истинный облик. Её подняли на смех собственные товарки: дескать, откуда это стало известно? Какой затейник таскал с собой родильную рубаху да рассматривал мимохожих девиц? Памятуя, что жемчуг находят и в курином помёте, я спросил о настоящем облике Хозяйки. Но женщина, казалось, позабыла, о чем вела речь, осыпая подруг изощрёнными проклятиями. Я ничего не добился.

В столице у меня кончились деньги, и я прожил три месяца в доме богатого купца: меня наняли преподавать поэзию и этикет его дочери. В свои двенадцать лет девочка едва умела читать, а хрустальные строки любовных элегий нагоняли на нее сон, а не мечты. Болтливые слуги растрепали мне, что купец потерял свою дочь в младенчестве, и вот недавно отыскал – ее воспитали добрые люди в рыбацкой деревушке; купец узнал ее по родинке и редкому оттенку волос. Разодел в белые шелка, осыпает сапфирами, не скупится на учителей. Девочка сказала мне, что Благая Хозяйка любит похлебку из рапанов с луком.

Говорят, к Хозяйке ластятся собаки. Говорят, при ее появлении замолкают насекомые.

Говорят, ноги её босы и покрыты копотью, а трава под её шагами вянет, поэтому Благая выбирает торные дороги.

Говорят, что Хозяйка не появлялась уже сотни лет, и все россказни - досужие бредни.

Говорят, что Благую Хозяйку встречает в своей жизни каждый человек. А кто не помнит встречи - значит, не узнал её. У Хозяйки тысяча лиц и сто пятнадцать обличий.

Говорят, что она сама предложит тебе обмен. И если ты согласишься, то отказаться будет уже нельзя. Просить у Благой можно все, чего пожелает душа. И дар её будет без подвоха, он не обманет, не покинет, не обернется против тебя. Другое дело, что человек подчас сам не знает, как владеть сбывшейся мечтой. Однако и Хозяйка может попросить взамен что угодно.

Рассказывают, однажды её встретила бедная крестьянка. Женщина попросила помочь донести ведро от колодца. В обмен Хозяйка захотела сваренную в меду ножку ее младенца.

Рассказывают, однажды её встретил странствующий монах. Благая сделала его архиепископом, в обмен попросив сломать ветку над тропой.

Рассказывают, однажды на плечо Хозяйке опустился ворон. Через день в той местности произошла великая битва, в которой полегли обе армии. Воронье пировало много недель.

Рассказывают. Я слушаю.

Когда-то я записывал, но с каждым годом носить с собой растущую библиотеку становилось все труднее. Теперь я укладываю каждый разговор в памяти, перебираю свои знания бессонными ночами, словно цитриновые зерна чёток.

Я уже стар и многое утратил. На одной из дорог я забыл, откуда я родом. На другой – забыл, как звали мою мать. На третьей – обронил воспоминание о собственном имени.

Но я помню все, что может помочь в моих поисках.

В день, когда я встретил Хозяйку, я попросил у нее истинной любви.

И с тех пор любовь ведет меня каждой дорогой, которой я иду. Из города в город, из мира в мир.

Полынное дитя

…а глубоко в том лесу есть поляна. Сосны ее крепко обступили, два кольца черной полыни ее замкнули. Гостю с Той Стороны на поляну пути нет.

И рассказывают знающие люди: если у бабы муж помрет, и она сильно убивается по нему, то может она пойти на ту поляну и вырастить себе сына в утешение. Ямку вырыть, голову мужа-покойника взять, посадить – и девять лун ходить на то место, слезами поливать, по мужу причитать, а дитю колыбельные петь, чтобы он голос матери своей знал. Лето ли, зима ли – ходить надо каждый день. И вот на исходе девятой луны из-под земли пальчики прорастут, потом ручка, а потом и весь младенец, на отца своего мертвого похожий точь-в точь.

Только все эти девять лун бабе покоя нет. Каждую ночь мертвец под окно приходит, стучится, в дверь царапается. Жалуется ей: тяжко мне, родная, душно мне, голодно мне, душенька. Верни мне, говорит, что забрала, не мучай меня. Или обидел я тебя чем, иволга, – не любил, не лелеял, талой водой из ладоней не поил, вином личико тебе не умывал, вишневых бус не дарил, черемуху под ножки твои не бросал? За что такую муку терплю – чую, как черви во рту моем шевелятся, сквозь глазницы горький корень прорастает – а дотянуться не могу. Открой, говорит, ласонька. Впусти меня, рябинушка, позволь прощения за твою обиду, великую да незнаемую, вымолить.

А открывать нельзя: удавит мертвец и с собой заберет.

(Рассказывала бабка моя: жила у них в деревне девка, и был у нее жених, крепко она его любила. И вот умер он накануне свадьбы, а девка что сделала: пошла на поляну и голову его посадила. Только не сын ей был нужен.

В первую же ночь, говорят, девка та нарядилась, рубаху красную свадебную достала, бусами себя украсила, вьюнок в косу вплела. Мертвец к ней пришел, а она тотчас и открыла: его ждала. Думала, к себе заберет.

Тот ее и задавил.

Бабы наши в лес поодиночке ходить остерегаются: говорят, бродит там девка мертвая, руками землю роет, плачет-жалится, все голову жениха своего ищет. Руки уже до локтей стерла и зубами землю грызет. Не простил жених ее, видать. Только на поляну ходу ей нет, черная полынь её не пускает.

И еще, говорят, от поляны той долго детский плач по лесу разносился. Потом затих).

А как получит баба дитя, то и голову надо с собой забрать и в ту же ночь могилу мужнюю раскопать и на место пропажу вернуть. Только через это от мертвого гостя и избавляются.

А как только мать на руки сына возьмет – у нее сразу молоко в груди вскипает.

(Говорила бабка моя, что молоко им только мерещится, а на самом деле кровью ребенок кормится. Но того никто не видал, правда ли – я не знаю. Матери на первом году и вправду ходят бледные да худые, от ветра падают, как соломенные).

Ребенок такой быстро растет, как земляника на погосте. Вырастает крепкий да румяный, с отцом на одно лицо. Мать свою бережет да радует, за всякую работу хватается, как за краюшку теплую, и дом у них полная чаша.

Только девки за таких идти, понятно, не торопятся. Да и не было ни разу, чтоб парень такой невесту себе сватал. Все мать холит-лелеет, заботы другой знать не желает.

Жаль, ни одна из матерей еще своей смертью не померла.

У одной, сказывают, дом сгорел на осенних дождях, когда во всей округе ни единого сухого перышка не было. К другой в крынку с молоком гадюка заползла, на дне свернулась, баба ее проглотила, а гадюка ее прямиком в сердце ужалила. Третья умом тронулась, голову в квашню сунула, так и задохнулась в ней.

Куда потом сыновья деваются – не знает никто. Не ищут их.

Ну, поэтому, конечно, не каждая на такое решается, да…

История о вороне, которой не повезло

Ни рая, ни ада больше не было.

Был мир, впервые от своего сотворения оказавшийся почти пустым и абсолютно свободным.

Только в этом мире могла родиться история, которую я собираюсь вам рассказать. История о вороне, которой не повезло жить после конца света.

...первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.

Но базилика Санта-Мария дель Мар уцелела под порывами раскаленного ветра. Выстояли тонкие колонны, не дала ни единой трещины древняя кладка. Только витражные стекла расплавились, как леденцы, и теперь каждое из стрельчатых окон словно плакало сияющими разноцветными слезами.

То, что не уступило огню, легко подчинилось времени.

Покинутые города быстро сдаются во власть растений. Внутри базилики пели птицы. Органные хоры обвил плющ. На месте алтаря рванулся к потолку целый лес. Мох затянул древние гробовые плиты, скрыв от света имена давно истлевших людей.

И одну плиту без имени.

Прекрасная Инес, чьи волосы пахли солнцем, а пальцы были тоньше весенних веточек – и это все, что осталось от тебя?

Прекрасная Инес, чья танцующая походка по праздничным площадям напоминала о перестуке кастаньет, а дыхание пахло флердоранжем – неужели это все, чего ты заслужила?

Как безмерно одиноки остаются мертвые, прекрасная Инес! Но разве справедливо, что благочестивые матушки шикали на детей, слишком близко подошедших к нише, что скрывала твою плиту? Плиту, под которой уснули твои глаза, наполненные морем и небом?

Инес, Инес…

Нет, это история не о ней. Но ворона, наш главный герой, еще далеко – так скоротаем же время ожидания.

Мать Инес была младшей и любимейшей сестрой каноника Берната Льуля, архидекана собора, и мы не будем пересказывать слухи, ходившие о грешной кровосмесительной связи. Была ли Инес плодом греха - сейчас уже не узнать. Когда ей исполнилось тринадцать, красота ее лишила покоя всю Барселону. Когда ей исполнилось пятнадцать, к ней, незаконнорожденной, наперебой сватались сыновья богатейших купцов и даже дворяне.

А когда ей исполнилось шестнадцать, прекрасной Инес овладел дьявол.

За считанные недели Инес превратилась в уродливую старуху. Искра разума ушла из прежде чистых глаз. Она умерла при неудачной попытке экзорцизма, корчась в нечистотах и выкрикивая такие богохульные слова, что кровь стыла даже у крепких в вере священников. Тогда слухи поползли по городу с новой силой.

Прекрасная Инес была похоронена в стенах Санта-Мария дель Мар: каноник употребил все свои связи. Похоронена торопливо и тихо.

Говорили, что дьявол, сгубивший её, не успел покинуть тело и оказался заперт на веки вечные в святой земле.

Говорили, что по ночам под безымянной плитой во тьме дальней ниши что-то скребется и плачет, тонко и безутешно, как ребенок.

Говорили, что каноник сошел с ума и наложил на себя руки прямо под сводами собора.

Говорили, что плач и стенания не прекратились, ибо тяжело было дьяволу переносить заточение в храме.

Говорили, что следовало бы выпустить его, чтобы не осквернять дом Господень, но смельчаков не нашлось.

Прошли годы.

Ничто не нарушило покоя мертвых. Прекрасную Инес все забыли. Забыли каноника Берната Льуля. Забыли всех, кто жил, любил и умер после них. История Инес не попала даже в туристические путеводители. Может, оно и к лучшему.

