Сиреневый туман
Сиреневый туман (Одиннадцаатый день)
Дмитрий Вересов
Сиреневый туман
Сценарий полнометражного художественного фильма
1. Заставка. Начальные титры.
2. Натура. Раннее утро. Дорога.
Серый влажный туман с размытыми цветными пятнами, словно на картине крутого постимпрессиониста. Тихо звучит заунывная арабская мелодия.
По мере укрупнения плана сквозь туман проступает автострада, контуры придорожных кустов и деревьев. Цветные пятна конкретизируются в световые кляксы фар и габаритных огней проезжающих автомобилей. Среди них – ярко-красный «Опель».
Музыка становится громче, отчетливей, перебивается трелью мобильного звонка.
Сквозь чуть запотевшее стекло «Опеля» видно лицо водителя – ровно настолько, чтобы увидеть на тонком нервном лице брезгливую гримасу.
Трель замолкает, раздается снова.
Губы водителя шевелятся.
3. Интерьер + Натура. Салон «Опеля»
Оглушительная трель звонка перекрывает заунывную музыку.
Водитель снова морщится. Это Глеб, молодой человек немного за тридцать, хорош собой, но бледен, небрит, глаза воспаленные.
Глеб (бормочет):
Скоты…
Протягивает руку, чтобы отключить телефон. Телефон замолкает.
Тут же раздается электронная мелодия второго мобильного.
Глеб озлобленно вытаскивает второй телефон из кармана, швыряет на заднее сиденье.
Смотрит на дорогу.
Впереди на трассе – пусто.
Арабская музыка становится еще более заунывной, дремотной.
Глеб ведет машину, вглядываясь в туманную даль дороги.
Никого.
Туман густеет и плывет.
Голос дикторши (сквозь помехи):
… финальный тур международного конкурса проектов Дворца Вселенной. Уже сегодня будут названы имена победителей. Рядом со мной председатель оргкомитета жюри конкурса Клод-Мари Фавр. Господин вице-мэр, что вы можете сказать…
4. Интерьер. Монтаж. Салон автомобиля + небольшой конференц-зал
На ветровом стекле, как на мерцающем экране возникает самодовольная физиономия.
Клод-Мари:
Итак, господа, позвольте огласить итоги тайного голосования нашей конкурсной комиссии. Восемь голосов из девяти подано за проект архитектурного бюро Амира Хашима, один бюллетень оказался недействительным… Прошу членов комиссии подписать протокол…
Пускает по кругу бумагу.
В стекле поочередно отражаются члены комиссии, составленной по последнему слову политкорректности – здесь и китаец, и громадная мужеподобная лесбиянка, и парочка размалеванных педерастов, и араб в громадной зеленой чалме, и толстая пикантная негритянка, и трясущийся слепой старец, руку которого при подписи поддерживает гибкая до змееподобности секретарша.
Последним мы видим Глеба. Он мрачно смотрит на придвинутый к нему протокол, молча бросает авторучку, поднимается, идет к выходу.
Хлопает дверью.
Шокированные лица членов комиссии.
За Глебом устремляется негритянка.
5. Интерьер. Коридор бизнес-центра.
Глеб решительно идет по коридору, сворачивает к лифтам.
На площадке его догоняет негритянка (Наташа).
Наташа:
Глеб, Глеб, что с тобой, вернись…Вернись и подпиши.
Глеб разворачивается, смотрит на нее с чужим, непроницаемым лицом.
Наташа:
Ты совершаешь непоправимую ошибку…
Створки лифта открываются. Глеб входит в лифт.
Голос Глеба:
You going down? Я тоже… Даун.
Наташа протискивается в закрывающиеся дверцы.
Лифт отъезжает.
6. Интерьер. Салон автомобиля.
Руки Глеба нервно сжимают оплетенный кожей руль.
На заднем сидении заливается мобильный.
Глеб (бормочет)
Прочь из этой страны… Прочь, прочь, прочь… из этого мира!
Нога давит на газ, рука рвет рычаг передачи.
Автомобиль резко прибавляет скорость.
Громко, чисто звучит в оркестровом исполнении мелодия бессмертного советского шлягера «Сиреневый туман».
7. Натура. Утро. Трасса.
«Опель» мчится по полупустой автостраде.
8. Интерьер. Салон автомобиля.
Глеб сосредоточенно ведет машину. Вновь звенит первый мобильный. Глеб досадливо протягивает руку, отключает вызов.
Глеб:
Черт!!!
Щурит глаза от нестерпимого блеска. Давит педаль тормоза, но автомобиль не сбавляет ход.
9. Натура. Утро. Трасса.
Неизвестно откуда прямо перед ним посреди шоссе вырастает ослепительно-белая, глухая стена рефрижератора.
В оглушительной, ватной тишине автомобиль Глеба на полном ходу въезжает в эту стену.
Металлическая громада разлетается, будто стеклянная или ледяная.
Мелкие сверкающие брызги заполняют пространство.
Автомобиль Глеба летит вперед, не сбавляя скорости, и лишь через несколько мгновений где-то сзади полыхает пламя.
В полной тишине искореженный «Опель» Глеба медленно сбавляет скорость и останавливается на обочине.
Контуженный Глеб с широко раскрытыми глазами, выходит из машины, прижимая к груди руку.
С руки капает кровь.
На капоте беззвучно вибрирует мобильный телефон.
Второй так же вибрирует в траве, недалеко от машины.
Глеб смотрит на дорогу.
По встречной полосе неспешно катит автобус допотопной модели.
В окнах – веселые, прямо-таки лучезарные люди.
Завидев Глеба, они радостно (но беззвучно) кричат, приветственно машут руками.
Глаза Глеба их видят, но сознание не фиксирует.
Глеб делает неуверенный шажок от машины. Потом второй, уже уверенней.
Идет вперед по пустой автостраде.
Через десяток-другой шагов оставленный позади «Опель» резко вспыхивает, взрывается.
Пламя, дым, летят искореженные осколки.
Все в полной тишине.
Глеб не замечает, не оборачивается, идет дальше.
10. Натура. Трасса. Берег. День.
Трасса идет вдоль берега моря.
Глеб сосредоточенно идет, прижимая окровавленную руку.
Мимо беззвучно проносится «скорая помощь», пожарный расчет, полицейская машина. Все со включенными мигалками.
Глеб их не замечает, взгляд его устремлен вперед.
Но тут он замечает нечто, заставляющее его остановиться и перевести взгляд на берег.
На белесом от жары пустынном берегу – разительный всплеск красного и черного, будто вспыхнул огромный костер.
Это две лоснящиеся от воды лошади. Они всхрапывают, добродушно покусывают друг друга. В их спутавшихся гривах отражается солнце.
Глеб проводит рукой по глазам.
11. Натура. Дорога. День.
Глеб отнимает ладонь от лица.
Пейзаж резко изменился.
Дорога изуродована рваными рытвинами.
Вокруг темнеют груды непонятных предметов. Кипарисы и лавры грубо иссечены, словно кто-то долго хлестал их огромными железными прутьями. Дома, вдруг открывшиеся на склонах, стоят в оспинах выбоин, а кое-где и вовсе скалились черными провалами окон. У дороги призрачно белеет то ли мавзолей, то ли зиккурат.
Над ним вяло шевелится кусок полотнища, на котором можно разобрать обрывки слов: «...тья …о наш…род! ...ы …или!»
Глеб озадаченно шевелит губами.
Он медленно идет вверх, путаясь в виноградниках и спотыкаясь о ржавый сор.
Синие, словно тронутые изморозью кисти винограда висят, почти касаясь прихотливо изогнутых железяк, повсюду разбросанных на земле, а кое-где уже лежат прямо на них.
Неожиданно Глеб выходит к узкоколейке. На сгнивших шпалах безмятежно лежит корова, своей худобой и прекрасными томными очами напоминающая страдающую обитательницу гарема. Корова призывно скосила глаз, волна дрожи пробегает по ее нежной, отливающей перламутром спине.
12. Натура. Улица. День
Глеб выбирается на тенистую улицу, утопающую в зарослях барбариса, упругие ветки которого усыпаны прозрачными розовыми леденцами.
Глеб невольно сглатывает слюну, трогает леденцовые ягоды.
Небо становится лиловым, как перед грозой.
Глеб осматривается.
Узкая, явно пригородная улочка курится полдневной жарой.
