Скажи моё имя

Глава 1

- 1 -

Актовый зал бывшей школы № 114, Подмосковье, как говорили в «городе-спутнике». Пыль и занавески с разводами, запах сырости и чего-то ещё советского детства. На стенах — пожелтевшие плакаты “Наш класс — наша семья” и "Выпуск '95", поблекшие фотографии старшеклассников с потухшими взглядами.

За столами — тридцать человек. Женщины в блестящих блузках, мужчины в рубашках навыпуск, пивные животы, глаза блуждают, и только алкоголь заставляет их по-настоящему смотреть друг на друга.

— Господи, да вы совсем не изменились! — визжит Лена Зверева, бывшая заводила, ныне хозяйка салона красоты в Одинцово. — Как были козлами, так и остались!

Смех. Кто-то уже пьян, кто-то пока делает вид. На столах — салаты под плёнкой, шпроты, «Старый Кёнигсберг» в полупустых бутылках. Кто-то пытался включить музыку через колонку — играет «Руки вверх», и это смешно и больно одновременно.

— Кать, помнишь, как мы с тобой в туалете плакали из-за этого дебила, как его, Паши? — Лена бьёт рукой по плечу подруги. Катя улыбается, но взгляд стеклянный.

— Я вообще ни о чём не жалею, — Катя говорит медленно. — Кроме того, что вернулась сюда.

— А что ты ожидала? — говорит с усмешкой Артём, бывший золотой мальчик класса, ныне лысеющий менеджер по логистике. Он поднимает бокал. — Мы ж все говна поели. Надо делиться теперь. За встречу!

Тосты — как пощечины. Вязкие, липкие, тяжёлые. И каждый кого-то ранит.

— А где Светка? — спрашивает кто-то. — Света Мельникова. Не пришла, что ли?

— Да была вроде. Там, в начале ещё сидела, с бокалом. Вон, её кофта на стуле.

Тишина падает, как накрывает. Стол замолкает. В колонке заикается и умирает музыка. Кто-то отходит к окну, кто-то к двери. Женя, бледный и сжавшийся, встаёт и говорит:

— Я её видел. Час назад. Она курила у спортзала. С кем-то.

— С кем?

— Не помню... Блин, странный какой-то. Вроде наш. А вроде и нет.

— Что значит — вроде наш?

— Ну… лицо не помню. Просто… ощущение, что он был всегда. Вечно в углу, у окна, молчал. Как мебель.

Все переглядываются. Смех сходит на нет.

Лена медленно встаёт, берет с подоконника свечу-таблетку, зажигает от зажигалки, ставит в центр стола.

— Я хрен знает, что происходит, но мне не по себе.

Внезапно в зал врывается Надька, та, которая всегда была “шальная”. Вся в слезах, в одной туфле.

— Она в подсобке. Света. Она… там кровь. Очень много крови.

Молчание рвётся криком. Музыка снова включается и сразу же обрывается. Свет дрожит. Лицо Кати побелело до прозрачности.

— Закрой дверь, — шепчет кто-то.

— Не зови никого. Не надо. Нас здесь только свои.

И в эту секунду они все это понимают: отсюда уже никто не выйдет таким, каким вошёл.

- 2 -

Подсобка рядом со спортзалом. Голая бетонная комната, обшарпанный шкаф с ведром и шваброй, сломанные табуреты. Пахнет железом, плесенью и чем-то, чем здесь не должно пахнуть вообще.

На полу — Света Мельникова. Распластана, будто уснула нелепо, одна рука вытянута, другая под грудью. Глаза открыты. Губы посинели. Грудь испачкана чем-то тёмным, вязким — не сразу ясно, кровь ли это или старая грязь, но запах… запах не оставляет сомнений.

— Боже… — шепчет Катя. Приседает рядом. — Она тёплая ещё.

Лена отходит в угол, сгибается, её рвёт на пол.

— Вызывайте скорую, — говорит Артём, но так, как будто говорит "вынесите мусор".

— Нет! — резко. Женя. Стряхивает с рук невидимую пыль, будто только что что-то трогал. — Нет, подождите. Если сейчас кто-то приедет — нам всем жопа. Полиция, допросы, скандал. Вы вспомните, сколько дерьма мы ей навешали? У кого нет повода — пусть кинет первый камень.

— Ты что несёшь? Умер человек! Наша одноклассница!

— Да плевать ты на неё хотел! Все плевали!

Все молчат. Слова Жени — как будто сорвалась болячка, и гной полез наружу.

— Я помню, как вы её дразнили. "Светошка", "Мелочьникова", "Ссыкучка". Каждый с неё ржал, а потом — трахались с ней втихаря. Или пытались. В том числе ты, Артём.

— Заткнись. Артём делает шаг вперёд. Лицо у него такое, как в десятом классе, когда он врезал тому, кто порезал его куртку.