В конечном итоге забыли всех, потому что помнить стало некому. Мир закончился в вихре огня и радиоактивной пыли.

Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью, и умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла.

…но эта история о вороне.

История о том, как в один из дней (все дни стали одинаковыми) злой изогнутый корень дерева расколол наконец мраморную плиту надгробия.

История о том, как из щели в камнях медленно и опасливо выцарапалось на свет дрожащее существо, похожее на сгусток черного дыма. Или на ожившую смолу.

Создание молча, сосредоточенно металось в стенах храма, избегая касаться стен и плит на полу. Словно обожженная белка или обезьяна перепрыгивало по искореженным теснотой стволам и веткам, пока не дотянулось наконец до сияющего оконного проема.

Солнце его ослепило.

Вокруг шумел запущенный, покинутый лес без единой тропки. Создание жалось к поваленному стволу, судорожно меняя форму и размеры - то отращивая хвост, то когтистые лапы, то снова становясь почти человекоподобным.

А потом оно услышало шум крыльев и карканье.

Да, это история о вороне, которой не повезло родиться именно сейчас.

Еще пятьдесят лет назад, сразу после катастрофы, для вороньего племени настали счастливые времена. Еды было сколько угодно. Больше, чем требовалось, чтобы прокормить не только стаи ворон, но и орды городских крыс. Еды было столько, что за нее никто не дрался.

Но все хорошее заканчивается.

И ворона, родившаяся слишком поздно, была вечно голодна.

Она вряд ли имела четкую цель, опускаясь в паре метров от Создания. Скорее, просто разведывала обстановку на будущее.

Птица наклонила голову, нахохлившись. Сверкнул любопытный круглый глаз.

И тут из-за ствола на нее выплеснулось что-то черное и густое.

Ворона не успела даже каркнуть, только беспомощно вскинула крылья.

Черная субстанция растекалась по птичьему телу, покрывала плотным слоем грязные перья.

Через пару секунд птица стала похожа на комок пластилина в невидимых беспокойных пальцах.

А ещё через минуту все закончилось.

Создание встряхнулось.

И взлетело.

***

Внизу был пустой город. Где-то ближе к горизонту раскинулось слепящее глаза море.

Ни рая, ни ада больше не было.

Оно было свободно впервые от сотворения мира.

Два письма

Милостивый государь!

Графство полнится радостными вестями о грядущей женитьбе вашего наследника на прекрасной Алиеноре. Искренне разделяю восторг ваших подданных. Пусть создатель благословит этот союз отваги и трепетной невинности!

Кстати о невинности.

Людская молва бывает несправедлива. Во избежание распространения слухов, порочащих будущую мать ваших внуков, предлагаю свои услуги профессионального единорога за разумную, умеренную плату.

Если милостивому государю будет угодно воспользоваться этим предложением, пусть он устроит охоту в ближайшее воскресенье. Отдельно прошу отметить: охота должна быть соколиной, а не псовой - во избежание неприятных инцидентов. Я беру на себя организацию случайной встречи на круглой поляне близ болота. В присутствии выбранных вами свидетелей обязуюсь подтвердить или же опровергнуть факт непорочности прекрасной Алиеноры.

Прилагаю к посланию благодарственные письма моих предыдущих клиентов. Случалось мне также оказывать помощь особам королевской крови, однако о подробностях сего я поклялся молчать до конца дней своих.

Искренне преданный вам единорог Серебряное Копыто.

***

Милостивый государь!

Графство полнится радостными вестями о грядущей женитьбе наследника на вашей дочери.

За разумную, умеренную плату я позволю прекрасной Алиеноре набросить на себя поясок в присутствии свидетелей. После чего беспочвенным слухам о связи прекрасной Алиеноры с конюхом и двух рождённых от оного конюха бастардах немедленно придет конец...

Сказка для Аннабель

Давным-давно в глубоких водах далекого моря жила юная сирена, глаза которой всегда смотрели на мир с радостным любопытством.

Ей было интересно все – и пути холодных течений, и рисунки звезд высоко в небе, и прихотливые танцы морских коньков, и смысл узоров на чешуе морского змея.

Но особенно интересны для нее были люди.

- Держись от них подальше, они непредсказуемы и опасны даже для своих сородичей, - говорила сирене ее наставница. Но сирену продолжало тянуть к незнакомой, шумной и разноцветной жизни, кипевшей на суше. Иногда она, принимая человеческий облик, бродила по берегу близ рыбацких деревушек, подслушивая людские разговоры и песни, а порой просто наблюдала со стороны за лодками и большими кораблями.

***

Однажды в жаркий полдень сирена отдыхала, прячась от солнца в тени большой скалы. Завороженная бликами света на воде и мокрых камнях, она почти задремала, как вдруг услышала людские голоса, пение и пронзительные, рвущие душу звуки труб.

Вдоль берега медленно двигалась пышная процессия, поднимаясь по склону на самую вершину скалы.

Впереди ехала богато украшенная колесница, запряженная белыми лошадьми, на которой сирена заметила горделиво выпрямившегося мужчину. Вслед за колесницей шла целая толпа, а замыкали шествие безутешные плакальщицы.

Сирена спряталась за камнем, чтобы ее не заметили, а гребень скалы скоро скрыл от ее взгляда небывалое зрелище. До ее слуха доносились только отголоски неразборчивых речей, причитания и обрывки музыки, а потом все вдруг затихло, словно все собравшиеся разом затаили дыхание.

И тут послышался сильный всплеск. Недалеко от притаившейся сирены камнем упало сброшенное со скалы тело человека.

Он летел без крика и тут же пошел ко дну, потому что был связан по рукам и ногам.

Сирена не сдержала любопытства и нырнула за ним.

Это был мужчина, еще совсем молодой. Он потерял сознание от падения и удара о воду, но был еще жив. Ему повезло, что он не разбился о камни.

Сирена не стала задаваться вопросом, правильно ли поступает: она вытащила тело из воды и спряталась от взглядов под нависающим куском скалы. С трудом распутав множество узлов на алой шелковой веревке, которой утопленник был связан, она с удивлением узнала его. Это был тот самый человек, что управлял колесницей.

Ничего не поняв, сирена положила темноволосую голову мужчины себе на колени и стала ждать, когда он придет в себя.

Люди же на скале решили, что он утонул, и покинули берег. Сирена слышала, как вдали затихают печальные звуки труб.

Мужчина очнулся очень скоро, но не ответил на смущенную улыбку своей спасительницы. Поняв, что еще жив, он стал в отчаянии проклинать глупое морское создание, которое по недомыслию погубило множество людей. Он даже попытался рвануться вверх, обратно на скалу, чтобы завершить начатое, но силы изменили ему, и сирена едва успела его подхватить в падении.

…Так она познакомилась с королем людской страны.

***

Королевство его было небольшим, и многие подданные жили рыболовством и китобойным промыслом. Море кормило их, ежегодно посылая к здешним берегам большие косяки рыб. Но вот уже два года, как все изменилось. Китобои раз за разом уходили все дальше в море, но неизменно возвращались ни с чем. Рыбаки вытягивали сети, полные водорослей, в которых не билось ни единой рыбешки. Столичным купцам стало нечем нагружать торговые суда, а над прибрежными деревушками встал призрак голода.

- Но чем помогла бы твоя смерть? – не поняла сирена.

Король оказался посланцем.

- Я решил отправиться к Повелителю Моря и спросить у него, почему он разгневался на мой народ. Ведь я король, это моя обязанность. Я отвечаю за каждого вельможу во дворце, за каждого базарного воришку в городе, за каждого рыбака и каждую нищенку в храме. Если кому и идти к Повелителю – так это мне.

- К какому Повелителю? – изумилась сирена. – В море нет никакого Повелителя. Есть крабы, моллюски, киты и дельфины, есть сирены и даже кракен, но отчего ты думаешь, что кто-то управляет движением рыбы по своей воле?.. Рыба же совсем глупая, кого она станет слушать!.. Я знаю, почему у ваших рыбаков нет улова. Два года назад очень далеко отсюда проснулся подводный вулкан, и это временно спутало рисунок течений. В море только об этом и говорили. Рыба просто не нашла дороги в здешние воды. Но совсем скоро все исправится само по себе.

Король не знал, может ли он верить морской деве, но она так горячо убеждала его подождать хотя бы три дня, что он согласился.

- Сброситься со скалы ты всегда успеешь, - сказала ему сирена.

Они провели на этом берегу три дня, которые стали открытием и радостью для обоих.

По ночам человек разводил среди камней костер, и сирена почти перестала бояться огня. Они сидели, любуясь искрами, и до утра рассказывали сказки – человеческие и морские. Учили друг друга названиям звезд и объясняли, как устроена жизнь на суше и под водой. Сирена смеялась и пела для короля, а он впервые за долгие годы чувствовал себя по-настоящему свободным.

А на четвертый день, рано-рано утром, сирена прыгнула в воду и очень скоро вернулась к королю со свежепойманной треской.

Рыба действительно пришла.

В столицу король возвращался под всеобщее ликование.

И рука об руку с молодой невестой: король и сирена полюбили друг друга всем сердцем.

***

Сказки обычно заканчиваются пышной королевской свадьбой, но в этой свадьба знаменует только середину.

И все было хорошо, потому что никто не любил друг друга так преданно и горячо, как сирена и ее супруг. И народ тоже принял свою странную королеву: она была всегда добра, весела и не знала надменности. Казалось, даже море стало щедрее и ласковей к людям в эти годы. Дни текли над дворцом, как медленные волны, одна ночь сменяла другую, супруги жили душа в душу.

Но внезапно молодая королева начала чахнуть на глазах. Никто из докторов не мог понять, что за хворь прогнала румянец с ее щек и заставила запасть синие глаза. Сирена слабела день ото дня, а каждая ночь словно выпивала по капле жизнь из полупрозрачного легкого тела. Она перестала петь, улыбалась все реже, почти не ела – и вот однажды наступило утро, когда королева не смогла проснуться. Она лежала в опочивальне, словно мертвая, и только слабая дымка на зеркальце, поднесенном к губам, говорила, что жизнь еще теплится в сирене.

