Сказки человечины

I. Кость.

Ржавый омут замочной скважину с жадностью пожрал ключ – его уже довольно давно никто не кормил – то ли из-за любви обитателей к странствиям, то ли из-за их излишнего гостеприимства. Обитая ватным одеялом запруда рухнула под шквальными ударами паров спирта, и существо пробралось внутрь. Призывно постанывая, щелкая челюстью, оно начало беспокойно перебирать лапками по истертому за десятки лет паркету: побитые молью носки, кисти мозолистых рук, крючковатые лапки, сплющенные носы и спутанные космы – почерневший бук ощутил на своем веку все.

Неприкрытая нагота ламп расползлась белыми проводами по плесневелому потолку коридора. Вырисовывая пошлые узоры витыми линиями, они изредка стеснительно помаргивали, погружая облезлую коридорную кишку в полумрак. Во тьме существо набирало объема, а его черные глазки беспрестанно бегали по взбухшим обоям. Пальцы невольно цеплялись за разошедшиеся швы. Это место было не здорово: оно хрипло дышало сигаретной густой гарью, иногда всего его брал спазм и слышался треск, с потолка падала штукатурка.

Впереди показалась приоткрытая деревянная дверь со стеклянными вставками. Сквозь мутные кухонные глаза не было ничего видно – лишь расплывчатую тень кого-то копошащегося в уюте яркого желтого света. Все иные двери ведущие из коридора почему-то были плотно закрыты. Существо чувствовало, что за ними тоже кто-то есть – кто-то дышит, мнет одеяла и давит скрипучий каркас дивана. Включает громче пузатый телевизор, разгоняя залипшей кнопкой пульта скопившуюся на экране жужжащую мошкару, или же с кем-то тихо говорит. Все это его злило. Оно скреблось и шипело, пытаясь нащупать дверную ручку, стучало в стенку и ковыряло уродливый выцветший узор, расползшийся по задубевшему пергаменту обоев – ничего не помогало, лишь кухонная тень встрепенулась и, казалось, прильнула всем телом к двери, закрыв собою свет. Он был нагло украден, сокрыт. Это разозлило существо еще сильнее.

Часто задышав, оно с силой навалилось на преграду. Все в квартире замерло в молчаливом противоборстве двух сторон: испуганного мотылька и четырехлапого хитинового гиганта. Граница света и тени была натянута плотной тонкой мембраной, медленно растягивающейся вовнутрь под давлением сопящего, словно хряк, чудовища. Не выдержав напора, стекло треснуло и посыпалось дождем из игл. Поврежденная ими мембрана надорвалась, послышался сдавленный крик. Мотылек отпрянул и беспорядочно забился об стены своей обители, ставшей для него клеткой. На мгновение он увидел спасение в большом окне, но тьма, скалящаяся из-за подоконника, быстро отогнала насекомое поближе к спускающемуся с потолка «каскаду».

Даже чудовище вдруг замерло, всматриваясь в сияющую вуаль роскоши, ниспадающую с потолка. Эта люстра была чужеродна – слишком чиста для подобного места. Оказывала определенное давление на смотрящих. Существо, признавая над собой власть искристого света, сгорбилось и даже дышать стало реже и тише. Мотылек, благоговея над спасителем, тихо сполз на пол.

— Димочка, — прошелестел мотылек крыльями, — все же хорошо. Чего ты в самом деле, присядь.

Голос насекомого окреп. Крылья забились все сильнее, поднимая мягкое тельце в воздух.

— Сейчас я водочки достану, выпьем. Тебе плохо наверное. Ты главное потише, потише, — шептали крылья, увлекая осевшее в углу чудовище в полумрак дремы. – Мама же спит уже, и сыночек скоро придет. Кормить нужно будет.

Мотнув широкой головой и пощелкав жвалами, таракан уместился на маленькой скамье в углу комнаты. Его лапки смешно подрагивали, являясь физическим высвобождением витающего в воздухе звона рюмок и бутылок. Передние конечности скребли столешницу.

— Мало ли, что ему там нужно, — прощелкал таракан. – Мне тоже много что нужно было, а давали? Не давали!

Крючковатая лапка впилась в потрескавшуюся доску.

— Ничего мне не давали. А вас все дай-дай-дай, ублюдки. Ненавижу все это, — взвыл монстр.