Вдали темнеет какое-то массивное здание. За ним нависают горы.
В другой стороне вспыхивает золотом не то католический, не то православный крест. Внутри золота горит какая-то ослепительная белизна.
Глеб отводит взгляд.
Здание на фоне гор и сами горы исчезли.
Глеб поспешно возвращается взглядом к кресту. Однако тот не исчез.
Глеб решительно идет прямо на это ровное, несколько тускловатое по краям в свете южного полудня сияние.
Перед ним медленно, с неслышным ему скрипом раскрываются ржавые кованые ворота.
Глеб успевает заметить на них белую, будто больничную табличку с грубо намалеванной цифрой «7» и несколько букв, сложить которые в нечто вразумительное невозможно.
Глеб смело ступает за ворота, стараясь не смотреть по сторонам.
13. Натура. «Санаторий». Сумерки.
За воротами вновь наплывает сумеречный туман – то ли утренний, то ли вечерний. Сквозь него мерцают неяркие огоньки. В одних угадываются фонари, в других – аккуратном скоплении – свет окон какого-то большого здания.
Глеб движется на свет.
Откуда-то сбоку появляется невысокий человек в халате неопределенного цвета и фасона и валяной, с кожаным кантом, шапочке.
Тот обращается к Глебу, что-то спрашивает, оживленно жестикулирует. В его жестах угадываются понятия «дом», «бежать», «самолет».
Глеб вглядывается в лицо человека, почему-то оно кажется ему смутно знакомым.
(Такое же ощущение должно возникнуть и у зрителя; лишь в дальнейшем станет понятно, что человек этот – Юрий Гагарин).
Человек в халате, махнув рукой на непонятливого встречного, уходит в туман.
Глеб продолжает движение к зданию, в котором все отчетливее прорисовываются контуры затейливой архитектуры: зубчатые навершия, причудливые колонки террасы.
Стеклянные двери открываются перед ним сами собой, как и ворота на входе.
14. Интерьер. «Санаторий». Холл
Холл, в котором оказался Глеб, вполне отвечал стандартам современного приличного отеля, хотя и была в нем некоторая странность (обилие разноцветных стрелок без всяких пояснительных табличек, картины со странными сюжетами, напоминающие Брейгеля, Босха, Кранаха).
И еще холл казался больше обычного, потому что был пуст. Ни швейцара, ни коридорных, ни администраторов, ни постояльцев.
Сделав несколько шагов по мраморному полу, Глеб обращает внимание, что кровь с его пораненной ладони капает на пол.
Он осматривается и, увидев на стойке администратора какие-то бланки, сгребает несколько штук в охапку и принимается вытирать кровь с пола.
Он сосредоточен на этом занятии, к тому же ничего не слышит, а потому не замечает, как из-за стойки показывается очень привлекательная китаянка и что-то говорит ему.
Лишь выпрямившись и ища глазами, куда бы сбросить окровавленные бумажки, он видит ее и смущенно улыбается.
Она улыбается в ответ и что-то говорит.
Глеб показывает на свои уши и разводит руками.
Она показывает ему бланк и авторучку, кладет на стойку перед собой и жестами показывает, что надо заполнить карточку поселения.
Глеб кивает ей невпопад, что-то пишет, берет пластиковую карточку с номером. Это его ключ.
Глеб подходит к лифтам, нажимает кнопку. Двери в лифтовую шахту зеркальные, он видит свое отражение, ужасается своему внешнему виду.
Двери бесшумно разъезжаются.
Глеб входит в лифт.
15. Интерьер. Лифт (воспоминание)
Тихо и глухо, словно нехотя, возвращаются звуки.
Глеб в кабине просторного лифта бизнес-центра, плавно спускающегося вниз.
Рядом напряженная Наташа.
У другой стенки еще несколько человек.
Наташа(звенящим шепотом):
В конце концов, это демократическая процедура, и ты обязан считаться с мнением большинства.
Глеб (глухо, как из бочки):
Тебе тоже заслали конвертик от спонсоров?
Люди в лифте косятся на них исподволь, но с интересом.
Наташа:
Тише, прошу тебя…
Глеб:
Да уж чего там… (Кричит). Демократическая Европа получит свою демократическую Вселенную в виде стеклянного гроба, где даже сортиры забыли спроектировать! Ура!
Попутчики уже откровенно разглядывают их.
Наташа (лепечет):
Я… уговорю Клода-Мари внести в протокол твое особое мнение… А Хашима мы обяжем устранить все недоработки…
Глеб:
А зачем? Вы же все здесь давно мертвы. Мертвецам сортиры не нужны!
Попутчики хмыкают.
Наташа пытается обнять Глеба, целует его.
Лифт останавливается, люди выходят.
Глеб отталкивает Наташу, и тоже выходит.
Наташа сползает на пол лифта и плачет.
Двери лифта медленно закрываются.
В их зеркальном отражении видно, как Глеб пытается открыть пластиковым ключом двери своего номера.
16. Интерьер. «Санаторий». Комната Глеба.
И вновь ватная, всепоглощающая тишина.
Глеб входит в номер. Осматривается.
Неплохой, вполне современный «сингл», плотно закрытые шторы. На застеленной кровати, поверх покрывала, лежит матрац в желто-синюю полоску.
В комнате свет от торшера и ночных светильников. На столике -- фрукты, вина, хрустальные бокалы и шоколад.
Глеб любуется на все это великолепие, рассматривает бутылку. Судя по оформлению, вино дорогое, марочное, но по реакции Глеба понятно, что марка ему незнакома.
Глеб ставит вино на место, сбрасывает одежды.
17. Интерьер. «Санаторий». Ванная комната.
Глеб моется под душем. Омовение.
Все бесшумно. Слышно лишь тихое его пофыркивание.
18. Интерьер + натура. «Санаторий». Балкон. Ранний вечер.
Выходит Глеб с бокалом вина. Он в халате в сине-желтую полоску.
19. Натура. Парк. Ранний вечер.
В окруженном карамельными кустами парке вовсю кипит жизнь. Множество людей и самых разнообразных животных слоняется в высокой сочной траве, причудливо сплетаясь в пары и тройки, образуя тетрагоны и октагоны, переливавшиеся при этом всевозможными цветами радуги. Это напоминает странный магический танец.
20. Интерьер + натура. «Санаторий». Балкон. Ранний вечер.
Полюбовавшись видом, Глеб возвращается в номер.
21. Интерьер. Комната Глеба.
Глеб садится в кресло, берет в руки пульт, включает телевизор
22. Интерьер. Комната в телевизоре.
В черно-белом кадре – старое кресло, телефон с белым диском. Рядом на столике – альбом на дорогой мелованной бумаге, раскрытый на репродукции «Спящей Венеры».
На репродукции кое-где пятна, большие и маленькие.
По ней елозит мальчишеская рука.
Женская рука выхватывает альбом куда-то вверх.
Камера резким «дрыжком» идет вверх.
Лицо женщины лет сорока – красивое, брезгливое и чуть холодноватое. Женщина презрительно щурит глаза. Что-то говорит.
В отъезжающей камере виден стриженый затылок мальчишки лет тринадцати. Его оттопыренные уши краснеют на черно-белом фоне, как флаг в последнем кадре «Броненосца Потемкина».
23. Интерьер. Комната Глеба.
Спина Глеба. Уши, на светлом фоне экрана, заливаются краской.
Глеб роняет бокал. Тот катится по светлому ковру, оставляя пятна.
Глеб опускается на колени, промокает пятно салфеткой.
Тишину прорезает шум воды, льющейся из душа.
Глеб резко поднимает голову.
Шум воды стихает. Из ванной слышится слегка дребезжащий стариковский голос:
Голос Фоки Фокича:
Сирэневый туман
Над нами проплывает,
Над тамбуром горит
Полночная звезда…
В комнату бодро входит худощавый, небольшого роста старичок с окладистой седой бородой, закрывающей всю грудь. Костлявые плечи прикрывает махровый халат в сочную желто-синюю вертикальную полоску, в точности такой же, как у Глеба. Через плечо перекинуто желто синее полотенце. Маленькие темные глазки старичка живо поблескивают.
Глеб несколько суетливо поднимается с колен.
Глеб (очень неуверенно, будто пробуя голос):
Здравствуйте…
Фока Фокич:
Вы русский?