- Ей недолго осталось, - сказал безутешному королю придворный колдун. – Она морское создание и не может подолгу жить среди нас: земной воздух отравляет ее, подобно медленному яду.

- Я верну ее в море, - вскричал в отчаянии король.

- Боюсь, что уже поздно, - вздохнул колдун, - у нее осталось слишком мало сил, она просто утонет. Готовьтесь к печальному исходу, господин.

Но король не собирался сдаваться.

Он заперся в своем кабинете, прогнав всех советников и слуг, и достал из тайника резной черный ларец.

И принял яд, уменьшив смертельную дозу вполовину.

Он был настоящим правителем и знал не только сражения, но и дипломатию. Он умел брать на себя ответственность и не признавал страха.

В этот раз он собирался поговорить со Смертью.

***

Смерть встретила короля в сияющем саду, полном птичьего щебета. Птицы порхали с ветки на ветку, садились на тонкие пальцы Хозяйки, смело подлетали к гостю и касались легкими крыльями его лица. Землю устилал ковер благоухающих трав и невиданных цветов.

Смерть смотрела долгим задумчивым взглядом и слушала, ни разу не перебив.

- Забери меня вместо нее, - сказал король. – Я даю тебе слово правителя: если ты отпустишь мою жену, я вернусь к тебе через три дня. Мне надо только привести в порядок дела и назначить преемника, чтобы не случилось смуты.

Смерть совершенно по-птичьи наклонила голову к плечу, рассматривая гостя.

- Торговаться со мной пытается каждый первый, - сказала она, - но людям нечего мне дать. А вот у тебя есть то, что меня прельстило.

- Скажи, что тебе нужно, - воскликнул король, - и ты все получишь.

И Смерть сказала:

- Мне нужна твоя любовь.

Король оторопело смотрел на Смерть. Она была молода, стройна и прекрасна, и глаза у нее были синие-синие, почти такие же, как у его возлюбленной супруги. Только очень печальные и очень старые глаза на юном лице. Король замешкался с ответом.

- Не то, о чем ты думаешь, - сказала ему Хозяйка. – Ты помнишь, как мы с тобой встретились впервые? Ты чуть не отправился ко мне, бросившись со скалы, потому что любил своих подданных и не мог допустить, чтобы они умирали от голода. А сейчас ты снова стоишь передо мной и предлагаешь мне свою жизнь, потому что любишь свою супругу. Ты умеешь любить, король. Я много слышала об этом чувстве, но никогда его не испытывала. Я люблю только своих птиц, а больше никого. Отдай мне свое умение любить, король, и мы будем в расчете.

...Король очнулся под утро на полу в своем кабинете. В кулаке у него был зажат дивный цветок, который не растет на земле.

Придворный лекарь приготовил отвар из этого цветка, и влил несколько капель в бескровные губы королевы.

Щеки сирены в ту же секунду расцвели легким румянцем. Она глубоко вздохнула, открыла глаза и улыбнулась мужу, стоявшему у изголовья ее кровати.

Но в ответ встретила вежливую улыбку и равнодушный взгляд.

- Моя дражайшая супруга, - сказал ей король, - как я счастлив, что вы вновь в добром здравии.

Потом он протянул врачу увесистый кошель и вышел из опочивальни. У короля было много дел.

***

Сирена не сразу поняла, что ее разлюбили.

По ночам она плакала в шелковые подушки, но ее всхлипывания не тревожили крепкий сон супруга.

Она думала, что ее любовь украла другая женщина, но король день и ночь был на виду и не обращал благосклонности ни на одну красавицу.

Она пыталась поговорить с королем, но тот мягко уверял ее в своей преданности и возвращался к государственным делам, пряча раздражение.

Короля больше не радовали ее песни, ее прикосновения, ее красота и ласка.

И вот однажды ночью сирена выскользнула из постели, в последний раз взглянув на спящего мужа, и покинула дворец навсегда.

Оставив на берегу бархатное платье, она бросилась в море с той самой скалы, и вода приняла ее в объятия. Сирена вернулась домой.

Только залечить разбитое сердце морская вода не смогла.

***

Есть много сказок о том, что было дальше.

Одни рассказывают, что однажды король отправился на морскую охоту. И сирена, узнав его корабль, подплыла слишком близко к борту, чтобы взглянуть на возлюбленного. И король собственноручно поразил ее гарпуном, приняв за дельфина, а потом не пролил ни единой слезинки над ее телом.

Но это неправда.

Другие рассказывают, что сирена каждую ночь приплывает к высокой скале, чтобы греться в лучах луны, чесать волосы и петь печальные песни, оплакивая свою любовь. И что услышать эту песню – не к добру: забудешь обо всем и утонешь.

Но это тоже неправда.

Третьи говорят, что сирена продала душу морской ведьме за то, чтобы король вернулся к ней, но ведьма ее обманула. Четвертые клянутся, что сирена стала Повелительницей Моря, в отместку увела всю рыбу от берегов королевства и топит в гневе торговые корабли. Пятые показывают рукой на небо, на созвездие Локон Королевы, и врут что-то совершенно несуразное.

Все это неправда.

Никто не знает, что стало с сиреной и утихла ли ее боль.

Зато доподлинно известно, что стало с королем.

Он благочестиво носил положенный траур по пропавшей супруге, а когда закончился срок – взял в жены дочь правителя соседней страны. Это был политически выгодный, во всех отношениях удачный брак. Новая королева была молода, привлекательна, здорова, и родила королю много детей.

Король вел победоносные войны, заключал выгодные союзы, был щедр со своими сторонниками и безжалостен к врагам. Он дал стране строгие, но поистине справедливые законы, которые неукоснительно выполнялись. Его правление вспоминают в балладах как золотой век, а его потомки до сих пор правят в приморских землях.

Но король больше никогда никого не любил.

***

…а что же Смерть? Что она сделала с купленной у короля любовью?

А это уже совсем другая сказка.

Сказка о чужой смерти

Живет человек свою жизнь, от первого вдоха до последнего выдоха, а внутри него две птицы летают, красная да белая. Песни поют, с косточки на косточку перепархивают, а видеть их никто не может.

Красная птица – жизнь его, белая – смерть его, потому что от рождения мы смерть свою в груди носим. Если стало в жаркий день зябко или сон приснился, в котором ничего, кроме темноты да тишины нет, - значит, белая птица сердце твое поклевывает. Иные горюют от таких снов, мол, смерть близка. Но сны ничего не значат. Только Птичья Хозяйка, Скворечья Матушка, знает, когда умирать человеку.

Когда человек умрет, приходит он в чертоги Скворечьей Матушки, и та руки к нему протягивает. Вылетят птицы из груди ей навстречу: белая на левую руку сядет, красная на правую. Поцелует их Скворечья Матушка да отпустит на деревья. Два дерева у нее в чертогах растут: красный клен да серебряная ива, каждой птице своя ветка на них отведена.

А опустевший человек пойдет посмертие свое смертить. Нету там ничего, кроме темноты да тишины. Изредка только песни с деревьев доносятся. На то она и смерть.

***

И вот, рассказывают, умер как-то ловкий и удачливый вор. А умирать ему не хотелось.

Век ли, другой ли провел он в чертогах – никто сказать не сможет, нет времени там. А только однажды выкрал он у Птичьей Хозяйки два ключа – рубиновый и жемчужный - и прокрался к красному клену.

Гомон там стоял, шум от множества крыльев, щебет неумолчный. Начал вор свою птицу кликать, и та его сразу признала: слетела с ветки да и в грудь к нему обратно.

Побежал вор из чертогов Хозяйки, про иву серебряную даже не вспомнил. Жизнь свою унес, а смерть свою на Той Стороне оставил.

Бежит вор, птица в груди о ребра бьется, жаром опаляет. Бежит вор, оглядывается: погони ждет.

А погони за ним нет никакой.

Долго ли, коротко ли - вышел вор обратно к живым.

Идет он по дороге и дивится: где ступит ногой – там трава сквозь сухую землю прорастает, зеленая и душистая. Цветы ему вслед расцветают диковинные. Деревья тянут ветки к нему, а на ветках плоды наливаются. Потому что жизнь в нем огнем горит, а смерти в нем нет никакой.

А когда уходил вор на новое место - тут же все без него засыхало.

Все расцветает вокруг, а вору от этого не весело.

Сорвет яблоко с ветки, откусит – ровно пепел сухой на зубах хрустит. Наклонится цветок понюхать – никакого запаха. Посмотрит на солнышко над головой – а радости от него не чует.

Потому что нельзя жизни радоваться, если смерть свою в груди не носишь.

Годы текли, как вода – ходил вор по миру, и слава впереди него бежала, шелком-бархатом тропу стелила.

Говорили, что он великий колдун.

Говорили, что он святой.

Говорили, что сам господь неузнанным по земле ходит.

Вор разговоров не слушал, на вопросы не отвечал, все по смерти своей тосковал да печалился.

***

И вот пришел он однажды в большой столичный город.

А у царя в том городе была дочка на выданье, красавица. Один глаз синий, как сумерки, второй зеленый, как мох. Одна коса золотая, как солнце, вторая серебряная, как ива.

Да только заболела та дочка, единственная отцова отрада, и никто не мог ее вылечить. Чахла она, с каждым днем дышала все реже, губы розовые вяли, глаза угасали.

Дошел до царя слух о странном путнике, от прикосновения которого все оживает, и приказал он доставить к нему вора.

Посмотрел вор на царевну, да и говорит:

- Плоха девица. Скоро к Скворечьей Матушке отправится. Есть одно средство, которое помочь ей может, только страшное оно. Отдай мне царевнину смерть.

Царь даже думать не стал, потому что горе ему разум помутило. Согласился.

Достал вор жемчужный ключ и отворил царевне грудь высокую, и вылетела оттуда птица белая. Заметалась по комнате, в окно ударилась, свечу крылом опрокинула, да наконец нашла себе приют – влетела вору в грудь.

И он в тот же миг упал и умер.

Чужая смерть, как чужая кровь – в жилах не приживается.

***

А царевна до сих пор жива.

Пока батюшка ее правил – тенью ходила царевна по дворцу. Песен не пела, с подружками хороводов не водила, в косы ленты не вплетала, женихам отказывала.

И вырос вокруг дворца невиданный сад.