Черные глазки, заведенные каким-то дьявольским механизмом, закрутились в орбитах, пытаясь найти то, на чем можно выместить злобу. Как жаль, что кружащийся в блеске света мотылек так часто попадался в поле зрения.

В какой-то момент таракан решил, что это лишь наваждение или какое-то пятно – его хотелось убрать, отмахнуться. Чертова мушка, беспрестанно жужжащая над ухом. Ее расплывающийся образ колол глаза, застилал собою свет и вызывал раздражение, переходящее в бессилие, а после во взрыв ненависти. Шум, издаваемый ее крыльями все нарастал и нарастал, доходя до угнетающего рассудок гудения. Все просто так сложилось.

Тело насекомого начало раздуваться – его переполнял гнев, ненависть и жалость к самом себе. Его лапы множились, а тело все сильнее сгибалось. Не выдержав, он рухнул с табурета на пол – его новые еще неокрепшие конечности дрожали, но выполняли свою функцию. Шесть пар лап застучали по полу, таща за собою толстое тельце. Мотылек взмыл к потолку, забился об стены и в конце концов нырнул под стол, спрятавшись за обшарпанной ножкой. Ничего из этого не помогло.

Обозленный монстр рывком достиг своей цели и сомкнул жвала на маленькой пушистой головке насекомого. Послышался визг. Черная кровь стекала по вытянутой голове монстра, а длинные лапки, покрытые белесой щетиной, беспокойно топтались на месте.

— Все просто так сложилось, — защелкало насекомое. – Не надо злиться, пожалуйста. Я не специально. Просто я так сильно нагружен, все вокруг так плохо. Я не буду больше, честно.

Уродливый канкан вокруг подрагивающего тельца мотылька не приносил должного результата. Это разозлило существо и захлестнуло новой волной жалости к самом себе: «Почему она не способна понять и продолжает скулить». Легкие подергивания крыльев раненого мотылька вновь начинали гудеть, превращаясь в густой деготь, заволакивающий уши и тянущий голову к полу. Не в силах выдержать этого, существо рвануло из кухни в коридор. Оттуда по стене и потолку, путаясь в проводах и срывая их, быстрее к еще открытой входной двери. Подальше.

На встречу к нему выскочила какая-то маленькая мокрица, быстро прильнувшая к стене и попытавшаяся спрятаться под топорщащийся шов обоев. Даже не повернув головы, монстр выскочил из квартиры, кажущейся лишь душной, пыльной и заволоченной паутиной щелью меж усохших бревен деревенской бани, и бросился вниз по лестнице.

Эхом топота лапок чудовища был лязг запираемых замков и хлопки дверей. Все обитатели этой расщелины ощущали тянущуюся за неизвестным вуаль жестокости и страха – страшнейшая из душевных тинктур, увлекающая после своего испития каждого на темную тропу. «Ну зачем она так со мной, что я ей сделал. Я просто хотел, чтобы все было хорошо. Я так устал, но им от меня все что-то нужно», - вертелось в голове монстра. Мысли жалили его в темя, грызли продолговатый мозги и терли наждачной бумагой, разделенные глубоководными реками спирта, вздутые извилины.

Но вот какой-то из уколов оказался слишком болезненным. Внутренний хищник рванул из полумрака и вонзил свои клыки в почти разжиженный разум. Одна из лапок обмякла, соскользнула со сглаженной сотнями ног ступени, и проскочила вперед. Заволоченное жиром брюшко больно проехалось по лестнице вниз. Другие лапки поочередно срывались со скользких уступов и ломались, сгибаясь под неестественным углом. Спустя несколько лестничных пролетов, все они уже окончательно скрутились в крепкий витой трос, чья надежность давно уже была доказана переломанными шеями висельников.

Хрипя, он кубарем катился вниз и хитиновый панцирь не мог спасти его. Еще несколько ударов и тельце, до этого скованное болью, обмякло. Панцирь треснул. К подъездной двери подкатилась уже бесформенная мягкая каша, потерявшая все былые очертания зверя. Вся эта масса лишь изредка подрагивала, но было понятно, что это совсем ненадолго. Все просто так сложилось.

— Дима! – мотылек с подломанным крылом впервые летел не на свет, а в объятия непроглядной тьмы. – Димочка!

Закружившись над существом, насекомое тыкалось в него своим шелковым тельцем, надеясь разбудить.

— А у него глаза, как и у тебя. Голубые, — пробурлила тихо каша. – Ненавижу.