Глеб(растерянно):
Я?..
Фока Фокич:
В таком случае зовите меня просто Фока Фокич.
Глеб:
Весьма польщен… Глеб.
Фока Фокич(весело, с любопытством):
Бывали за границей?
Глеб:
Я хотел… Хотел узнать, что и относительно чего здесь следует считать заграницей…
Пауза. Фока Фокич с непониманием смотрит на Глеба.
Глеб:
Где я собственно сейчас нахожусь?
Фока Фокич:
В гостинице, молодой человек, всего лишь в гостинице!.. Отныне мы с вами будем жить в этом номере вдвоем.
Глеб(осторожно):
А разве здесь нет одноместных номеров?
Фока Фокич:
Почему нет, есть. Здесь все номера одноместные… (достает из кармана платочек, аккуратно вытирает лоб) Вы, я вижу, человек мысли, а не дела. Но все же, прошу вас, бросьте выдавливать из меня пот, заставляя шевелить мозгами. Вдвоем в одноместном номере намного веселей, уверяю вас… Вы знаете, я тоже человек развитой, читаю разные замечательные книги…
Глеб (болезненно морща лоб):
Я собственно, уважаемый Фока Фокич, лично против вас я ничего не имею, но, видите ли, иногда человеку необходимо побыть одному…
Фока Фокич:
О, да, понимаю, понимаю! Я вас очень хорошо понимаю, молодой человек. Не извольте беспокоиться – я запросто могу перебраться в ванную комнату. Я только что всесторонне ее обследовал, она просто великолепна. Вы не поможете мне перенести туда мой матрац?
Глеб:
Но зачем же в ванную? Быть может, я лучше попрошу у администратора другой номер?
Фока Фокич:
Даже и не пытайтесь, мой милый(уверенно машет рукой). Вы разве забыли, что здесь все давно уж в полной комплекции?
Глеб:
Забыл? Но разве я?...
Пожимает плечами, подбирает с кровати свою мятую, испачканную кровью одежду, вешает в пустой платяной шкаф. Берется за матрац, начинает сворачивать.
Фока Фокич:
Я вот тоже, знаете ли, молодой человек, никак не могу понять, чего мне, собственно, хочется, жить или умереть. Собственно говоря, не касаясь других предметов, я должен выразиться о себе яснее. Между прочим, судьба относится ко мне без всякого сожаления, швыряет меня словно щепку в бурных волнах…
Свернув матрац, Глеб несет его в ванную. Старичок продолжает болтать:
Фока Фокич:
Если, предположим, я ошибаюсь, тогда зачем же проснувшись сегодня утром, я, к примеру, обнаружил у себя на груди страшенной величины паука? (показывает руками) Вот такой…
24. Интерьер. Ванная.
Тщательно уложив яркий полосатый матрац на сверкающий кафельный пол ванной, Глеб выпрямляется и через открытую дверь в комнату видит, что светильники погашены и в номере воцарилась непроглядная, почти северная темнота.
25. Интерьер. Комната Глеба.
Облегченно вздохнув, он ощупью добирается до кровати.
Глеб ложится, вытягивается, шепчет:
Глеб:
Главное расслабиться, в первую очередь расслабиться. Дать возможность мыслям самим выстроить нужные ряды…
Делает глубокий вдох, медленный выдох.
Глеб (шепчет):
Все в порядке. Это побережье… Средиземноморье? Или Турция… Нет, скорее, Кавказ… Эти лошади на каменистом пляже… В таком случае... Да, если сейчас выйти и спуститься мимо старого военного санатория, а потом свернуть вправо к молу, то попадешь в симпатичное заведение того грека, как его… Сатарики… Ставраки… Ах, да, Сатыроса! Дивную старик делал фенеку…
Глеб резко поднимается, сбрасывает халат. Тот невесомо, в медленном парении, опускается на кровать. Глеб с удивлением следит за полетом халата.
Из коридора доносится неуверенный стук в дверь.
Глеб поспешно открывает дверь, выглядывает в коридор. Там лишь напряженная пустота.
Глеб оборачивается – перед ним Фока Фокич в черном смокинге с «бабочкой».
Фока Фокич:
А вы, милый мой, что же – еще не одеты? Или уже спать собрались? Э нет, так дело не пойдет, драгоценнейший. У нас впереди насыщенная программа – концерт, ужин. Наш шеф-повар сегодня блеснет своим коронным блюдом. Крольчатина в винном соусе, знаете ли, пальчики оближешь. Еще она называется…
Глеб:
Фенека…
Фока Фокич:
О, да вы знаток медитеранской кухни. Браво!.. Что ж, молодой человек, оденьтесь подобающим образом и спускайтесь, я жду вас в холле.
Глеб:
Но…
Его уже никто не слышит – Фока Фокич легкой мальчишеской походкой стремительно удаляется по коридору.
Глеб со вздохом возвращается в комнату, включает свет, раскрывает платяной шкаф – и с изумлением видит неплохой мужской гардероб – смокинг, два-три костюма, джинсы и т.д.
Накидывает на голые плечи первый попавшийся пиджак.
Оказывается впору, как на него пошит.
26. Интерьер. Лестница.
Глеб в добротном вечернем костюме спускается. Его шагам вторит то и дело сбивающееся эхо. Глеб замедляет шаг.
В ушах у него явственно шуршит таинственный мальчишеский шепот:
Шепот мальчика:
Когда идешь, оглянись влево. Тогда смерть свою увидишь… Только резко, а то успеет спрятаться.
Глеб резко оборачивается. Никого. Он пожимает плечами и продолжает спуск.
27. Интерьер. «Санаторий». Холл.
Глеб спускается в холл.
Перед ним гудит разношерстная толпа – европейцы, китайцы, арабы, индусы.
Мужчины представляют собой пеструю смесь одежд и лиц, но всех женщин скрывают марокканские джеллабы, фантастически подчеркивающие грацию и волшебно скрывающие любые недостатки женского тела. Розовые, охряные, бирюзовые, удивительно притягательные женские фигуры возвышаются над мрамором.
Женщины молчат, низко опустив на лица тонкую ткань капюшонов, отчего все без исключения кажутся юными и прекрасными.
Мужчины беседуют, не обращая на женщин никакого внимания.
Рядом с некоторыми из присутствующих – дорожные сумки или небольшие чемоданы.
Глеб озирается. Ищет глазами Фоку Фокича.
Того нет. Зато прямо перед ним чертиком из табакерки выскакивает некий молодой человек в зеленом халате хирурга с надписью “Animation” на спине
Аниматор:
Herren, mesdames, господа, ladies, rouvat! Не проходите мимо! Не упускайте момента! Все на прощальный концерт! Где Фока Фокич?
Глеб готовится дать ответ, но вместо него хором отвечает стоящая рядом пара: старик и юноша.
Они не похожи, но кажется, будто старик – изношенная подкладка нового стильного костюма, олицетворенного юношей. Но юноша явно зависим от старика, его движения все время чуть отстают, словно только вторят движениям старого Сус Джалута.
Сус Джалут:
Он ушел ловить пауков…
Хуанито:
… ловить пауков…
Сус Джалут:
Ах, Хуанито, ты опять не удержал свой язык! Сколько раз я говорил тебе: прикуси его до крови, но смолчи. Только тогда ты сможешь начать быть собою!
Хуанито:
Но с тех пор, как Эль Канторьо протащил меня по арене, я боюсь крови, Сус Джалут. Я никогда не смогу стать собой – ведь я живу только вами.
Глеб невольно морщится, отворачивается.
Публика (кое-кто – подхватив багаж), следуя за человеком в зеленом халате, змейкой тянется к выходу.
28. Натура. Парк, Луг. Амфитеатр. Вечер.
Толпа неторопливой змеей тянется на луг и дальше, за корявые дикие яблони, к полуразрушенному каменному амфитеатру.
Глеб исподволь, но жадно рассматривает соседей.
Женщины так и не подняли капюшонов, держатся отстраненно и замкнуто. Мужчины, сидящие вокруг, все как-то поблекли и съежились, словно сентябрьские листья.
На задних рядах с веселым гвалтом рассаживаются неизвестно откуда взявшиеся детишки от почти младенческого до раннеподросткового возраста, придавая мертвым камням видимость дыхания и трепета жизни. Дети одеты на исламский манер, халаты, чалмы и тюбетейки испачканы, запорошены какой-то белой и красной пылью.