А когда батюшка ее умер, некому стало царевне указывать. Ушла она в опочивальню свою и больше на люди не показывалась.

Слуги из дворца разбежались, дикие травы стены оплели, вьюнком окошки затянуло.

Долго ли, коротко ли – сад превратился в темный непроходимый лес.

Нет сквозь этот лес дороги – только звериные тропы под низкими ветками. Нет в этом лесу света – деревья частоколом стоят, ветви переплетают накрепко.

И где-то в глубине леса, в развалинах дворца, на постели из зеленых листьев, цветов и яичной скорлупы лежит царевна. Одежда ее истлела, жемчужные башмачки на ногах рассыпались. Косы ее длинные заполнили всю опочивальню. Ногти ее отросли, изгибаются в ворохе листвы, как сухие ветви. Бегают по ее телу проворные мыши, в волосах запутались куколки бабочек.

Лежит царевна, не шевелится, смотрит в зеленую живую тьму и никогда не спит.

Никого не ждет царевна. Да никто ее и не ищет.

Ворожеи не оставляй в живых

В ночь перед казнью она прилетела ко мне козодоем.

Сквозь частую решетку камеры было трудно протиснуться даже такой небольшой птице, но она смогла. Я очнулся от того, что луна смотрела мне в лицо - и от сухого шороха перьев.

Неловко перепорхнув с окна в угол, где я пытался уснуть на гнилой соломе, она почистила клювом оперение и перекинулась – легко, стремительно, едва заметно глазу. Секунду назад в пыли трепыхалась птица, словно подбитая камнем, а сейчас в лунном свете белеет угловатое, ломкое тело, знакомое мне до последней черточки.

Я любил ее больше жизни, и она об этом знала.

Я убил ее три дня назад, и об этом знал весь город.

- Ты не умерла, - сказал я ей. – Как такое может быть?

- Рука, наверное, дрогнула, - сказала она и откинула волосы от шеи. На тонком горле темнел шрам, распухший, с рваными краями, но было очевидно: скоро он побледнеет и, возможно, исчезнет совсем.

- Они тебя похоронили, - сказал я ей. – Отпели. Поставили крест.

- Что, правда?.. – улыбнулась она.

***

Я убил ее, когда понял, кто она такая.

Ворожеи не оставляй в живых.

Я не оставил в живых нелюдскую, безбожную тварь, которая десять лет притворялась моей женой. Десять лет пекла мне хлеб, стелила постель и засыпала в моих руках. Я любил ее больше жизни. Когда она умерла, я долго сидел рядом с телом и держал ладонь на ее груди: отчаянно ждал, что она начнет дышать снова.

***

- Я люблю тебя, - сказала мне она, и дрожащие, нежные губы оказались совсем близко. Ее теплое тело пахло горькими болотными травами. Она ластилась ко мне и дышала, она и в самом деле дышала. Я целовал ее и шептал, шептал что-то глупое.

Когда все закончилось, в окно вползала белесая заря. Она приподнялась на локте и заглянула мне в лицо. Глаза в рассветных сумерках казались круглыми и блестящими, как у птицы. Я залюбовался.

- Просто ты не смог им доказать, - сказала она. - Если меня найдут с тобой в камере, они тебе поверят.

- Меня выпустят, - согласился я, - а тебя сожгут.

- Я не могу остаться, - сказала она. – Прости. Но я пришла помочь.

Она дотронулась до моей груди, погладила, мягко улыбнулась. И ударила раскрытой ладонью между ключиц.

Моя душа выпала синим камушком изо рта и покатилась по полу.

Её тёплые пальцы нащупали камушек среди колючих стеблей соломы.

Она сжала его в ладони, вздохнула, положила себе в рот и снова перекинулась птицей.

Птица крепче ухватила камушек клювом, проскользнула сквозь прутья решетки и улетела, не оглянувшись на того, кто уже не был мной.

Тот, кто уже не был мной, безучастно сидел, привалившись спиной к холодной стене камеры.

***

Через несколько часов того, кто уже не был мной, выволокли на площадь у ратуши. Пока его вели сквозь толпу, в него летели проклятия и комья грязи. Брошенный кем-то камень рассек ему лицо, и толпа взвыла, а он даже не вздрогнул, механически переставляя ноги и глядя в одну точку перед собой.

- Ты смотри, ему как будто все равно, - говорили в толпе, - вот изверг!..

Когда тот, кто уже не был мной, стоял на эшафоте, бургомистр спросил, не желает ли он сказать что-нибудь напоследок. Тот, кто уже не был мной, промолчал и был повешен под свист, ругань и хохот.

Когда петля смяла ему горло, он ничего не почувствовал. Тело не брыкалось и не плясало на виселице, так что зеваки разошлись, недовольные зрелищем.

***

А в это время козодой, пролетая над лесной поляной, уронил синий камушек в мелкий ледяной ручей.

Сказка о мертвой жене

Давным-давно жили-были три брата, и была у них молодая жена-красавица.

Старший был лихой воин и удачливый охотник. Не было бойца, способного противостоять ему в поединке, и не припомнит никто случая, чтобы возвращался он с охоты без добычи на плечах. Знал он каждую тропку в лесу и в горах, знал звериные повадки: и о чем ледяные лисы воют в полнолуние, и зачем заяц лубяную избушку ставит.

С руками среднего сама земля говорила. Богатый сад был у него, и поле родило каждый год. Яблочное пиво душу радовало, хлеб был слаще меда, мыши за версту амбар обходили, а бабочек-медянок с синей ягоды сдувало. Клялись люди, что своими глазами видели: подхватит ветер хищницу, крылья с хрустом сомнет, скомкает да и кинет в ручей.

У младшего в горле золотая иволга гнездо свила, песни пела - и в жаркий полдень, и на лавандовой заре. Хорошо людям становилось от тех песен, потому и младшего привечали - плакать ли на свадьбах, плясать ли на поминках, рассказывать ли зимними ночами длинные сказки под теплой крышей - младшего зовут. Бывало, заведет он песню о змеиных невестах за зелёным морем, о дикой охоте, о солнечных сестрах-монахинях - слушают люди, и сердца у них теплой водой сквозь глаза вытекают.

А жена молодая каждую травку знала, какая от чего лечит. Всех врачевала, никому не отказывала: и сон дурной от ребёнка отогнать, и роженице помочь, и легкую смерть старику подарить. Все её любили. Только себе она помочь не могла: такой у нее зарок был, когда дар в руки давался. Поэтому и прожила на свете недолго совсем: на весеннем ветру глоток воды ледяной выпила - да и зачахла.

А как пришло время молодой жене умирать, простились с ней братья и устроили ей могилу на склоне горы, в сухой пещерке. Пол душистыми травами устелили, каждое деревце близ входа красными лентами заплели, завалили пещерку камнем, да домой ушли.

***

Долго ли коротко ли, прошел солнечный год, и пришла в деревню беда. Из-за гор притянуло серый густой туман, опустился он на деревню, словно крышкой накрыл. Густым и горьким стал воздух, тяжело им было дышать, в груди он болел, злым ежом ворочался. Начали люди умирать один за другим.

Стали братья между собой говорить: - Не сходить ли нам на могилу к милой жене нашей, не спросить ли совета.

Пошёл первым старший брат.

Принес он в подарок мягкую шкурку заячью, да полную шапку птиц-снегирей, чтобы их теплая кровь мертвую порадовала.

Постучал по камню да начал мертвую о смерти расспрашивать да о бедах живых рассказывать.

- Милая, - говорит, - моя, слышишь ли ты меня?

А мертвая ему и отвечает:

- Погасли глазоньки мои серебряные, нечем плакать мне. Поселилась в груди моей ящерка медная, нечем крикнуть мне. Нету больше мне радости, ни ветерка, ни солнышка. Вместо крови живой наполняет меня тоска смертная. Не избыть ее, не развести: одиноки мертвые, как никому живому не бывать. Останься со мною, любый мой, не на час, не на ночку синюю. Насовсем останься. А я туман отгоню.

Не захотелось старшему брату умирать. Ушёл он, голову повесив.

- Не ответила мне жена наша милая, - говорит дома. - Забыла меня, видать.

Пошел тогда средний брат.

Принес в подарок яблоки сахарные, каравай узорчатый в полотенце красное завернул, молока плеснул в каменную трещину.

- Милая, - говорит, - моя, слышишь ли ты меня?

А мертвая ему и отвечает:

- Отпала коса моя черная, у изголовья змеиной шкуркой свилась, нечем прельстить тебя. Высохли руки мои нежные, нечем обнять тебя. Темно мне, любый мой, холодно мне, суженый. Тлен меня еще ест, а тоска - злая, ядовитая - почти доела. Останься со мною, свет мой, насовсем останься, а я туман отгоню.

Не захотелось и среднему умирать, ушел он, едва ноги волоча.

- Не ответила мне жена наша милая, - говорит дома. - Разлюбила меня, видать.

Тогда пошел младший брат.

Букет цветов полевых собрал в подарок, дудочку срезал по пути. Сел у могилы на камень и начал песни петь, одна другой светлее и теплее. Про красу девичью ненаглядную, про взгляды медовые, про поцелуи родниковые да про ласки весёлые - словно живы они оба, словно свадьба их впереди.

- Милая, - поёт, - моя, слышишь ли ты меня?

А мертвая ему и отвечает:

- Засмеялась бы я в ответ песням твоим, да в горле горький сухой песок сыплется. Целовала бы тебя, желанный мой, да истлели губы мои земляничные, улыбка моя тебя нынче не порадует. Ласкала бы тебя, соловей мой, да подняться мне не велят. Хорош новый дом мой, да маюсь в нем, одинокая. Очаг не горит, в окна заря не смотрится. Кошмары лишь по углам жмутся, да я сама главный им кошмар. Останься со мною, любый мой, останься насовсем в дому моём. Люби меня, жданный мой, как раньше любил, а я туман отгоню.

Жалко стало младшему жену свою милую.

Отвалил он камень от входа, лег рядом с мертвой на каменное ложе, обнял ее теплыми руками да и умер.

***

Ждали-ждали его братья дома, да так и не дождались.

Старшего брата хворь на вечерней заре извела, а среднего - на утренней.