Существо расползлось по коврику у подъездной двери черной лужей. Вскоре почти все впиталось, а пройдет еще несколько дней – оставшееся затопчут. Злоба тоже исчезла – она впиталась в черный ковролин. Коврики у дверей являются универсальными кладбищами: в их волокне растворяется и прошлое, и настоящее, и будущее. Все равнозначно перед молчаливым черным блином.

Отовсюду стали выползать насекомые, наблюдающие за последним танцем мотылька под перегоревшей лампой. Все они тихо пощелкивали челюстями и игрались своими перепончатыми крылышками. Кто-то лениво чистил свои лапки. Никто не жаждал помочь чужому горю, боясь в нем замараться.

Мимо всего этого проскользнула мокрица. Обнаружа отогнутый уголок подъездной двери, та радостно рванула вперед и, просочившись, исчезла в предрассветной дымке.

II. Мышца.

Сумрак опустил побитую молью смоляную завесь на небо, через дыры в которой виднелись одинокие тусклые звезды – это была какая-то фальшивка, искусственная заглушка для любопытных глаз. Казалось за ней происходило что-то настоящее и сакральное – какой-то пошловатый балет космических светил, наслаждающихся непричастностью к мирской грязи – но люди были вычеркнуты из списка гостей, а их клетку завесили.

— Эй, слышишь, — шмыгнул носом молодой парень, укутанный броней дутого бомбера. — Решать что-то надо. А ты на небо пялишься сидишь, звездочет.

Разнузданная тень обернулась такой же фигурой: податливо подныривающей под мягкие волны ветра, но способной в случае необходимости обернуться жесткой плетью. Обветрившееся лицо Максима обожгло перегаром, перебирающим колючими лапками по слизистым пазух и роговице. Невольно он сощурился и сплюнул под ноги, в надежде хоть так выпроводить вошедшего в него без приглашения гостя.

— Подожди меня на четвертом. Зайду домой за деньгами, потом к тебе, — тихо проговорил Максим, впившись пальцами в облупившуюся доску скамьи.

Вечер был поистине гоголевским: ветви деревьев, окружающих маленькую детскую площадку, подрагивали от легкого ветерка, а одинокие качели заунывно поскрипывали, словно предаваясь меланхолии воспоминаний. Детей здесь давно уже не было, лишь редкие алкоголики, чьи дрожащие ноги привели их в далекое прошлое.

Максим не хотел идти домой. Последние дни он ощущал близость чего-то страшного, какой-то разрядки загустевшего квартирного воздуха. Раньше он обволакивал его, стоило лишь открыт входную дверь, и даже душ не мог помочь отделаться от липкого груза; теперь же щупальцы этого неизвестного явления пробили брешь в стене и пробрались в подъезд – они сдавливали горло парня еще на лестничной клетке. Он знал, что долго так продолжаться не может, или же это существо в конце концов выберется и из дома, начав поджидать его уже во дворе, сливаясь с одинокими фонарями и кучами пожелтевшей листвы.

— Странный ты, — взгляд парня змеей прополз по Максиму, его руки так знакомо подрагивали. — Ну лады, жду. И только попробуй чет вытворить.

Пораженный алкоголем мозг неизменно замедляется и, когда-то казавшееся приятным чувство отрешенности от мира, становится всеобъемлющим – сознание опустошается, а наполнявшие его мысли деструктурируются в субстрат и вытекают вместе со слюной изо рта. Оставшиеся немногочисленные обрывки слов и эмоциональных импульсов, словно облитые клеем, лепятся невпопад друг к другу, образуя комья. Они, припасенные для особых пиршеств, вырываются из глоток как из пушечных дул, будя среди ночи всех соседей залпами скрипучего смеха и шлягеров.

Дрожь в руках – лишь первая стадия, проявление жажды и безволия. Жажда эта волчья: бутылка является самой желанной добычей, и даже разбитая она все еще может стать источником наслаждения. Однажды в каком-то фильме маленький Максим увидел, как волк слизывает со слипшейся шерсти зайца кровь. Он удивился, ведь видел, что точно также слизывали пролитую водку со столешницы. Детское сознание сложило два этих факта – с того момента он боялся алкоголиков, считая их оборотнями. Повзрослев, он понял, что был не так далек от истины.