— Ты был первым, кто её выставил на смех. У доски. Когда она не смогла сказать слово “экспонента”.

— Это был прикол.

— Она плакала взахлёб в туалете! Я слышал!

Тишина. Кто-то хлюпает носом.

— Мы не знаем, кто это сделал, — тихо говорит Катя. — Но каждый из нас — мог бы. Вот что страшно.

Лена встает. У неё по подбородку течёт тонкая нить слюны. — Там… там кто-то был. Когда я подходила. Уходил по коридору. Я только край куртки видела… Чёрная, длинная. Лицо не разглядела.

— А кто? — хором.

— Не знаю. Но он наш. Я… чувствовала. Это кто-то из нас.

Они переглядываются. Медленно, с ужасом, словно не узнавая друг друга.

— Чей портфель? — вдруг говорит кто-то. — У двери, в углу. Типа школьный.

Подходят. Смотрят. Старый портфель. Протёртый. С белыми пятнами, как от краски. Брелок — ржавый ключ на цепочке. И бирка. Выцветшая.

Имя. Но такое, что ни один из них не может его прочитать.

— А чей это? — спрашивает Артём, голос дрожит.

— Я не знаю, — шепчет Катя. — Но мне кажется… он сидел за нами. Всегда. За последней партой.

— Кто?

— Я не помню…

— Он… был?

— Да. Был. Только имя вылетело. И лицо… не могу вспомнить.

И вдруг — резкий скрип. Где-то в коридоре захлопнулась дверь.

Все оборачиваются одновременно. И никого.

Никого.

Только эхо быстрых легких шагов.

- 3 -

Они снова в актовом зале. Никто не говорит. Света лежит в подсобке, как ошибка, которую не исправить. Все пьют — молча, отчаянно, как если можно было бы стереть произошедшее алкоголем.

Катя сидит у окна, держит бокал, но не пьёт. Глядит в темноту, за стекло. Там только пустой двор, проржавевшие качели, на одной из которых кто-то, кажется, только что сидел.

— А может, это был не наш? Кто-то чужой зашёл? — Артём пытается мыслить логически, но голос хриплый, глаза бегают.

— Да какая разница? Она мертва. А мы… мы не можем вспомнить имя человека, с которым учились одиннадцать лет. Вы это понимаете? — Катя резко разворачивается. — Он был с нами. Он был! Я помню, как он всегда ел один. Как-то он попросил ластик, я дала. Он сказал "спасибо", и всё. Больше я не слышала его голос.

Лена резко вскакивает.

— Знаете, что? У меня в рюкзаке лежит мой старый девчачий альбом. Я таскаю его на встречи — поржать. Там, может, что-то есть. Записи, фотки. Может, мы просто забыли…

Она идёт к сумке, достаёт потрёпанный альбом. Сердечки, маркеры, наклейки с “На-на” и “Титаником”. Открывает наугад.

— Вот, смотрите. Тут — анкета: “Любимый цвет, любимая песня, с кем бы ты пошла на свидание”. Тут — Артём, Женя, Катька… Вот, “Ритка-психичка”, помните её?

— Помним… — бормочет кто-то.

— А вот… — Лена замирает. Лист пожелтевший, с потёками. В уголке наклейка с пришельцем. Имя — размыто. Или затёрто. Или его просто никогда не было.

— Это не мой почерк, — говорит она. — Но анкета заполнена. И внизу — приписка.

Катя берёт альбом. Читает вслух. Голос дрожит.

"Спасибо, что иногда смотрите на меня. Простите, что я был."

Тишина. Даже колонка перестала жужжать.

— Шутка? Это просто чья-то дурацкая шутка? — шипит Артём, лицо белое. — Как можно кого-то забыть полностью? Это же… невозможно!

— Нет, — медленно говорит Катя. — Это возможно. Когда ты хочешь забыть. Когда ты виноват.

Женя поднимает голову. — А если он… не ушёл? Если он остался? Не телом. Энергией. Обидой. С нами. Среди нас.

В эту секунду лампа над сценой вспыхивает и гаснет. Кто-то вскрикивает.

— Мы же его травили, — шепчет Лена. — Он вечно был "Тупило", "Уродец", "Мутный", "Вялый". Мы не знали, как его зовут, и придумали свои клички.

— А теперь он хочет, чтобы мы вспомнили, — говорит Катя. — Или… умрём. Один за другим. Пока не вспомним.

Артём смеётся. Слишком громко.

— Вы все ёкнулись, серьёзно? Что за детский хоррор? Мы взрослые люди! Это не призрак, это кто-то из нас. Кто-то сделал это. Может, Света что-то знала. Может, хотела рассказать. И её убрали.