И некому их хоронить было: в ту весну всю деревню мор под корень выкосил.

В домах ночные мыши поселились, совы дневали. Крыши провалились, травой высокой заросли. Кости лисицы растащили, чтоб лисенят своих позабавить.

Долго еще на том месте люди не селились и скот не пасли.

Нельзя мертвым верить.

Нету им до живых никакого дела.

Сказка о птице Кукун

А говорят - есть еще такая птица Кукун.

Прилетает с Той стороны, с Великих Потёмок. Крылья у нее большие, как праздничный платок, перепончатые, словно у ночной мыши, а сами перепонки тончайшие, слюдяные, переливчатые, будто стая бабочек. О сильный ветер птица может пораниться, поэтому летает только в тихие сумерки.

Глаза у птицы Кукун синие и грустные. А прилетает она к женщинам, которые времени своего боятся.

Прилетит вечером и в саду притаится. То притворится стаей ворон, то грудой опавших листьев, то тенью от дерева на стене.

А ночью склонится над такой женщиной и лицо ей долго-долго облизывает. Клюв раскроет, а там острый язычок верткий.

Ищет птица на лице самую первую морщинку, словно кончик нитки в запутанном мотке.

А женщине в это время сны снятся синие и грустные.

Иной раз до зари не найдет, так и улетит ни с чем. И больше к той женщине уже не вернётся. Поэтому добрая примета - синий сон наутро вспомнить.

Но если найдет - втянет в клюв потихоньку и начнет распутывать. Тем она питается, птица.

На рассвете такая женщина проснется, а лицо свежее, гладкое, словно у юной девушки, и кожа изнутри розовым перламутром светится.

Значит, перед зеркалом надо сесть и любоваться на себя, красу, да все серьги, перстни и платки не торопясь перемерить.

А что еще делать-то, не кашу же напоследок варить. Ближней ночью умрешь.

Посадил дед репку. Часть первая

Эпиграф: - Фома, перед тобой две репки — красная и синяя. Если ты вытащишь красную репку — история продолжится, и ты останешься в сказке. Если же ты вытащишь синюю репку, ты поймёшь: всё вокруг ложь и обман, а красных и синих репок не бывает…

***

Дом Деда деревенские обходили стороной. Знали: колдун обидчив и злопамятен, а у Бабки его дурной глаз.

За примерами далеко ходить не приходилось: по весне у годовалого сынишки кузнеца приключилась падучая. Был малец кровь с молоком, богатырь, а теперь чахнет на глазах, не жилец, видать. А все почему? Кузнец на базаре Бабке поклониться забыл!.. И ходили ведь к Деду потом, и подарки носили, женка кузнеца каялась, плакалась, в сенях полночи простояла – не вышел к ней никто. Такие они, колдуны, с ними лучше не ссориться… Вот и кланялись в пояс, а кто и в землю, когда Дед с Бабкой, да с женатым сыном своим, да с Внучкой малолетней гордо проходили по улице или по рядам базарным. Кланялись им, а вслед отплевывались: тьфу, выводок бесовский.

Дед держал в жилистом, крепком кулаке всю деревню. Сам староста шапку ломал – даже перед Внучкой на всякий случай. Чтоб падеж скота не случился, чтоб градом рожь не побило, чтоб не заболел никто.

На каждой свадьбе Дед – первый гость. Самое красивое крашеное сукно – Бабке на поневу. Сын – нелюдимый, мрачный, с глубоко посаженными мутными глазами, первым мясником в округе был. Ежели кому бычка забить али там кабанчика надо – его звали, ну и почти половину туши отдавали – в благодарность за труд как бы… а поди кого другого позови!.. прознает Дед – скотина у тебя навек водиться перестанет. Хотя, конечно, и резал Сын чисто и быстро, без суеты, что душой кривить.

Это могло бы продолжаться бесконечно. Сын со временем стал бы новым колдуном, переняв отцовские умения, а там и Внучка бы в силу вошла…

Это могло бы продолжаться бесконечно, если бы Дед не зарвался. Когда помер малолетний сын кузнеца, деревенские смолчали. Слишком силен был страх. Дед даже не постеснялся прийти на поминки и унести мешок пирогов, испеченных заплаканной и почерневшей от горя матерью. Да только после этого Дед решил, что обнаружил самый мощный рычаг воздействия на людей.

Дети начали болеть все чаще. То поповская дочь (попа Дед особенно не любил), то двойняшки пасечника (мед дареный Бабке не понравился, то-то кричала на всю улицу), то рыжий сорванец печника (говорят, Внучку ненароком то ли зашиб на бегу, то ли грязью обрызгал, то ли и вовсе дразнился).

Вот когда этого рыжего постреленка схоронили, в эту же ночь дом Деда запылал.

Привел всех кузнец. Пришли с вилами и топорами, кто с рогатиной, кто с мотыгой, со злыми охотничьими кобелями, словно на медведя-шатуна собрались…

С колдунами лучше не связываться, это верно. Но иногда отчаяние сильнее, чем животный страх.

Первой погибла дедова невестка. Металась по двору заполошно, простоволосая дура, голосила, на помощь звала, да там ее бабы осатанелые чуть на клочья не порвали, собственной косой придушили.

Сын Деда отбивался долго, молча и зло, только глаза сверкали из-под спутанной гривы. Не замечал ран, казалось. Пока с ним мужики возились, забивая дрекольем, колдун с Бабкой уйти в лес успели, и Внучку прихватить…

Преследовать их никто не решился. Схлынула красная горячая ярость, словно общее безумие отпустило. Темная кромка леса, где скрылись беглецы, пугала. На рассвете расходились, избегая смотреть друг другу в глаза.

Прошел день, за ним другой, наступила осень, выпал снег, но от Деда не было ни слуху, ни духу.

- Сгинул в болоте каком, да и черт с ним, - озвучил всеобщее мнение староста и перекрестился.

***

Но Дед остался жив и ничего не забыл.

В самой глубине леса была поляна. Даже и не поляна, а выморенный, голый пятак земли, где не росло ничего, кроме чахлой рыжей травы, а в центре раскидывал черные лапы сожженный грозой остов древнего дуба. Там-то Дед с Бабкой и срубили себе избушку, зная, что на проклятое место не отважится сунуться никто из ближайших деревень. Когда-то на этой поляне было капище Чернобога, и до сих пор, поговаривали, нехорошие вещи там творились.

В безлунные ночи мелькали над травой странные зеленые огоньки. Из чащи смотрели внимательные глаза и доносился девичий смех, сходящий на нелюдское подвывание. А иногда приходили к частоколу какие-то черные лохматые фигуры, и пахло от них то тленом, то зверем, то гарью. С ними Дед подолгу беседовал, порой и до рассвета.

- Ничего, жена, - говорил он Бабке, - будет и на нашей улице праздник.

Бабка согласно кивала и трепала по холке лоснящуюся черную суку с недобрыми человеческими глазами. С печки слушал разговоры крупный камышовый кот, а в подполе что-то шуршало.

Рядом с сожженным дубом Дед отгородил клочок земли и щедро полил ее на убывающей луне кровью черного петуха. И посадил там Дед репку…

Репка осознала себя почти сразу, стоило лишь лопнуть кожуре семечка, а зеленому ростку – выглянуть на свободу и втянуть в себя мертвые соки проклятой земли. Репка хлебнула крови и болотной воды, что принесла ей Внучка, и начала расти не по дням, а по часам, пробившись сквозь рыхлую землю зеленой ботвой с кровяными прожилками и закачав листьями на ветру.

- Расти, Репка, - бормотал Дед, на очередное новолуние сворачивая шею краденому щенку и домовито прикапывая его на грядке, чтобы корешки Репки могли дотянуться и отведать плоти, - расти, Репка, большая. Расти высоко и глубоко, прорасти корнями до геенны огненной, передай там от меня весточку, расскажи об обиде моей...

И Репка росла. Наливалась, темнела боками. Вслушивалась в то, что творится вверху и внизу, смотрела по ночам на движение звезд и планет, слушала разговоры в избушке.

Она не знала разницы между добром и злом, все-таки Репка была не философом, а корнеплодом. Не знала иной жизни, кроме этой, не знала других рук, кроме холодных, искривленных пальцев Деда, и полностью осознавала свое предназначение, стараясь и вырастая изо всех репных сил.

***

- О, да ты его новое создание, - услышала как-то ночью Репка.

Она отвлеклась от созерцания небесных светил и обнаружила рядом с собой… непонятно кого. Она его ни разу не видела, но голос незнакомца не таил в себе никакой угрозы, да и сам ночной гость был очень похож на нее саму. Такой же круглый и желтый.

- Ты тоже репка? – обрадовалась она. – А почему ты не на грядке? Ты уже вырос?

Гость приглушенно рассмеялся и принялся кататься вокруг, так что репка едва успевала поворачивать за ним ботву.

- Нет, я не репка. Я Колобок. Твой старший брат, получается. Дед с Бабкой меня испекли чуть раньше, чем тебя посадили. Да только я от них ушел. И от дедушки ушел, и от бабушки ушел… - гость вдруг запел, и репка невольно улыбнулась.

- Здравствуй, братец. А почему ты ушел?..

- Ну, - Колобок задумался, - сначала просто из баловства. Думал, покатаюсь и вернусь. В конце концов, Дед с Бабкой, пока меня месили, мне много о своей обиде рассказывали… Меня ведь испекли, чтоб деревню извести. Я же отравленный, - в голосе Колобка зазвучала гордость, - от такой отравы аж трава жухнет. Один раз лису встретил, она до меня едва успела носом дотронуться – на месте издохла, представь!.. В общем, в колодец нырнуть мне надо было.

- А чего не нырнул? – насторожилась Репка.

- Передумал, - буркнул Колобок, останавливаясь. – Нехорошо это.

Репка ничего не поняла, только покачала ботвой.

- Будь здесь, никуда не уходи, - шепнул вдруг Колобок, - я завтра вернусь!

На землю легла косая полоса света: из дверей избушки вышел Дед. Репка не успела оглянуться, как Колобок уже укатился.

Посадил дед репку. Часть вторая

Эпиграф:

Репка, свет моей жизни, огонь моего желудка. Грех мой, душа моя. Реп-ка: кончик языка совершает путь в два шажка вниз по нёбу, чтобы на втором толкнуться о зубы. Реп. Ка.