Недавний собеседник давно скрылся в провале подъездного зева. Туда же побрел и Максим, напоследок вдохнув полной грудью уже слегка морозящий вечерний воздух. Его ноги не особо хотели слушаться и все норовили свернуть в сторону, ведомые непонятным страхом, но тут же направлялись обратно – он тоже был оборотнем, но слегка другим. Может от того и любил подолгу засиживаться на скамье и смотреть на беспокойное, как и кривая его пульса, небо. Все просто так сложилось.

Подъезд встретил сумраком и тишиной – очень холодный прием. Сегодня даже не поджидали склизкие щупальцы, что словно забыли о своей игрушке. Все это было странно, ведь под вечер обитатели многоэтажного склепа обычно выбирались из своих спичечных коробков и бледными тенями растекались на лестничных клетках, путаясь в газовых трубах и выпотрошенной изоляции электрощитов.

Поднимаясь, Максим ощущал угнетающий разум голод. «А надо ли мне это все», - проносилось в его голове. – «Воздуха бы, немного воздуха и неба. Голубого». Руки начинали подрагивать, ощущая затаившегося в тени зверя. Этажом выше он слышал даже его сиплое дыхание. Бычьи ноздри всасывали студенистую взвесь пыли, а в лучах звезд, пронзающих лестничное окно, фантазия Максима рисовала острые рога, венчающие широкий плоский лоб. «Сначала домой за деньгами», - отдернув руку от перил, сказал себе парень, и повернул голову к приоткрытой, обитой ватным одеялом, двери.

— Все просто так сложилось, — послышался из-за двери хриплый мужской голос. — Не надо злиться, пожалуйста. Я не специально. Просто я так сильно нагружен, все вокруг так плохо. Я не буду больше, честно.

Внутри Максима все похолодело. Его сердце сжалось, а все тело сковало судорогой. Колени подкашивались словно от хлестких ударов, ступни проваливались в, ставший зыбким песком, бетон. Отмахнувшись от двери, он узрел бегущего в его сторону оборотня: волосатого, огромного и приоткрывшего зубастую пасть. Его когтистые лапы скользили по стенам, срывая топорщащиеся обои, а ноги, казалось, оставляли в паркете глубокие рытвины.

Прильнув к стене, парень пропустил ничего не видящего отца, вскоре скрывшегося на лестнице. В глубине квартиры, в лучах яркой люстры у стола сидела мать. Алая роза распустилась на ее виске, обрамляя скулу и бровь волнистыми стеблями; а на горле выступало пурпурное ожерелье, что столь красиво охватывало лебединую шейку чуть выше гортани.

— Сынок, — поправив взъерошенные волосы прохрипела она. — Ты садись покушай. Папа немного устал, сейчас я его успокою и мы придем.

Справившись с ужасом, сковавшим затылок, Максим сделал несколько шагов и попытался открыть дверь бабушкиной комнаты. Та была словно чем-то подперта, а барабанная дробь висков и какое-то монотонное бурчание мешали различить любые другие звуки.

— Но ты в крови, — тихо проговорил Максим, и словно в довесок словам провел по виску оледеневшим пальцем. — Где бабушка?

Поднявшись на тонкие подрагивающие ножки, мать смахнула кровь рукавом махрового халата. Тот стал похож на слипшуюся шкуру зайца. В глаза ударили искры образов: хрип умирающего зверька, скрежет зубов, хруст и широкий, плоский язык, что способен с одинаковым усердием лизать как шерсть своих детенышей, так и выпотрошенный труп. Максим сморщился. Уловив эмоцию, мать съежилась как затравленный зверь и проскользнула мимо:

— Все хорошо, она спит, спит. И ты иди покушай. Я сейчас вернусь, — в кортизоловом бреду прошептала она скороговорку.

Спустя миг она исчезла в провале лестничной клетки. Еще некоторое время слышался шорох шагов, схожий с дробью зайчих лап.

Тело Максима дрожало, а сознание тонуло в монотонных ударах сердца, сжимаемое удавкой аорты. Нужно было сбросить напряжение и ослабить нервные жгуты, сводящие судорогой мышцы. Все это нужно было куда-то излить. Рука сама скользнула в карман повисшей висельником куртки: в нем зашуршал эквивалент свободы, а рядом что-то еще холодное и вытянутое. «Нож» - промелькнуло в голове. Схватив все и сунув в штаны, парень выскочил из квартиры и рванул по лестнице на этаж выше.

— Че там, опять буянят, — минотавр и правда поджидал все это время во тьме. – Принес бабки то?