У большого валуна внизу появляется легкая фигурка Фоки Фокича.
Тот хищно высматривает кого-то в толпе и, будто повинуясь его взгляду, на каменистом фоне сначала выходит некое подобие античного хора из пары десятков человек, а потом неестественно прямой мужчина со старинной лютней в руках. Над ним чертит ровные механические круги какая-то пестрая птица. Мужчина пытается прогнать ее, но безуспешно.
Голос за плечом Глеба:
Эта птица зовется Брысь-брысь.
Глеб оборачивается, но никого не видит. Вновь смотрит на сцену, видит улыбающегося Фоку Фокича. Тот дружески машет ему рукой, потом оборачивается к мужчине с лютней:
Фока Фокич:
Так вот вы что выбрали… Ну, что ж, ну, и ладно…
Мужчина неловко трогает струны.
Острая, пряная, болезненная мелодия накрывает амфитеатр, и под ее рыдающие напевы на сцену выходит женщина, скрытая под фантастически красивой бирюзовой джеллабой.
Изящная бирюзовая фигура застывает, и перед ней является рыцарь печального образа.
Рыцарь (поет):
Открой мне яркий цвет ланит,
И свет лучистый нежных глаз,
О, твой прекрасный стройный вид
Меня пьянит…
Но юная красавица отворачивается от него и не открывает лица.
Рыцарь:
Ах, зачем вы хлаже камня?
Красавица:
Речь безумца не мила мне.
Рыцарь:
Речь моя лишь вам хвала.
Красавица:
Я желаю вам лишь зла.
Уходите, уходите
и на лик мой не глядите.
Рыцарь:
Дама мне уйти велит,
Сердце бедное болит.
Весь облик несчастного рыцаря выражает страдание и муку. Восторженность мелодии сменяется отчаянием:
Рыцарь (поет):
Что я тебе скажу? Все то, все то, все то,
Чем озарен мой ум, чем сердце залито!
Я полон весь тобой, я трепещу, дрожу я;
Твой взгляд, твои слова – мне слаще поцелуя.
О, смейся надо мной, безумцем назови,
Но задыхаюсь я от страсти, от любви…
Он поет уже явно через силу, торопится, но возлюбленная все не сдается.
Рыцарь:
О, жизнь моя в твоих руках!
Женщина, неожиданно скинув капюшон, хватает рыцаря в объятья. Вздох, словно ураган, проносится над рядами. Страшная беззубая старуха в восторге оседлала коленопреклоненного трубадура…
В тот же миг за амфитеатром поднимается в небо серый дымок, раздается приглушенное урчание моторов.
Глеб оборачивается и видит, что из-за камней выползает обшарпанный, видавший виды автобус. Окна мутные, немытые, а в одном и вовсе вместо стекла – потрескавшаяся фанерка. Выхлопная труба нещадно чадит. (Этот автобус Глеб видел на шоссе, но тогда не обратил на него никакого внимания).
Автобус останавливается, из него вылезает шофер, чей облик полностью соответствует автобусу – ватник, тельняшка, кирзовые сапоги, штаны с пузырями на коленках.
Расстояние довольно большое, но Глеб каким-то внутренним зрением видит мельчайшие детали – небритость водителя, тлеющую в углу рта беломорину, рандолевую фиксу.
Шофер подмигивает Глебу, беззлобно усмехается.
К первому автобусу подкатывает второй, точно такой же, нещадно дымит.
Фигуру шофера окутывает клуб серого дыма, в которой исчезают и оба автобуса.
Расталкивая сидящих, проносится Фока Фокич. Он размахивает руками и ругается высоким фальцетом:
Фока Фокич:
А, сукины дети, куда торопятся?! И ведь сколько раз было говорено, чтоб не торопились! Verfluchten Bastwischen!
На мгновение он предстает перед Глебом в распахнутом белом халате, накинутом на эсэсовский мундир.
Глеб морщится.
Фока Фокич скрывается за камнями.
Облако бензинового выхлопа опускается на сцену. Действо как-то незаметно растворяется, сливаясь с камнями, тая в дыму.
Зрители (те, что с багажом) поднимаются со своих мест, спешат к автобусам.
Непонятно откуда вылетает шипение.
Шипение:
О, это была нас-стоящая махамудра…
Дым рассеивается, из-за камней появляется Фока Фокич, по-отечески протягивая к Глебу руки.
Фока Фокич:
А вот и вы, вот и отличненько…Все в порядке…
Его сухие ручки суетливо движутся, напоминая суставчатые лапки зеленого насекомого.
Глеб:
Рад вас видеть. Давайте немного побродим по этому замечательному парку.
Фока Фокич (радостно):
Давайте!
29. Натура. Парк. День
Они, не торопясь, прогуливаются по парку.
Глеб говорит, и все не может остановиться.
Глеб:
У меня накопилась масса вопросов. Где я, и кто все эти люди? Почему лица женщин закрыты? Что это за нелепое действо? То есть, в философском отношении, конечно же, все ясно, но каков нынешний, сиюминутный смысл? Я понимаю, что, скорее всего, выгляжу наивным и глупым, но, поверьте, у меня за спиной университет, академия, я вполне адекватен… Ну, и так далее, надеюсь, вы меня понимаете и сможете объяснить многое из того, что здесь происходит.
Фока Фокич:
Видите ли, о, сын благородных родителей! Вы удостоены, так сказать, чести, и, если оставить все прочее, то можно смело сказать, что вы умеете задавать вопросы и знаете, что все они имеют ответы. А раз вы знаете, что все они имеют ответы, то мне остается лишь сказать вам, что вы, в таком случае, попали как раз туда, куда нужно… Главное, молодой человек, ничего не бойтесь, ни синего, ни желтого, ни красного, ни зеленого. Ждите одиннадцатого дня, вот что я вам скажу, молодой человек…
Фока Фокич останавливается перед террасой, расцвеченной яркими огоньками. За столиками сидят люди, слышен гомон и неразборчивая музыка.
Фока Фокич:
Вот мы и пришли… Как говорится, к столу!
Глеб:
Странно… Что-то я совсем не голоден.
Фока Фокич:
Неужели раздумали насчет фенеки, молодой человек? Клянусь, лучшей вы не едали… Впрочем, кайзершмаррен здесь тоже недурен, да и вообще…
Они заходят на веранду.
30. Натура. Парк. Ресторан-веранда. Вечер.
Глеб осматривается, делает несколько неуверенных шагов между столиками, наконец, заметив свободный столик в углу, оборачивается к Фоке Фокичу.
Глеб:
Может быть…
Он замолкает – Фока Фокич исчез, словно растворившись в воздухе.
Глеб пожимает плечами, направляется к столику, садится.
Локти пиджака Глеба намокают от влажной, мраморной поверхности столика. Влага испаряется на глазах. Пар плотный, разноцветный.
Ощутив сзади толчок, локоть Глеба скользит вперед по влажному мрамору, уничтожая сине-желтый пар и вынуждая невольно податься вперед и все тело.
Перед ним, надменно улыбаясь потемневшими от времени брылами, стоит крупный бульмастиф в простом брезентовом ошейнике.
Глеб:
Это еще что такое? Брысь!
Бульмастиф рычит, скалит зубы.
Толкает Глеба головой в бок.
Глеб:
Ладно, понял… Ухожу.
Он встает, ищет взглядом свободный столик.
Совсем свободного нет, но по соседству за большим столом на восемь персон расположились три священника в католических сутанах.
Старший, толстый и лысый, вещает молодым.
Старый священник:
Можем, однако, вслед за преподобным Болландом, допустить, что при переписывании манускрипта вкралась ошибка, и вместе со святой Урсулой мученическую смерть приняли не «одиннадцать тысяч непорочных дев», а лишь одна, и имя ей – Ундецимилла… Одиннадцатитысячница.
Глеб:
Добрый вечер. Вы позволите?
Все трое согласно кивают, улыбаются, но когда Глеб садится, с поклонами встают и уходят.
Глеб:
Постойте, куда же вы, я не хотел…
Старый кротко улыбается, обернувшись, а один из молодых хулигански подмигивает и напевает:
Молодой священник:
Don’t worry. Be happy…
Глеб вздыхает и остается сидеть.
Разглядывает отдыхающих.
Пожилой господин смакует омара.