Она была репа, просто репа, по утрам, высотой в пять футов (без двух вершков и с растрепанной ботвой). Она была репой обыкновенной на уроках ботаники. Она была brassica rapa на пунктире пакетиков с семенами. Но в моих объятьях она была всегда: репка… (с)

***

Колобок не солгал. Он действительно возвращался каждую ночь, и они беседовали до рассвета. Это было счастливое время для Репки: у нее наконец-то появился друг.

Она смотрела на Колобка снизу вверх – и не только из-за того, что глубоко сидела на грядке. Колобок везде побывал, все повидал, счастливо справился со множеством опасностей и уж, конечно, понимал в устройстве этого мира гораздо больше, чем она сама.

- А я ей и говорю: я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, а от тебя, Царевна-Лягушка, и подавно уйду!.. Меньше на выпечку налегай, зеленая, а то царевичи любить не будут!.. – рассказывал Колобок, катаясь вокруг, и Репка смеялась, покачивая ботвой и тайком любуясь братцем: какой он круглый, какой ладный, какая красивая поджаристая корочка у него на боках…

Репка ничего не знала о любви, все-таки она была не поэтом, а корнеплодом. Она просто полюбила Колобка так, как умеют любить только репки – раз и навсегда.

- Ты совсем ничего не боишься?.. – затаив дыхание, спрашивала она. И Колобок неизменно отвечал: ничего не боюсь. Только Деда.

И в который раз рассказывал, как, ведомый любопытством, пробрался в обреченную на смерть деревню и подолгу подслушивал людские разговоры. И, поняв, что Дед собирается натворить с его помощью, просто ушел.

- Судьбы нет, Репка, - говорил Колобок. – Кроме той, что мы творим сами.

Однако будущее, бывшее прежде туманным, но нестрашным, теперь рисовалось перед Репкой во всей своей жестокой и грязной неприглядности.

- Я не хочу, - повторяла она про себя, когда Дед поливал землю новой порцией жертвенной крови. – Я не хочу так, не хочу, не хочу…

Но не расти она не могла. Дни шли за днями, бока ее становились все необъятнее, а ботва уже соперничала высотой с чахлыми березками на краю проклятой поляны.

***

- Время пришло, - хрипло сказал Дед, вытирая о рубаху перепачканные кровью и землей руки. – Сегодня мы отомстим.

Бабка и Внучка только кивнули. Все трое повернулись и ушли в дом, храня все то же торжественное молчание.

Репка в отчаянии смотрела им вслед.

Они вернулись, когда стемнело. Нарядные, точно на великий праздник. За спинами колдуна, Бабки и Внучки маячили размытые тени животных-фамильяров: черной собаки и камышового кота. В сухой траве что-то шуршало.

- Вот и выросла Репка большая-пребольшая, - глухо выдохнул Дед, погладив холодной ладонью поникшую дрожащую ботву, - ушла корнем глубоко-глубоко. Сегодня я вытащу ее и открою проход в преисподнюю.

- И откроешь проход в преисподнюю, - эхом повторила Бабка, - и нечистые будут служить тебе.

- И отомстят за моих батюшку и матушку, - всхлипнула Внучка.

- И отомстят за нашего сына, - согласился Дед. – Спалят проклятую деревню и перемешают пепел наших врагов с землей и солью, чтобы еще сотню лет там ни былинки не выросло.

Когда Дед приблизился, Репка глотнула холодный ночной воздух и впилась в землю всеми корешками.

***

Дед тянул ее из грядки грубо и жадно, болезненно сминая в руках и выкручивая нежную чувствительную ботву, дурея от запаха взрыхленной земли и зеленого сока.

- Ишь какая… - надсадно захрипел он наконец, оборачиваясь к домашним, застывшим на почтительном расстоянии. – Что встали?.. Помогайте!..

Репка поняла: это конец. Силы ее не хватит, она не сможет противостоять им всем, дружно ухватившимся за ботву руками и зубами. Даже подвальная мышь повисла на молодом стебле, раскачиваясь и болтаясь в воздухе серой откормленной тушкой.

- Тяяяанем… потянем!.. – отрывисто командовал Дед, накрепко вцепившись в самый мясистый стебель. Повинуясь его голосу, Репку тянули и расшатывали в земле, словно подгнивший зуб в челюсти. По Репке катился горячий горький сок из ее ботвы, часть мелких корешков уже не выдержала и оторвалась, пронзив ее незнакомой прежде болью.

- Вытянуть не можем… - обессиленно отозвалась Бабка, но заработала полный ярости взгляд колдуна из-под кустистых седых бровей, и дернула ботву из последних сил.

- Тяяяаааанем… потянем!..

Репка почувствовала, как ее бок выворачивается из грядки.

Дед рванул.

***

И тут до ее слуха долетел отчаянный крик:

- Сестрица!.. Держись!..

В траве на краю поляны мелькало что-то круглое, стремительно приближаясь. Колобок катился, не замечая ни кочек, ни острых корней на пути. Он еще не знал, как именно будет спасать Репку, у него не было времени обдумать план, он просто рванулся вперед, готовый биться не на жизнь, а на смерть.

Дед был первым, кто понял, что происходит. Невольно выпустив ботву из рук, он с ненавистью выдохнул, глядя на своего голема:

- Ты!..

Хватка ощутимо ослабла, и Репка вдруг осознала, что это ее единственный шанс.

Понимание пришло стремительно. Страха не было, сомнений тоже.

Колобок оттолкнулся от земли и взвился в воздух, норовя всем весом ударить Деду в лицо, а там будь что будет.

И в этот момент земля дрогнула.

Репка бросила на Колобка последний отчаянный взгляд, полный всего невысказанного. Но им с Колобком было отказано даже в единственном прощальном слове: время работало против них.

В следующий миг Репка просто исчезла.

Провалилась сквозь грядку, утаскивая за собой всех, кто держался за ботву. В воздух взметнулся полный ужаса вопль Внучки, но тут же утих.

Самый длинный из стеблей взвился, хлестнул в воздухе, словно на яростном ветру, сбивая с ног Деда, и темная жирная почва вскипела, с причмокиванием засасывая и его.

***

Колобок чудом избежал черного омута, распоров хрусткий бок об острый колышек забора. Остатки повалившегося частокола его и удержали.

Голем лежал на развороченной грядке, с каким-то пьяным удивлением слушая навалившуюся на мир тишину и ощущая всем телом подземную дрожь. В ночном небе оторопело, словно приколоченные, застыли созвездия, на которые так любила смотреть Репка. Его Репка, смешная и желтая, трогательная и такая сильная. Его Репка, которой он так и не успел сказать, что…

- Сестрица, - беззвучно шепнул он в ночь.

Ночь молчала. Тишина забивала слух.

Колобок тяжело пошевелился и покатился прочь. Ему предстояло найти новый смысл своего существования, но Колобок не хотел больше ничего искать. Мир был таким огромным, но таким отчаянно пустым.

***

Над замершим лесом, над проклятой поляной разливалось мутное оранжевое молоко осеннего рассвета. С болота наползал туман, скрадывая очертания избушки с мертвыми окнами и черного дуба.

И некому было увидеть, как земля на грядке едва заметно зашевелилась…

Посадил дед репку. Часть третья

Эпиграф:

- Не для того я репку вытянул, чтобы, получив ее, сделаться благодетелем человечества. Вздор! Я просто вытянул; для себя вытянул, для себя одного. И не репка, главное, нужна мне была, бабка, когда я тянул; а другое... Мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Тварь ли я дрожащая или право имею... (с)

***

…и некому было увидеть, как земля на грядке едва заметно зашевелилась.

В центре образовался подрагивающий, сыпучий холмик, и тот наконец разрушился изнутри, выпустив на свет скрюченную, перемазанную грязью руку в темных потеках травяного сока.

Дед выполз из ямы, извиваясь, словно исполинское страшное насекомое. Он надсадно хрипел, хватал холодный утренний воздух и продолжал ползти на животе, выбрасывая вперед одну руку и цепляясь за комья земли, крошащиеся под его пальцами. Вторая рука была плотно прижата к туловищу. Что-то тянуло его вниз, и Дед сопротивлялся изо всех сил.

Наконец Дед с болезненным воем подтянул свое тело, нащупав обломки забора, рванулся вперед, и стало ясно, что второй рукой он удерживает что-то тяжелое.

В черных пальцах был зажат клочок грязной ткани. Дед уперся пятками в землю и вытащил за собой бесчувственную Бабку.

Уложив Бабку на грядку, Дед сторожко, хищно осмотрелся, однако Колобок был уже далеко. Над опустевшей поляной стояла густая тишина.

Дед перевел дыхание и отвесил Бабке пару тяжелых оплеух, от которых ее голова беспомощно мотнулась, словно у тряпичной куклы. Однако уже после третьего удара Бабка страшно захрипела и забилась в судорогах. Дед равнодушно наблюдал за тем, как его жену выламывает на земле.

Наконец Бабка пришла в себя и обессиленно упала лбом на колени застывшему Деду.

- Где… - едва слышно выдавила она.

- Там, - холодно отозвался Дед.

- Внучка…

- Я не смог. Она была слишком близко к Репке. Они упали в огонь. Все. Сам спасся потому, что ботву из рук выпустил. Но успел ухватить только тебя.

- Внучка… - Бабка завыла, колотясь головой о землю. Без всхлипываний, почти без голоса, сходя то на шипение, то на звериный скулеж.

Дед молчал, запрокинув лицо в пустое осеннее небо.

Откуда-то с севера порывом ветра принесло рваную темную тучу.

Острые верхушки елей вспороли туче брюхо, и оттуда высыпалась пригоршня раннего снега. Половина его истаяла, не долетев до земли, и все же пара снежинок запуталась в седой, опаленной гриве Деда.

- Скоро зима, - глухо сказал он.

Бабка подняла на него лицо, на котором горячие соленые дорожки размыли грязь и гарь.

- Скоро зима, - повторил Дед. – Выпадет снег. Мы слепим себе новую внучку. Снегурочку. Мы еще вернемся.

Я больше сюда не вернусь

В темноте было не так уж и плохо.