— Принес, — голос Максима подрагивал.

Он ощущал, как обращается в зверя. Кровь, передавшаяся от отца, бурлила в нем, вздувая сосуды. Ему всегда говорили в школе на медицинском осмотре, что вены отличные: «мечта наркомана» - цинично шутили сестры, беря кровь.

— Ну так выкладывай, — развел руками бык, ударив собеседника волной горячего воздуха из ноздрей. — Че стоишь то, времени много?

Рука потянулась к карману. Почувствовав в глубине холод стали, Максим ощутил и некую уверенность – он видел себя Тесеем, способным в любой момент победить повелителя лабиринта, по которому его пустили странствовать несколько месяцев назад. Тогда бы он наверняка вышел из него. Все просто так сложилось.

— Держи, — скомканные бумажки опустились в большую руку, и тут же исчезли в кармане, явно страдающем отеком квинки.

— Сразу бы так. Ну че, еще надо?

«Еще надо?» - это звучало не как вопрос, а скорее, как приказ: «еще надо». «Точно надо», - ударила больная в мысль в голову парня, схватив слабые руки тремором. Волна жалости захлестнула его. «Дурная кровь, ее бы выпустить. И неба бы».

— Че стоишь то как полено? Я вопрос задал тебе.

«Неба бы», - рука дернулась и занырнула в карман. Холод стали обжигал. Кулак сжал странную рукоять. Рывок. Нечто вытянутое высвободилось, представ пред судом лунного света. Стоп.

Это был всего лишь ключ. Большой, они теперь только в деревнях и используются, когда на дверь навешивается огромный амбарный замок. Такие замки легче оставить в покое и спилить то, на чем они держатся – собственно поэтому в какой-то момент их и перестали использовать.

— Ключ? — тихо сказал Максим, захлебываясь взрывной волной эмоций, высвободившихся через истерический смех. — Ключ?!

— Че? — бык с подозрением повел своей рогатой головой. — Ты уже нашел где обдолбаться что ли?

Максим вспомнил как было хорошо когда-то на даче. Бабушка копошилась в огороде, а он ловил вечерами кротов, высиживая тех на ветке растущей рядом березы. Это было совершенно лишним, но маленький Максим любил ощущать себя совой, или ястребом – это было не так важно. Он вообще любил птиц, а собак и волков – нет. «Неба. Голубого, как глаза материнские», - выстрелило в висок.

— Не надо мне ничего, — развернувшись к лестнице, сказал Максим. — Бывай.

— Че базаришь… — фыркнул бык, углубившись в сумрак. — Ну как знаешь. Ес че я тут всегда.

Спустившись по лестнице и растолкав свору зевак, Максим приблизился к матери, целующей заплывшее жиром лицо отца. Его огромное тело преграждало входную дверь и, казалось, медленно просачивалось в пористый бетон, становясь с ним единым безобразным целым.

— Дима! – кричала в исступлении мать над телом, от которого медленно отслаивалась личность. — Димочка!

— А у него глаза как и у тебя. Голубые, — прохрипел тихо умирающий. — Ненавижу.

— А я обожаю. Они как небо, — тихо, но четко сказал Максим, переступая отца.

Раскрывая дверь, он увидел оборванную нить, свисающую с ручки. Намотав ее себе на палец, парень усмехнулся: «Нить Ариадны, что ли». Вскоре он скрылся в предрассветной дымке.

III. Нерв.

Сегодня вновь исчезла замочная скважина. Она сползла тараканом по обшарпанной двери и скрылась в щели распотрошенной пальцами стены. Самое обидное, что зарылась она в месте, где мякиш бетона переходит в металлический каркас. Ногти обламывались, ложки гнулись, а вилки почти сразу тупились и ими становилось сложно ловить визжащие мысли, норовящие пробраться в глубину подушки – они не дают спать и нашептывают ужасные сказки об ужасных людях. Гришенька был заперт, но его это не злило – не было сил злиться, ведь все силы были истрачены на защиту балконного окна от нападок мушиного улуса.

Но у него была связь с внешним миром. Очень надежная, выстроенная им лично без каких-либо посредников связь – отрытый «глазок». Маленькая дырочка в, оказавшейся податливой стене, что вела, как он решил, в комнату соседней квартиры. К сожалению, обзор был плохим, и в полутени обрисовывалась только спинка старого кресла, с боков которого выглядывали костлявые в коричневую старческую крапинку локти, а сверху – побелевшая от времени макушка. Это была его собеседница.