Несколько японцев бодро орудуют палочками, поедая суши.
Мусульманские детишки руками едят плов.
(Вся сцена немного напоминает соответствующие кадры из «Джульетта и духи»).
Взгляд Глеба останавливается на изящной фигуре женщины в лиловой джеллабе. Она спускается по ступенькам, ведущим из холла в ресторан. Ее сопровождает тот самый бульмастиф, который отогнал Глеба с облюбованного им столика.
Что-то в ее фигуре, походке, заставляет Глеба вздрогнуть и приглядеться внимательней. Он определенно знал эту женщину, и если бы лицо ее было открыто, узнал бы и сейчас.
Собака подводит женщину к тому самому столику.
Там уже сервированы какие-то закуски под крышечками, стоят какие-то напитки.
Женщина садится, снимает крышку с блюда.
Глеб почти неприлично пялится на нее, дожидаясь момента, когда она приступит к еде и раскроет лицо.
Женщина делает неловкое движение, задевает столовый нож, тот падает на пол.
Глеб инстинктивно вскакивает, чтобы поднять его, но неожиданно сбивает официанта несущего подносы.
Содержимое подносов падает на пол и на голову Глебу. Все посетители оборачиваются. Смеются и машут руками. (Точно так же смеялись и махали руками люди во встреченном на шоссе автобусе, но тогда контуженый Глеб этого попросту не заметил).
Небольшая суматоха. Появляется старший официант администратор в форменном жилете, что-то тихо, но резко говорит нерасторопному подчиненному, тот виновато уходит.
Официант (Глебу):
Прошу извинения за досадный инцидент, мсье. Не угодно ли пройти со мной.
Глеб уходит, ведомый официантом.
Оборачивается на ходу.
Два уборщика шустро ликвидируют беспорядок.
Женщина склонилась над тарелкой.
Лица ее он так и не увидел.
31. Интерьер. Туалетная комната.
Довольно просторное, красиво отделанное помещение.
Видна стена с умывальниками, зеркалами, сушилками.
Официант – он немолод, сух, лысоват – обрабатывает костюм Глеба щеточкой и тряпочкой.
(По картинке эпизод сильно напоминает соответствующий кадр из «Сияния» Стэнли Кьюбрика).
Официант:
Ну вот еще это пятнышко (прыскает на плечо Глеба из какого-то пульверизатора), – и будете как новенький…
Официант хихикает.
Глеб (сконфужено):
Сам не пойму, как это получилось. Понимаете, засмотрелся на женщину и…
Официант (со вздохом):
Женщины! От них все беды… И вот что я вам скажу, мсье – с ними надо пожестче, слова на них не действуют…
Глеб разворачивается, в упор смотрит на официанта.
Глеб:
У меня такое ощущение, что я вас где-то уже видел…
Официант:
Едва ли.
Глеб:
Нет, нет, постойте, курортный отель где-то в Америке, он еще закрывался на зиму, и они искали управляющего…
Официант:
Простите, мсье, я никогда не был в Америке. Я уже много лет работаю здесь… И мы не закрываемся на зиму. У нас, если позволите так сказать, круглый год под завязочку, вот так-то… Теперь обсохнуть минут пять – и все в порядке.
Глеб:
Скажите, а есть тут какая-нибудь связь с внешним миром?
Официант (удивленно):
С внешним миром? Боюсь, мсье, я не понимаю вас…
Глеб:
Ну, какое-нибудь транспортное сообщение?
Официант:
Транспортное? Ах да, мсье, автобусы ходят по расписанию.
Глеб:
А… куда, собственно, они ходят?
Официант:
Боюсь, мсье, не смогу ответить на ваш вопрос. Вам лучше справиться у портье…
Глеб:
А телефон? Есть здесь телефон?
Официант:
Телефон? Да, кажется, есть. Тоже у портье…
32. Интерьер. «Санаторий». Холл.
В холле пусто, как и днем, когда Глеб впервые вошел сюда.
Он, озираясь, подходит к стойке рецепции, ищет глазами телефон, не находит, выразительно покашливает.
Столь же бесшумно, как и в первый раз, появляется улыбчивая китаянка-портье.
Китаянка:
Добрый вечер, господин… господин Глеб! Чем могу быть полезна?
Глеб:
Я… э-э-э… видите ли, Мне бы надо позвонить…
Китаянка(озадаченно):
Простите, как вы сказали? Позвонить?
Глеб:
Да, позвонить…
Китаянка понимающе кивает, достает из-под стойки большой медный колокольчик (как в буддийских храмах) и с поклоном протягивает Глебу.
Глеб:
Что это?
Китаянка:
Но вы же просили… Позвонить…
Трясет колокольчиком. Раздается мелодичный звон.
Глеб:
Нет, вы меня не поняли. Мне нужен телефон, мне сказали, что у вас есть телефон.
Китаянка:
Те-ле-фон… Ах, телефон! Да, кажется, есть… Одну секунду…
Она исчезает за перегородкой. Глеб пожимает плечами – ему непонятно, как в таком большом отеле обходятся, судя по всему, без телефонов.
Возвращается китаянка. В руке у нее большая тяжелая трубка – наподобие первых «индукционных» аппаратов. В другой руке – салфетка, которой она обтирает с трубки пыль.
Китаянка:
Прошу вас, господин Глеб…
Он недоверчиво берет трубку, вертит в руках, прикладывает к уху.
К его удивлению аппарат работает – слышен гудок.
И тут Глеб соображает, что не только не понимает, куда ему надо звонить, но и вообще не помнит ни одного номера.
Он смущенно возвращает трубку девушке.
Глеб:
Извините, я… Я, кажется, оставил записную книжку в номере. Если позволите, я спущусь позже и еще раз вас побеспокою…
Китаянка:
Всегда к вашим услугам…
33. Интерьер. «Санаторий». Коридоры.
Глеб растерянно блуждает по этажам. Везде одно и то же – убегающая вдаль вытертая малиновая дорожка, убаюкивающий ритм одинаковых дверей.
И в конце каждого коридора видится ему какая-то смутная, расплывающаяся, словно заблудившаяся, фигура.
Глеб ускоряет шаг.
Неожиданно его внимание привлекает дверь с цифрой 11.
Глеб (бормочет):
Одиннадцать… Мой номер. Но дверь – не моя… А если я просто перепутал поворот и поселился не там, где было мне предназначено? А здесь тот самый мой одноместный номер…
После нескольких секунд нерешительного раздумья он уверенно толкает дверь рукой. Та послушно открывается.
34. Интерьер. «Санаторий». Кинозал.
В комнате Глеб с удивлением видит ряды стульев, почти все занятые, а в глубине – светящийся экран.
Стараясь не привлекать внимания, Глеб пробирается вглубь зала, украдкой поглядывая на лица зрителей. Этих лиц он прежде не видел.
Зрители смотрят на Глеба с холодным раздражением, подчеркнуто вежливо молчат, тут же вновь обращаются к экрану, и только аниматор в зеленом халате, понимающе ухмыляясь, задерживает на Глебе внимание несколько дольше других.
Глеб, сохраняя невозмутимый вид, осторожно садится на стоящий немного в стороне и будто специально для него приготовленный стул. Смотрит на экран.
Там мелькают какие-то люди, картины, без какой-либо видимой связи.
Глеб ерзает на стуле.
Шепот сзади:
Феллини…
Глеб оборачивается в сторону говорившего и вновь встречается глазами со странно ухмыляющимся аниматором.
Аниматор(шепотом):
Смотрите, смотрите… Вам понравится.
Вновь усмехается, отворачивается.
Ослепленный чернотой пространства, Глеб наощупь находит свободное кресло. Садится.
С недоумением смотрит на экран.
35. Киноэкран. Любительская съемка начала 80-х.
Мелькают кадры черно-белого документального кино.
Трехлетняя Епифания стоит на белом стуле в гостиной и поет для гостей.
Девочка Епифания:
... там, на Луне, моя сестра!
Она прекрасна и добра.
Какое счастье было мне
Резвиться с нею на Луне!
Там у нее чудесный сад,
Где звезды словно виноград.
О, если б я могла скорей
На небеса вернуться к ней...
Гости аплодируют...
На экране как будто обрыв пленки, и тут же возникает новый кадр.
36. Киноэкран. Интерьер. Церковь.
Съемка тоже любительская, но заметно более качественная, цифровая, современная.