Я не знаю, сколько времени провел так - в самом центре густой, душной, теплой темноты. Но это было самое безопасное и безмятежное место из всех, что я мог представить.

Долгие, долгие часы я неподвижно лежал, смутно чувствуя, что баюкающая меня тьма имеет границы. Где-то вверху - а возможно, и по всем сторонам сразу - она заканчивалась (начиналась?). Время лениво рассыпалось вокруг меня, шелестело, шуршало, останавливалось. Я был центром этого мира, и он не казался мне ни странным, ни тесным. Иного я не знал, хотя где-то в глубине сознания порой вспыхивали отголоски воспоминаний: о движении воздуха, о пронзительном, слепящем синем, о жестком, колючем желтом, о короткой, мгновенной боли (была ли она?). Когда я пытался сосредоточиться на этих образах, они рассыпались и таяли.

Все это не имело значения, нет.

- Немного осталось...

Этой фразой, прозвучавшей где-то высоко-высоко, все и закончилось.

Я даже успел задаться вопросом, не мерещится ли мне печальное сожаление в этом незнакомом странном голосе.

И тут же темнота взорвалась острым сиянием.

Свет рванулся откуда-то сверху, и мир немедленно пришел в движение, перевернулся раз и другой, и меня тоже перекрутило - поганое такое ощущение, словно распадаешься на части, крошечные части, но какая-то сила собирает тебя воедино. Отвратительно.

Меня вытаскивают из укрытия и вместо приветствия плещут воду в лицо.

"Что проис..."

И почти сразу за этим следует удар.

А потом еще.

И еще.

Паника.

Оторопь.

В этих ударах есть что-то равнодушное. Отстранённое. Это пугает еще сильнее: тот, в чьи руки я попал, относится к происходящему, словно к привычной и надоевшей работе. Методично. Спокойно. Со знанием дела: сильные, жесткие пальцы безошибочно находят уязвимые места, и я снова задыхаюсь, проглатывая ошметки неудавшегося крика.

Но мне ничего не говорят.

У меня ничего не спрашивают.

Меня даже не пытаются услышать.

"Что я вам сде..."

Я пытаюсь выскользнуть, рвусь снова и снова. Но как только я набираю воздуха, меня просто швыряют мордой в стол и все начинается заново.

Меня выворачивает наизнанку. Пару раз точно.

Это, впрочем, никого не смущает. Даже меня самого, ха-ха. Даже когда мной... вытирают. Как тряпкой.

"Больно, сука, хва..."

Никогда не знаешь пределов своей прочности, пока тебя не начнут на эту самую прочность испытывать, да?..

"Не надо..."

Сознание мутится. Я только слабо вздрагиваю, когда мне прилетает очередной удар. Судорожно сворачиваюсь калачиком. Единственное, чего мне сейчас по-настоящему хочется, - просто отключиться. Сбежать обратно в блаженную темноту. Остаться там.

Передышка приходит без предупреждения - мне просто швыряют не самую чистую тряпку, закрывая с головой, и оставляют валяться.

Опасливо дышу, стараясь быть незаметным. Все тело пульсирует болью, распирает, подрагивает.

Дышу. По ту сторону двигаются какие-то размазанные тени. Ничего не видно.

И опять этот голос:

- Да скоро уже, скоро.

Я не знаю, сколько проходит времени. Знаю только, что когда я попытался выползти из-под тряпицы, оказалось, что она ко мне присохла. И это было больно.

Меня снова трогают.

На этот раз прикосновения бережные. Почти ласкающие.

По мне скользят сухие горячие ладони.

Кажется, меня сломали окончательно: я неосознанно тянусь к этим пальцам, слепо и бессильно.

Меня не отталкивают. Оглаживают, осторожно поднимают.

И я встречаю всем телом холод металла.

Знаете, а ведь до этого момента я был уверен, что мне уже все равно.

Пока не почувствовал жар.

Я кричу.

Кричу, захлебываясь, срывая голос. Даже когда моя плоть начинает покрываться коркой - я все еще кричу.

Меня никто не слышит.

* * *

Слепящий синий.

Жесткий, колючий желтый.

Прохладный зеленый.

Запахи. Звуки.

Движение воздуха.

Ко мне прикасается ветер.

(Я вспомнил, как это называется, да, ветер).

В памяти ещё треск огня. Красное. Белое. Желтое. Ужас и бесконечная боль.

Ничего этого больше нет. Только ветер.

Так странно. Больше не болит.

Зеленое пятно передо мной оказывается зарослями травы. Покачиваются белые зонтики, гудят пчелы, пахнет одуряюще сладко. Солнце, миновав зенит, лениво катится на розовеющий край неба. То зеленое вдалеке - лес. Темный, темный лес.

Я не знаю, сколько у меня времени. Просто собираю последние силы, перекатываюсь и падаю в траву.

За мной никто не гонится.

* * *

- Бабка! А где же колобок?..

- Так на окошко я его положила...

Правила выживания в деревне

Эта инструкция написана не для тех, кто провёл в деревне всю жизнь. Они и так все хорошо понимают.

***

Если вас по какой-либо причине занесло в деревню надолго, соблюдайте главное правило: старайтесь не выделяться. Впрочем, выделяться вы будете до самой смерти, но не привлекать лишнего внимания - в ваших силах.

***

Если в деревне когда-либо жили ваши предки - обязательно ухаживайте за их могилами. Фанатизма не нужно, однако есть установленные дни, когда следует посещать кладбище: родительские субботы и Радоница. Некоторые имеют фиксированную дату, некоторые привязаны к Великому посту и Пасхе: не поленитесь уточнить и строго соблюдайте. Это может прозвучать странно, но кладбище, где лежат его кровные родственники - самое безопасное место в деревне для чужака.

***

Другие могилы не трогайте. Рассказывают историю про некоего алкаша, который от безысходности назначил себе в родичи и собутыльники покойника, лежавшего на краю кладбища: выпивал на его могиле, оставлял хлеб и жаловался на жизнь. Если верить легенде, однажды холодной ночью этот алкаш заснул на скамейке и замёрз бы насмерть, если бы его не разбудил человек, подозрительно похожий на фотографию с памятника.

Так вот - герою этой истории повезло. Однако чужой покойник - это всегда лотерея. Не обращайте на себя пристальное внимание тех, кого вы не знаете, и уж тем более не делитесь с ними подробностями своей жизни.

***

Не впускайте в дом ночных гостей. Не засиживайтесь допоздна, после заката закрывайте окна ставнями. Светящиеся в темноте окна - маяк для живых и мертвых. Ни к чему провоцировать ни тех, ни других.

***

Позаботьтесь о крепком засове на калитке, чтобы не было искушения пойти ночью проверить, кто ходит под вашими окнами и скрипит крыльцом. У вас прочная ограда, значит, это не соседская коза. Просто засыпайте. Ставни закрыты, оно вас не увидит.

Закрыты же?

***

Всегда имейте под рукой запас чего-то мелкого, скажем, пакетик крупы или маковых зерен. Женщинам можно носить на шее несколько нитей бисера. Если ваш собеседник или спутник начинает вести себя странно (особенно в темное время суток), бывает полезно невзначай просыпать содержимое мешочка ему под ноги. На человека это не подействует, а сущность на время отвлечет.

***

Если в деревне есть храм, непременно узнайте его историю. Избегайте восстановленных церквей, которые долгое время стояли полуразрушенными и пустыми. Также с осторожностью относитесь к храмам, заново отстроенным на месте взорванных. Когда дело касается церкви, новодел лучше старого. Нет места опаснее, чем оскверненное, некогда потерявшее благодать. Ситуация не исправляется повторным освящением и взмахом кадила. Не слушайте рассказы про "намоленность": у этого явления есть обратная сторона. По возможности не общайтесь тесно с батюшкой, который служит в такой церкви. Если все жители деревни поголовно - ревностные прихожане, вам лучше не задерживаться на этом месте.

***

Не стесняйтесь использовать матерную лексику, особенно в минуты эмоционального всплеска. Особенно если вам кажется, что вы в одиночестве.

***

Не торгуйтесь с плотниками и печниками. Заранее договаривайтесь о сумме и выплачивайте все до копейки. Также не скупитесь на угощение и алкоголь. С вас наверняка сдерут втрое больше, чем с местного, но это небольшая плата за тишину и спокойствие. Безутешный плач в погребе и подвывания в трубе - не те звуки, которые вы захотите слушать в октябрьские дожди. Тем более, они могут помешать вам вовремя расслышать нечто действительно опасное.

***

Заведите кошку и собаку. Сразу же. Собаку берите щенком, кошку можно взять любую, а лучше двух.

***

Если на лесной поляне вы обнаружите не взятый ржавчиной нож, кем-то воткнутый в пень, ни в коем случае не трогайте его и уж тем паче не забирайте с собой. Хозяину этого ножа ничего не стоит выследить вас по запаху, и, поверьте, он будет очень зол на того, кто помешал ему вернуться в человеческий облик.

***

Не заглядывайте в колодец без крайней нужды. Особенно в летнюю жару, когда от мокрых бревен сруба тянет прохладой.

Скорее всего, вы не узнаете себя в отражении, бросив первый взгляд. Но если приглядитесь - не поймёте, что вас встревожило. Ещё бы: у него было время рассмотреть вас и подстроиться.

Теперь оно знает, как вы выглядите.

***

Держите дом в чистоте. Сразу же избавляйтесь от испорченных продуктов. Если они станут подозрительно быстро гнить, вы вовремя это заметите.

***

Всегда имейте дома запас свечей и керосиновую лампу. Отключения света часто совпадают с праздниками, которые не признает православная церковь.

***

По возможности не будьте одиноки в этой жизни.

***

Не свистите в доме: денег не станет.

Первое письмо в Хрустальный дворец

...и ещё стало известно мне, государь, что люди этого народа подвержены загадочной хвори, что называется каменной болезнью. О причинах её нет достоверных сведений, ибо поражает она без разбору и крестьян в соломенных хижинах, и богачей в узорных покоях. Люди видят в ней неисповедимый промысел своих богов.