Он никогда не видел лица женщины и сколько бы не смотрел в свою дверцу – столько она уже сидела в кресле. Ее острые локотки все также торчали, а макушка выглядывала, походя на посеревшую болотную кочку. Гришенька подозревал, что она не знает, где находится источник голоса, и с кем говорит. Зачастую разговоры заходили о людских судьбах и невозможности изменить предначертанного Богом, на что у собеседников было диаметрально противоположная точка зрения. Зачастую старушка безвольно соглашалась с Гришенькой, а ее скрипучий голос угасал – это означало, что разговор на сегодня окончен.

— Почему меня заперли? – тихо шептал Гришенька в расщелину между мирами. – Я какой-то не такой?

Его обросшие щетиной губы скребли распустившийся бутон старых обоев, обрамляющий отверстие. Тихие вопросы ускользали в темноту, теряясь в омуте пыли и путины. Но он знал, что будет услышан.

— Почему ты считаешь себя не таким, Гришенька? – проскрежетала расстроенная старая домбра. – Ты ведь сам себя отгородил от всех. Все дороги открыты, но ты решил не двигаться.

— Кто-то ворует замочные скважины. Меня пытаются спрятать.

— Гришенька, твой разум пытается тебя спрятать. Ты же на самом деле не заперт.

— А вас? Я не видел, чтобы вы выходили из комнаты. Вы всегда сидите на одном месте. Даже ночью.

— Ох, — глухо засмеялся тромбон. – Я слегка в ином положении. Я, понимаешь ли, всегда нужна таким людям, да и тебе – а потому в страхе потерять, они зачастую ловят и суют в клетку. Я, можно сказать, надежда в том или ином виде для них, но они еще не понимают, что это все ложная трактовка.

— Кто они?

— Понимаешь ли, они – это те, кто так хотят спасения, считая, что все эти мучения имеют смысл. И думают, что жар с их душ можно снять мановением руки и принести покой. Словно все это – высшее, данное им испытание. Но, к примеру, алкоголь, о котором мы недавно говорили, это не испытание, Гришенька – это сознательное безволие, самопожертвование избалованному сознанию, что было дано отнюдь не для бесконечных наслаждений. Это не моя работа. Я могу помочь развеять туман, заволакивающий взор изломанным и потерянным – помочь закрыть дверцу.

Ее голос потонул в какофонии шума, доносящегося из глубины квартиры. Гришенька слышал грохот, удары, какие-то крики и тихие стоны. Отрывками доносились слова какого-то мужчины: «Все просто так сложилось…».

— Все просто так сложилось, — хихикнул тромбон и смолк.

Расщелина начала быстро закрываться. Бетон разрастался как тесто щедро сдобренное дрожжами, а пергаментный бутон быстро сворачивался, не оставляя на вновь ровной стене даже следа от своей былой красоты. Гришенька вновь остался один в своей маленькой комнате. Со стен на него смотрели раскрытые рты шкафов, скалящиеся стопками книг и дразнящие языками-бумагой, подрагивающей из-за дуновений ветра, доносящегося с раскрытой форточки.

Мушиная армия давно отступила, ей на замену выступила мышиная. Гришеньку забавляла лингвистическая шутка вражеского полководца, но не радовало, что его совсем не поддерживает мать. Дело в том, что мыши больно цепляли его за щеки, а чтобы этому противостоять – необходимо втирать в них мышьяк. Какое-то время он успешно проворачивал это, беря немного из-под кухонной раковины, но вскоре мать обнаружила пропажу и запретила Гришеньке брать его единственное оружие против врага.

Он еще не решил на чьей стороне находится Татьяна Дмитриева – так он называл свою мать, когда ее положение становилось зыбким в его сознании – и не является ли она агентом вражеской армии. Сейчас он использовал защитный прозрачный экран. Ему его дал доктор, приходивший неделю назад и обнаруживший почернения на щеках. Мясная оболочка была чертовски слаба – к этому выводу Гришенька пришел уже давно.

Встав и поправив одеяло – оно должно лежать идеально ровно, ведь незачем кому-либо знать, что он общался с другим миром – молодой человек, медленно переставляя свои жилистые ноги, подобрался к двери. Замочной скважины все также не было, но теперь ему казалось, что ее и изначально не было. Рука опустилась на красивую волнистую дверную ручку. Щелчок. Она не была закрыта.