Идет пышное венчание по католическому обряду.
Много гостей. Органная музыка.
У алтаря стоят жених с невестой.
Жених – огромный тучный старик с брезгливым, неприятным лицом тевтонского типа.
Невеста, судя по фигуре и осанке, совсем молода. Лицо ее скрыто густой фатой с флердоранжем.
Священник – точная копия того, что разглагольствовал в ресторане – обращается к «молодым» с ритуальным словом.
Голос его слышен плохо, улавливаются лишь пафосные, елейные интонации…
Происходящее сопровождается женским голосом, который, наоборот, слышен очень четко.
Голос Епифании:
Моя свадебка… Хороший сюжет, правда? Вот так всегда... Когда видишь то, что с тобой уже было, становится мучительно и смешно. (Пауза) А я никогда и ничего не помнила...
37. Интерьер. Кинозал.
Глеб оборачивается на голос.
Но кресла рядом с ним пусты.
38. Киноэкран. Интерьер. Церковь.
На экране пастор обращается с длинным вопросом к жениху.
Разобрать можно лишь отдельные слова.
Священник:
Берешь ли ты, Карл-Йоганн… В горе и в радости…
Голос Епифании:
Помню только, что научилась читать в возрасте пяти лет... Первая моя книга была изумительна: "Робинзон Крузо". Автора не помню, но лучшей книги для детей не было написано никогда. Она заполнила все мое детство.
Перед ответом жених плотоядно облизывает губы. На лице его – смесь похоти и самодовольства.
Губы складываются в слово «Да!»
Голос Епифании:
Это, конечно, хорошо, все эти благородные английские мальчики, лорды Фонтлерои, принцы и нищие, хижины дяди Тома; увлекательно, забавно, но совершенно бесполезно, только выдумка.
Священник обращается к невесте.
На крупном плане невесты под фатой проступают очень красивые черты лица. Видно, как вздымается декольтированная грудь.
Голос Епифании:
Ребенку не нужен весь этот бред о радужном, розовом царстве, где все необыкновенно добры, счастливы и милосердны... Все это потом окажется жестокой неправдой. (Пауза) Но будет поздно; ребенок уже отравлен, и его не спасти...
На экране «молодые» надевают друг другу кольца.
Невеста откидывает фату для брачного поцелуя.
39. Интерьер. Кинозал.
Глеб, впившийся глазами в экран, вскрикивает.
Глеб:
Ты?!
С экрана несется в зал бравурная музыка.
40. Киноэкран. Интерьер. Банкетный зал.
Идет какое-то торжество. Разодетые дамы и господа оживленно переговариваются, пьют шампанское.
Камера выхватывает причудливую пару – пожилого мужчину в смокинге из серебристой парчи и юную красотку в вечернем декольтированном платье из черного твида.
Мужчина:
А наш архитектор, наше молодое дарование, где он?..
Красотка смотрит прямо в объектив, улыбается, машет рукой.
Красотка:
О, мсье Глеб! К нам, к нам.
41. Интерьер. Кинозал.
Люди, сидящие в зале оборачиваются, улыбаются, приветствуют его поднятыми бокалами. Среди них – молодой аниматор.
Аниматор:
Заставляете даму ждать…
Глеб показывает ему выразительный кукиш.
Молодой человек усмехается, показывает на экран.
42. Киноэкран. Интерьер. Банкетный зал.
В кадре появляется Глеб – холеный, ухоженный, источающий улыбки.
Пожимает руку мужчине в парче, склоняется над ручкой твидовой красотки.
Красотка:
Мсье Глеб, какой великолепный рисунок вы создали этими радужными полукружьями! Мост станет истинным украшением столицы мира.
Глеб:
Я, мадмуазель, счастлив уже от того, что он нравится вам…
Слова вылетают из их ртов какими-то жирными пузырями.
Покружив по залу, шлепаются на пол и превращаются в склизких жаб.
Пол банкетного зала покрыт жабами, ящерицами, змеями. На фоне расписного потолка летают пузыри.
43. Интерьер. Кинозал.
Глеб, глядя из зала на себя экранного, судорожно сглатывает подступившую к горлу слюну.
Подавляя спазм, поднимается, чтобы выбежать вон.
Бросает взгляд на экран.
44. Киноэкран. Интерьер. Банкетный зал.
Оператор, видимо, качнулся, камера дернулась.
Сгустком тревожной тоски на экран выплескивается прелестное женское лицо. Это Епифания – та, что была невестой на свадьбе.
Но на экране уже торжествует непроницаемое в своем тевтонском высокомерии лицо спутника Епифании – барона Карла-Йоганна Менассе.
Камера вновь переходит на Глеба.
Глеб смотрит, смотрит прямо в объектив, и его собеседники – парчовый мужчина и твидовая женщина – тают, превращаясь в пар.
Глеб, не замечая никого и ничего, движется по направлению к Епифании.
На полу, вместо жаб и тараканов – розы и лилии.
Та тоже делает навстречу ему несколько шагов.
Оба останавливаются, через силу отводят взгляды друг от друга.
Весь зал словно опален их страстью. Женщины невольно поводят оголенными плечами, а мужчины отводят глаза, пытаясь спрятать двусмысленные улыбки.
Глеб рвет на себе крахмальный воротник смокинговой рубашки и, увидев неподалеку лакея с шампанским, залпом выпивает два бокала.
Смахнув со лба выступивший холодный пот, Глеб заставляет себя немного успокоиться и оглядеться.
Епифания по-прежнему стоит в застывшей позе человека, шагающего против ветра, и глубокие глаза ее мерцают любовью и тайной.
Рядом с ней дородный старик в строгом костюме. Недоброе надменное лицо.
Старик властно берет руку Епифании, и на обеих руках сверкают обручальные кольца.
Глеб (экранный) выводит себя из зала, как жестокий хозяин тащит на цепи раба.
43. Киноэкран. Интерьер. Гостиничный номер.
Глеб рывком открывает створку холодильника, скручивает крышку с бутылки ледяной минеральной воды и, не снимая костюма, выливает себе на голову.
За стеклами плещет разноцветными огнями праздничный город.
Глеб (бормочет):
И что теперь?..
44. Киноэкран. Интерьер. Отель. Стойка рецепции.
Глеб, уже в простых джинсах и свитере, листает журнал, лихорадочно пробегая глазами сегодняшние записи. Замирает, вглядываясь в каллиграфическую запись на французском:
«Baron Karl-Johann Menasse avec épouse» (Барон Карл-Йоханн Менассе с супругой»).
Глеб (шепчет):
Так, еще и барон!
Уходит в отдаленную, затемненную часть холла. Раскрывает газету, из-за разворота исподволь следит за холлом.
Разъезд гостей. Одни едут развлекаться на ночь, другие сворачивают в бар продолжить банкет уже неформально, третьи, прощаясь со знакомыми, возвращаются в номера.
Барона с супругой не видно.
45. Киноэкран. Интерьер. Гостиничный номер-люкс.
Роскошная спальня.
В нижней части кадра – изножье широкой кровати, изящные женские ступни с безукоризненно отполированными ноготками.
Дверь открывается. На пороге – тучный старец, голый, только чресла препоясаны махровым полотенцем.
Медленно, танцующей походкой, приближается к кровати.
На лице – блудливая ухмылка.
Он облизывает губы, тяжело дышит.
Барон:
Meine Katzchen... Meine Zuckerpuppchen...
Откидывает одеяло. С хрипом овладевает Епифанией.
(По своей психологической мерзости – и физиологической неоткровенности – эпизод напоминает соответствующие кадры «Синего бархата» Дэвида Линча).
46. Интерьер. Кинозал.
Глеб в зале со стоном закрывает глаза.
Неожиданно с первого ряда встает женщина в лиловой джеллабе, та самая, из-за которой с Глебом случился казус в ресторане. Она решительной походкой идет по проходу к дверям. На плече у нее – громадное зеленое насекомое – то ли кузнечик, то ли богомол. Следом ковыляет уже знакомый Глебу здоровенный бульмастиф.
Ей вслед оборачивается аниматор.
Аниматор(глумливо):
Куда же вы, мадам? На самом интересном месте… Впрочем, как вам будет угодно…
Женщина и пес ускоряют шаг.
Аниматор щелкает пальцами.