— И всё же... как звали того парня? — Женя смотрит в пустоту. — Сидел у окна. Тетрадки в клеточку. Худой. Белая рубашка всегда. Не с родителями жил. Кто это был?

Молчание. Кто-то начинает плакать.

Катя сжимает альбом.

— Я что-то помню. Какие-то фрагменты. Он читал, какую-то книгу. Фантастика, вроде. Я спросила о чём. Он тогда странно так сказал: “Иногда они возвращаются. Чтобы напомнить о себе.”

И тогда из коридора снова доносится звук. Шаги. Один. Второй. Скрип.

Они поворачиваются к двери.

И видят, как она медленно начинает открываться сама по себе.

- 4 -

Дверь открылась. Тихо, будто ветер толкнул. Но окна закрыты. В зале запахло озоном и мокрой пылью, как перед грозой.

Все замерли. Кто-то вцепился в край стола, кто-то инстинктивно схватился за бутылку как за последнее оружие.

За дверью — пусто. Темно. Только в глубине коридора мелькает движение. Край плаща или рукав длинной чёрной куртки… И снова исчезает.

Катя поднимается. Она бледна, как мел, но глаза у неё острые, ясные — словно она наконец проснулась от двадцатилетнего забытья.

— Я вспомнила… один момент. Он шёл за мной после школы. Я испугалась, обернулась и спросила: “Ты чё, псих?” А он ответил: “Нет. Просто мне тоже хочется, чтобы хоть кто-то шёл рядом.”

Она делает шаг к двери. Ей никто не мешает. Лишь Женя встаёт и идёт следом.

— Ты что думаешь? Он убил Свету? Он пришёл за нами? — шепчет он.

— Не знаю, — отвечает Катя. — Я думаю, он хочет, чтобы мы вспомнили. Потому что для него это был ад — быть забытым.

Они идут по коридору. Остальные остаются в зале — кто-то молится, кто-то пишет жене, кто-то дрожит в углу. Смерть Светы больше не кажется случайной. Она — как начало уравнения, где каждый — переменная.

Катя и Женя подходят к раздевалке. Всё в пыли. В зеркале на стене — их отражения, но за спинами… будто стоит кто-то третий. Тень. Они оборачиваются — никого.

Катя почему-то остается спокойной.

— Я вспоминаю… его. Он покончил собой в выпускном классе. Как такое можно было забыть? Говорят, самоубийцы не уходят… Не могут уйти…

На скамейке — ещё один портфель. Тот же, что видели раньше, но теперь он открыт. Внутри — потрёпанная школьная тетрадь.

Катя берёт её. На обложке: “Андрей М.” Почерк — ровный, детский. Сзади, на последней странице — список. Фамилии. Почти все — присутствующих.

Возле каждой фамилии — дата.

— Это… что, график? — Женя берёт тетрадь. Пальцы дрожат. — Сегодня — Света. Завтра… Лена. Потом — я.

— Он не просто убивает, — Катя качает головой. — Он стирает. Лицо, имя, память. Потом приходит — и наказывает. Не смертью. Забвением. Что хуже.

Женя смотрит на неё. В его глазах слёзы, паника. — Что значит «стирает»?

— Света мертва?

— Да.

— Какая Света? Фамилия?

— Ну… Нуу… Мм… Я забыл.

— Ты дружил с ней в классе? У нее были подруги?

— Я не помню, — Женя в ужасе.

— Мы только что были вместе с ней, а я уже не могу вспомнить её лицо. Вот, что он делает.

— Катя, что нам делать?!

— Я хочу вспомнить его имя, — шепчет Катя. — Полностью. Я хочу, чтобы он знал — мы помним. Мы виноваты. Я виновата.

Катя срывается на крик. — Андрей, что нам делать?

Эхо в коридоре. Впереди ещё одно зеркало. Пальцем по пыли написано: “Как меня зовут?”

Катя закрывает глаза. И в голове, медленно, из глубин, поднимается звук. Шорох. Голос. Нечто шепчет ей на ухо:

“Меня звали Андрей Мельников. Не путай с Мельниковой.”

Катя открывает глаза.

— Андрей Мельников, — говорит она.

И коридор будто содрогается. Лампы мигают. Стены стонут. Из-под дверей в спортзал — ветер. Вдалеке — сдавленный, нечеловеческий крик.

Но потом — тишина.

И вдруг она понимает: он услышал. Его отпустило.

Катя садится на пол, тетрадь прижимает к груди. Губы шепчут: "Прости нас. Прости."

Женя присаживается рядом. И в этот момент — впервые за всю ночь — становится по-настоящему тихо.

Никто больше не приходит. Никто не исчезает. Только в зеркале, на миг, отражается худой мальчик в белой рубашке, который, наконец, уходит по коридору — прочь, в полное и окончательное забвение.