Гришенька засмеялся, но сделал это явно зря. Из-за угла показался Смотритель – это близкий друг Татьяны Дмитриевны. Так решил Гришенька исходя из того факта, что он теперь всегда где-то рядом. После того как он спрятал очки матери. Ему всегда казалось, что в них она видит слишком много, и способна увидеть дверцу в другой мир. Тогда она точно запретит ему пить холодный шоколад.

Это существо передвигалось очень медленно. Ростом оно было с Татьяну Дмитриевну, очень худое, а серая кожа свисала с костей также, как и рукава свободного черного халата. Он был материнским – именно наличие его на Смотрителе дополнительно и натолкнуло Гришеньку на мысль о ее близких отношениях с ним.

Глазницы зияли черными провалами, окаймленными нежно розовой кожей, что вся была покрыта фарфоровыми трещинами тонких алых сосудов. Изредка какие-то из них начинали пульсировать, увлекая остальные за собой в систолическую агонию, превращающую их в мотыль. «Вот бы выковырять», — проскакивало в мыслях Гришеньки.

Но глаза у существа все же были – оно держало их в длинных крючковатых пальцах. Глаза были подслеповатыми и тусклыми, а потому приходилось водить ими по стенам, чтобы хоть что-то разглядеть. Гришеньке не нравилось пересекаться со Смотрителем. Он водил сухими, шершавыми глазами и по его лицу.

Тихо прикрыв дверь, он вновь вернулся на кровать. Накрыв ступни одеялом от возможных нападок тараканов, он тихо стал ждать, когда кряхтения его надзирателя стихнут. Он скучал по своей маме, но ей нельзя давать смотреть через линзы. Гришенька очень любил холодный шоколад – он знал, что его способна сделать лишь его мама. В остальном мире он запрещен и делают лишь горячий.

Ему ничего не оставалось кроме как попытаться вновь докопаться до своей собеседницы. У него получилось: пергаментная роза расцвела, а податливый мягкий бетон разошелся. Лишь какая-то багряная слизь запачкала все пальцы.

— Твое сознание играет с тобой злую шутку, Гришенька. Ты его заложник. Обычно оно является наполнением тела, а в твоем случае все поменялось местами – мясо заперто в маленькой клетке. Твое восприятие отравлено, - послышался нежный шепот.

— Как это? – спросил Гришенька и прильнул левым глазом к дверце.

Из сумрака на него в ответ смотрел широко раскрытый голубой глаз. Он крутился по кругу, играясь зрачком. Что-то тихо пощелкивало. Гришенька отпрянул.

— Ты стал Органоном. Все в тебе воспринимающее, а не осознающее. Если один был во власти жаждущего удовольствия сознания, а второй смог усмирить его, то ты – весь являешься щупом реальности. Истинная человечья реальность агонизирует, а ты горишь вместе с ней.

— И что же теперь?

— Шутки с сознанием вредны, Гришенька. Тебе не нужно копаться в нем, особенно таким образом. Дай маме очки.

— Но она увидит мою дверцу!

— Пусть увидит, Гришенька.

В их беседу вновь вмешались. В глубине квартиры его собеседницы слышался истерический стук:

— Мама, мама! – кричала женщина. – Дима умирает, я поеду на скорой с ним в больницу! А где Максим?!

Дверь с гулким, гнетущим гудением раскрылась, впустив дочь в комнату. Послышался вопль:

— Мама, что с тоб… - маленькая дверца в другой мир захлопнулась, на этот раз Гришенька чувствовал, что навсегда.

Спокойно встав с кровати, он подошел к приоткрытой балконной двери и просунул руку в гору тряпья, скопившуюся за годы его поиска сонных шептунов. Потонувшая в выстиранной ветоши кисть, нащупала что-то вытянутое и твердое – очки. Те самые, что пару дней назад он спрятал от матери, и как раз после этого начал свои раскопки в поисках другого мира. Все просто так сложилось.

Выйдя в коридор, он встретил блуждающего в темноте Смотрителя.

— Сынок? — проговорил он голосом матери.

«Хорошая уловка», — подумал Гришенька, но все же протянул очки существу. Ощупав своими глазами подарок, оно тихо заворчало.

— О Господи, Гриша, что с твоей головой, — вскрикнула половица в унисон отскочившей назад матери. Смотритель куда-то исчез, Гришенька не понял куда именно.

— Дверца.