На киноэкране вспыхивает надпись:
«Конец первой серии»
Аниматор:
Продолжение следует. Прошу не опаздывать…
Женщина выходит из зала, хлопая дверьми.
Глеб устремляется за ней.
47. Интерьер. Коридор «санатория».
Глеб выбегает в коридор, видит в дальнем конце фигуру женщины в лиловой джеллабе. Рядом с ней – здоровенный желтый бульмастиф. На плече – зеленый кузнечик.
Глеб (кричит):
Постойте! Погодите же…
Женщина не оборачивается.
Зато оборачивается бульмастиф. Глухо рычит, угрожающе скалит клыки.
Группа, не сбавляя шаг, скрывается за поворотом.
Глеб добегает до поворота, тяжело дыша, останавливается, осматривается.
В том направлении, куда они свернули – глухая стена. С остальных трех сторон – одинаково пустые длинные коридоры.
Глеб (бормочет):
Ноль сорок семь... тридцать три… восемнадцать… или восемьдесят один… Вспоминай же, черт тебя дери, вспоминай…
48. Интерьер. «Санаторий». Холл.
Глеб выбегает из лифта. Устремляется к стойке рецепции.
Молодая китаянка издалека приветствует его, кладет на стойку телефонную трубку.
Глеб набирает номер.
Звуки тонального набора, затем гудки.
После пятого гудка в трубке раздается голос.
Голос Епифании:
Привет, вы позвонили в дом баронессы Менассе. В данный момент меня нет в городе. Перезвоните в конце недели или оставьте сообщение после гудка.
Слышится длинный гудок другой тональности. Потом тишина.
Глеб:
Епифания… Епифания, это я… Глеб. Помнишь меня? Я… я перезвоню в конце недели…
Нажимает кнопку, отдает трубку китаянке.
Глеб:
Спасибо большое…
Китаянка:
Всегда к вашим услугам, господин Глеб…
49. Интерьер. «Санаторий» Коридор.
Глеб решительно идет по коридору, бормочет.
Глеб (схватившись за голову):
Епифания, да, Епифания, явленная, Епифания, Богом данная… Господи, какой я был идиот!..
Почти дойдя до конца коридора, Глеб останавливается, как вкопанный.
У полуотворенной двери какой-то очередной комнаты стоит в коротенькой бирюзовой юбочке и в кокетливой бирюзовой же маечке необыкновенно красивая девушка.
Улыбающийся взгляд влечет обещанием теплоты и ласки.
Девушка стоит, грациозно опираясь рукой на длинный бирюзовый зонт-трость, и кокетливо улыбаясь именно Глебу.
Глеб приближается, заворожено глядя на прекрасное видение.
Вот она делает легкое, едва уловимое движение ногами, слегка отступая от проема двери, будто приглашая его войти. Легкая юбочка колышется, на мгновение приоткрывая идеальную белизну нагого тела.
Еще несколько шагов, и Глеб различает в низком вырезе ее топа идеальное латинское «v» ничем не приподнятой груди.
Глеб протягивает руки, пытаясь удержать прекрасное видение.
Но девушка и не думает исчезать. Напротив, она чуть отодвигается, давая Глебу заглянуть в полуотворенную дверь.
В розовато-дымном сумраке комнаты медленно передвигаются еще пять стройных женских фигур в разноцветных джеллабах.
В ушах Глеба раздается громкое ржание невидимого жеребца.
Глебу вдруг становится страшно.
Он останавливается, начинает отворачиваться от приотворенной двери.
Бирюзовая девушка элегантно берет невероятно длинный зонтик за другой конец, обвивает рукоятью из слоновой кости шею Глеба и мягко, с улыбкой, тянет его за собой вглубь комнаты.
50. Интерьер. «Санаторий». Комната девушек.
Растерявшийся, словно загипнотизированный Глеб послушно перебирает ногами, догоняя плывущую вперед голову.
Вновь слышно издевательское ржание невидимого жеребца.
Глеб хватается за зонтик, желая освободиться.
Но между ним и дверью оказывается другая девушка в ослепительно желтой джеллабе. Скинув капюшон, желтая златовласка обворожительно улыбается ему.
Глеб безвольно останавливается.
Златовласка надевает на его все еще держащие длинный бирюзовый зонт руки изящные золотые наручники.
Глеб в ужасе пытается сделать шаг к двери, но, пошатнувшись, чуть не падает. Посмотрев вниз, он видит, как грациозная изумрудная джеллаба, лежа у его ног, опутывает их красивым шелковым зеленым шнурком. Зеленые глаза светятся счастьем.
Глеб (кричит):
А-а-а!
Огромная красная джеллаба, стоящая неподалеку, хохочет громко и раскатисто, заглушая его крик.
Глеб кричит, уже не слыша себя.
Отвратительный красный лик великанши, скинувшей капюшон, неотвратимо надвигается на него, все больше заполняя собой окружающее пространство.
Адский смех заглушает теперь даже ржание жеребца.
Несчастный архитектор падает на пол безвольным мешком.
Чистое светлое лицо Епифании на секунду вновь возникло перед ним, но теперь оно было покрыто печалью, той самой печалью, что светилась в ее глазах при их расставании там, на земле.
Свет меркнет.
В темноте смех продолжается. Теперь различим и суховатый, старческий смешок Фоки Фокича.
Голос Фоки Фокича:
Ну, сколько можно тебя звать, да проснись же ты, наконец, проснись…
51. Интерьер. «Санаторий». Комната Глеба.
Глеб открывает глаза.
Он лежит на кровати у себя в номере, а старичок трясет его за плечо.
Глеб садится.
Обхватывает голову руками. Закрывает глаза.
Перед глазами, сменяя друг друга проплывают то призывно улыбающаяся бирюзовая девушка, то печальный укоряющий лик пепельноволосой Епифании.
По комнате туда-сюда расхаживает Фока Фокич.
Фока Фокич:
Если бы ты научился не смотреть, а видеть, давным-давно уже все было бы с тобой в порядке. Ты уже давным-давно, молодой человек, понял бы, что все происходит только в твоем сознании…
Глеб тихо стонет, прикрывая ладонями уши.
Фока Фокич:
Ты не думай, что твои терзания представляют собой что-то особенное. Через это проходят все…
Глеб (бормочет, не слушая старика)
Что я теперь скажу ей? Как посмотрю в глаза, если между нами теперь уже навеки поместилась эта дьяволица?..
Фока Фокич:
Ему про Фому, а он про Ерему! Сказано тебе – сон, видимость одна, мнимость… Ты все-таки поучись различать, поработай со своим мышлением…
Что-то напевая противным голосом, старичок направляется в ванную.
Глеб
Видимость, мнимость… Но если эти чудовища в женском обличии – всего лишь сон… Сон разума, который, как известно, порождает чудовищ. Тогда что же есть все остальное?
Из-за двери ванной доносится фальшивое пение.
Глеб стучит в дверь – сначала тихо, потом погромче.
Пение смолкает.
Глеб
Фока Фокич! Только один вопрос… Вот вы сейчас говорили про сон, про мнимость. Выходит, все, что происходит со мной в этом странном месте, эти фильмы с моим участием, собаки, кузнечики, само это место, да и вы, Фока Фокич -- вы тоже сон?
Дверь приоткрывается, показывается недовольная физиономия Фоки Фокича. Его щеки намазаны мыльным кремом.
Фока Фокич:
Вот пристал, а? Как хочешь, так и думай. Одно скажу тебе, молодой человек – никакой другой реальности для тебя уже нет!
Старичок захлопывает дверь, и из ванной вновь доносится его мерзкое пение.
Ошарашенный Глеб возвращается в комнату, садится в кресло, обхватив руками голову.
52. Интерьер + Натура. (Монтаж).
Короткими кадрами замедленной съемки пробегают воспоминания:
Автомобиль Глеба мчится по полупустому утреннему шоссе.
Рука Глеба отбрасывает мобильный.
Глеб зажмуривает глаза от нестерпимого блеска.
Нога давит на тормоз.
Перед автомобилем медленно, но неотвратимо вырастает сверкающая белоснежная стена – бок громадного рефрижератора.
Затемнение.
Смятая в лепешку машина Глеба.
Мобильный телефон, вибрирующий на капоте.
Второй телефон, вибрирующий в траве.
Глеб медленно выходит из машины сквозь искореженный кузов. Отходит на несколько шагов. Машина остается сзади.