Время от времени у здешних женщин рождаются младенцы с закрытыми вратами для всех ощущений. Такие дети слепы, глухи и безмолвны, не могут отличить вкус материнского молока от уксуса, а смрад тления и аромат персика для них одинаково недоступны. Во всем подобны они бесчувственному камню, отсюда и происходит название хвори. О случаях исцеления ходят смутные легенды, но достоверно то не ведомо ни одному лекарю.

Такие дети - обуза и ежечасная скорбь для всего семейства, поэтому родители относят их в храмы. Там, в круглых высоких залах, несчастным суждено провести всю жизнь, неподвижно лёжа на соломенных матрасах.

Впрочем, разумно ли назвать их несчастными, государь? Тоска овладевает человеком, который потерял нечто ценное или же тщетно стремится приобрести. Этим же младенцам неведомо, чего они лишены.

Несмотря на плачевность своего положения, больные могут прожить довольно долгую жизнь: о них хорошо заботятся храмовые прислужники. Считается, что эта работа дарует человеку снисхождение богов к его грехам и тайным мыслям. Дети вырастают, развиваются, дряхлеют и умирают, не замечая перемен.

Родным дозволяется приходить в храм и навещать больного в любое время. Чаще всего это матери, что бывают безутешны после расставания со своим чадом. Прислужники дают женщине тонкую серебряную иглу, которой она может колоть ребенка, потому что боль - единственное доступное ощущение для таких людей. Единственное доказательство, что мир за пределами их тела действительно существует.

При помощи иглы женщины выражают материнскую любовь, ласку и радость встречи, а иные уверяют, что научились петь иглой колыбельные и рассказывать сказки. Так или иначе, но дети действительно проявляют оживление во время таких сеансов. Мне случалось видеть на их лицах подобие странной улыбки, хотя по коже стекали капли крови.

После встречи мать идёт молиться и зажигать благовония. В первые годы женщины молятся о чуде, но со временем начинают просить, чтобы их дитя никогда не исцелилось. Ибо что страшнее человека, для которого боль - родной язык?..

Второе письмо в Хрустальный дворец

…и еще стало известно мне, государь, что правит этими землями древняя династия, которая ведет начало от порождений Бездны.

Существует легенда, что в темные времена стране угрожали неисчислимые орды варваров, пришедших с севера. И тогда царица испросила помощи у демонов, принеся в жертву собственного супруга. Демон-защитник, насытившись плотью, распалился похотью к женщине, чья красота была подобна каплям крови на лепестках морозника, и овладел ей прямо на трупе мужа, и царица понесла от этого богопротивного союза. И потомство их в равной степени одарено благословением Бездны и ее проклятием.

Полукровки властвуют и поныне, и сетовать народу не на что: страна благоденствует уже много веков. Способствуют тому мягкий климат, плодородные земли и теплые течения, а также разумное управление, ибо здешние правители отличаются человеколюбивой мудростью и беспристрастной справедливостью. Конечно, все эти качества – лишь бледная тень достоинств моего государя.

Итак, население страны ежечасно благословляет судьбу и молится за здоровье и долголетие царя. Ибо когда правитель умирает, это влечет за собой ужасающие последствия. Потомок демонов восстает со смертного ложа, переродившись отвратительным кровожадным чудовищем, чей голод под силу утолить лишь сотням смертей. Оставив после себя разрушенные селения, ужас и скорбь, чудовище исчезает – возможно, пополняя собой легионы Бездны. Победить же его не удавалось ни одному герою.

В древности предпринималось несколько попыток защититься: тело правителя предавали огню сразу после смерти, или даже заранее – ввиду несомненной близости кончины. Однако это не приносило должного результата: на страну немедля обрушивались бедствия, стократ худшие – чума, засуха, нашествие ядовитых птиц – вызванные, очевидно, гневом демонов.

Однако придворными магами наконец был найден способ предотвратить перерождение. И заключается он в следующем: царю не говорят, что он мертв.

Когда правитель испускает дух, его тело остается в покоях, а во всем дворце строжайше запрещают слёзы и стенания. Всем, от наследника до судомойки, предписано вести себя, как обычно.

Слуги старательно омывают тело вином и уксусом, посыпают полы свежей лавандой, чтобы избавиться от запаха. Ручных животных и певчих птиц удаляют из дворца, ибо они чуют смерть и могут выдать её беспокойством.

Придворный лекарь ежедневно навещает царя и после осмотра заверяет покойника, что его состояние – лишь временная немочь. Советует оставаться в постели и восстанавливать силы, ни о чем не тревожась. У ложа непрестанно сменяются лучшие чтецы, музыканты и шуты. Правителю приносят лакомства, фрукты и легкие вина (впрочем, никто не настаивает, чтобы он их отведал). Любимые наложницы продолжают согревать его постель каждую ночь. По утрам обязателен визит старшего советника, который докладывает о государственных делах. Доклад составлен самым ободряющим образом, убеждая покойника, что его личного вмешательства не требуется. Царица с наследниками также навещают супруга и отца, выражая надежду на скорейшее выздоровление.

Так продолжается до тех пор, пока у покойника не истлеет сердце. Тогда он становится безопасен. Ему устраивают похороны, старшее дитя принимает корону, а вся страна погружается в должный траур.

Не правда ли, мой государь, следует отдать должное остроумию и мудрости тех, кто ввел этот прекрасный ритуал?

Впрочем, есть обстоятельство, внушающее некоторое беспокойство. На сегодняшний день страной правит девяносто третий отпрыск династии, воинственный и суровый в методах, получивший в народе прозвище Бессердечный…

Третье письмо в Хрустальный дворец

...Еще стало известно мне, государь, что люди в этих краях способны черпать магию лишь из одного источника, и источник этот – смерть.

Древняя легенда гласит, что однажды Жизнь и Смерть поспорили, можно ли открывать людям путь к мощи, с которой они не смогут совладать.

- Я даю людям весь мир, - сказала Жизнь. – И они могут сами сотворять живых существ, соединяясь в любви, это ли не чудо? Не должно человеку желать большего.

- Я забираю у людей всё, - сказала Смерть, - чтобы в мир приходили новые люди, а земля, воздух и вода не иссякали. Меня избегают и проклинают, а зовут меня лишь на краю отчаяния. Это несправедливо.

С тех пор магия доступна только людям, которые наиболее близки к смерти – младенцам во чреве матери и древним старикам.

Магия младенцев неуправляема и страшна. Она может вызывать возмущения в океане и дрожь земли, может уродовать людские тела и заставлять жену ненавидеть мужа, может открывать пути без возврата на Ту Сторону. Поэтому - когда женщина зачинает, она отправляется в храм, где проводит девять лун в непрестанных молитвах и покое. Храмовые прислужники заботятся обо всех её нуждах, дабы ничто не потревожило нерожденное дитя. Это мудрая и человеколюбивая традиция, мой государь. Благодаря ей дети этого народа рождаются здоровыми и крепкими и почти никогда не плачут. На двенадцатый день после родов считается, что опасность миновала, и женщина с младенцем может вернуться к семье.

(Государь, я прилагаю к сему посланию астрологические расчеты и выписки из летописей, подтверждающие связь между датами рождения самых сильных магов и некоторыми известными катаклизмами, затронувшими частично и ваши земли).

Старики же начинают чувствовать пробуждение магии, вплотную приблизившись к порогу своей смерти. Как правило, это означает, что жить им осталось не более года. Конечно, это недостаточный срок, чтобы в полной мере овладеть новыми возможностями, однако я встречал немало седовласых целителей и нескольких стихийных магов, почти не уступавших лучшим чародеям нашей столицы.

Основной угрозой в этом случае является, конечно, старческое слабоумие. Тех, чей разум с годами затягивает пеленой, передают в руки храмовым душителям, дабы не навлечь беду на весь город.

Так или иначе, для всех наступает день, когда Смерть отнимает свои подарки, и горький прах возвращается к праху, теплая кровь уходит в землю, глаза меркнут и высыхают, а дыхание развеивается по холодным ветрам. Так суждено от рождения всем людям.

Однако в народе ходит легенда о некоем человеке, ставшем возлюбленным Смерти.

Никто не знает точно, где он жил, но все сходятся в одном – еще во чреве он принес неисчислимые бедствия своей семье и убил мать своим рождением. И магия в нем была столь сильна, что не угасла с годами, а теплилась внутри, подобно тому, как лесной пожар заставляет тлеть корни деревьев, скрытый от глаз. Тогда на нем остановился заинтересованный взгляд Смерти, и её сладкий холодок сопровождал его на всех путях. Когда же мальчик превратился в мужчину, Смерть взяла его в ученики, а потом полюбила.

Она взрастила великую силу возлюбленного, словно похороненное зерно, и научила ей пользоваться. И стал он величайшим магом, какого только знали эти земли.

Маг был молод, зол и неудержим. По его слову камни рассыпались алмазной пылью, рыбы говорили человечьими голосами, дождь проливался пиявками, а кровь в жилах его врагов превращалась в молоко, и те умирали в страшных мучениях. Он мог поднимать из глубины моря песчаные острова и погонять грозовые тучи, словно стадо овец. Его собеседниками были мертвецы и твари с Той Стороны, ангелы и духи стихий. Но этого было ему мало, и однажды на ложе любви он попросил бессмертия, и Смерть не смогла ему отказать.

И, возможно, он стал бы правителем всего сущего, и мир содрогнулся бы от края до края. Но подарить вечную молодость может только Жизнь.

Шли годы, и Смерть с печалью наблюдала, как её возлюбленный старится, подобно всем людям. И настал день, когда она покинула его навсегда.

Легенда гласит, что он жив до сих пор. Однако здесь рассказчики противоречат друг другу.

Кто-то говорит, что он уединился в пещере высоко в горах, и сил в дряхлом теле хватает только на вдох раз в десять лет. Борода его заполнила собой всю пещеру, ногти вросли в камень, а в теле поселились змеи.

Кто-то говорит, что маг закован в цепи в подземелье тайного монастыря, и железо его цепей взято из ангельской крови. И монахи беспрестанно окуривают темницу злыми травами, чтобы разум его блуждал в собственном лабиринте и не помнил о земной жизни.

Кто-то говорит, что он скитается по миру и до сих пор пытается вернуть благосклонность возлюбленной, принося ей кровавые жертвы. Его именем пугают непослушных детей, а Смерть отворачивает лицо свое со скорбью и отвращением...