Сквозь разбитое лобовое стекло виден второй Глеб, уронивший мертвую голову на руль.
Первый Глеб словно в трансе идет по шоссе, прижимая к груди окровавленную руку.
Сзади мощно, по-голливудски, взрывается его автомобиль.
53. Интерьер. «Санаторий». Комната Глеба.
Глеб раскачивается в кресле, тихо стонет, словно от зубной боли.
Отрывает руки от головы. Лицо искажено мукой.
Глеб:
Так что же, что со мной? Неужели это…
С силой щиплет себя, шлепает по лицу. Результат этих действий ему непонятен – вроде бы и больно, но как-то не так, слишком приглушенно, слишком остаточно…
Глеб рывком встает с кресла, подходит к окну, отдергивает штору, открывает дверь.
Выходит на балкон.
54. Натура. Балкон комнаты Глеба. Ранний вечер.
Глеб подходит к перилам, смотрит вниз.
55. Натура. Парк. Ранний вечер. (Вариация кадра 19)
В окруженном карамельными кустами парке вовсю кипит жизнь. Множество людей и самых разнообразных животных слоняется в высокой сочной траве, причудливо сплетаясь в пары и тройки, образуя тетрагоны и октагоны, переливавшиеся при этом всевозможными цветами радуги. Это напоминает странный магический танец.
Все это он уже видел с этого же самого места.
Однако лишь теперь он обращает внимание, что трава под ходящими не приминается вообще.
Внизу по аллее медленно проходит женщина в лиловой джеллабе.
На плече у нее громадный кузнечик.
Рядом идет тоже очень немаленький бульмастиф.
56. Натура. «Санаторий». Балкон. Парк. Ранний вечер.
Глеб взмахивает руками и прыгает вниз.
Раскинув руки и планируя, словно чайка, он парит над парком, медленно приземляется на одну из боковых аллей…
57. Натура. «Санаторий». Парк. Ранний вечер.
И опускается на скамейку, как раз рядом с парочкой, замеченной им в первый день – старым Сус Джалутом и юным Хуанито.
Глеб (ошеломленно):
Добрый вечер…
Те отвешивают вежливый, синхронный поклон.
Глеб:
Я… Извините за вторжение…
Сус Джалут:
Ничего. Такое случается.
Хуанито:
… Случается.
Внезапно юноша вскрикивает, хватается за сердце и медленно тает в воздухе.
Глеб тоже вскрикивает – от полнейшей неожиданности.
Глеб:
О, боже, что я наделал?! Я не хотел…
Сус Джалут (скорбно вздыхает):
Ах, уважаемый, вы здесь совершенно не при чем… Просто эти глупцы вконец измучили парня своими бесконечными реанимациями!
Глеб:
Простите?..
Сус Джалут:
Я и сам был при жизни врачом, завещал свое тело науке…
Он распахивает богатый, расшитый золотом халат, и Глеб видит на старческой, поросшей седым волосом груди грубый неровный рубец, кое-как зашитый черной ниткой.
Глеб:
И ваше сердце…
Сус Джалут:
Пересадили юному Хуану. Он был матадор, его смертельно ранил бык на корриде… Но – не прижилось, и вот мы оба здесь. Не расстаемся ни на мгновение, и одинаково чувствуем. Но иногда… Видите ли, по настоянию родственников врачи все еще борются за его жизнь, никак не хотят оставить мальчишку в покое…
Глеб:
Ах, вот оно что! А я-то, признаться, подумал, что вы…
Сус Джалут:
Геи? Э, нет, просто два мужчины, связанные общим несчастьем… Пройдемся?
Они бредут по лужайке и останавливаются под раскидистым ливанским кедром.
Сус Джалут:
Сие есть благороднейшее произведение растительного царства. А что от него осталось? Два-три дерева в садах Иерусалима, несколько деревьев в Наблусе да в долине Ездрильонской – вот и все!.. Однако, стоит ли печалиться о судьбах святого дерева. Судьба некоторых людей бывает хуже.
К удивлению Глеба, старик выхватывает из-под полы длинный отточенный нож наподобие навахи и рубит по дереву так, что на стволе образуется ровный овал диаметром с человеческий локоть.
Поверхность быстро затягивается густой блестящей смолой, в которой, как в зеркале, отражаются лица Глеба и старика.
Сус Джалут властно проводит рукой между лицом Глеба и срезом, и в тот же миг на дереве, как на экране, появляется зрелище какого-то апокалипсиса.
58. Натура (монтаж). Картинка в дереве.
Маленький зеленый остров колышется среди темно-синих озлобленных волн, а изнутри его яростно лижут багровые языки огня. Деревья и травы тянутся к равнодушному небу, отчаянно ржут дикие лошади, кружатся с клекотом птицы, не в силах преодолеть смертельную стену морских валов и огня, застилающего воздух черным смрадом.
В пламени мелькает женское лицо.
59. Натура. «Санаторий». Парк. Ранний вечер.
Глеб в ужасе отшатывается. Он узнал Епифанию.
Дико закричав, он отталкивает Сус Джалута и едва не касается лицом дерева.
60. Натура (монтаж). Картинка в дереве.
Перед его глазами, расплываясь не то от расстояния, не то от настоящего жара, плавятся какие-то стекла, хрустят обломки, стонет что-то живое, расстающееся с жизнью, и среди этого кошмара вздымаются в последней мольбе руки Епифании, постепенно превращаясь в обугленные лианы, повисшие на мертвом дереве.
61. Натура. «Санаторий». Парк. Ранний вечер.
Сус Джалут сзади резко дергает Глеба за пиджак.
Глеб падает лицом в траву, а когда поднимается, на дереве видна только запекшаяся красноватой смолой рана.
Глеб (шепчет ошеломленно):
Что это?
Сус Джалут:
Что важнее, спастись и умереть – или умереть и спастись?
Глеб видит, как за его плечом горько, словно ребенок, рыдает внезапно появившийся Хуанито.
62. Натура. «Санаторий». Парк. Ранний вечер.
Глеб бежит по дорожке.
Глеб (приговаривает):
Не думать, не думать, не думать ни о чем… Не думать, не думать, не думать ни о чем… только увидеть, в глаза заглянуть, а там… а там… посмотрим. Главное – не думать, не думать, не думать ни о чем...
Едва успевает затормозить, чуть не врезавшись в громадного бульмастифа. Тот недовольно встряхивается.
Алекс (пес):
Поосторожнее, так можно и о клыки споткнуться… Кстати, меня зовут Алекс. А вас, если не ошибаюсь, Глеб?
Глеб бросается обнимать псину, не обращая внимания на свисающую с брылей и ложащуюся эполетом на его твидовое плечо слюну.
Глеб:
Алик, милый ты мой, золотая моя псина…
Бульмастиф вежливо терпит неуместную фамильярность. Глеб прячет лицо в складках мягкой рыжей кожи на собачьем загривке.
Слышит приближающийся легкий цокот каблучков по гравию.
Глеб поднимает голову.
Взгляды Глеба и Епифании встречаются.
Губы Епифании шевелятся, движения складываются в слова.
Епифания (беззвучно):
Здравствуй…
Она протягивает ему руку.
Все вокруг начинает расплываться в розовом мареве тумана.
63. Натура. «Санаторий». Парк. Поздний вечер.
При свете луны и звезд, дополняемых неяркой подсветкой, парк феерически красив.
Поодиночке и группами гуляют люди в ярких одеждах, и за каждым проходящим надолго остается легкая фосфоресцирующая дорожка.
Весь парк исчерчен этими разноцветными дорожками, то вспыхивающими, то медленно угасающими. В этом хаосе линий возникает и исчезает определенный рисунок – то некий зверь, таящийся, а после упругими прыжками бросавшийся на добычу, то женщина, расчесывавшая волосы, превращающиеся в дождь, а то и просто ритмичная смена формы и цвета, складывающаяся в симфоническую музыку.
Глеб неспешно идет рядом с Епифанией. На плече у нее зеленый кузнечик, чуть позади – Алекс.
Кузнечик и Алекс оживленно спорят – рычат, трещат, цокают.
Алекс:
Ты, что, старина, это же второе действие «Фиделио»!
Он брызжет слюной и в знак упрямства садится.
Кузнечик(почти ультразвуком):
Как же, как же, милостивый государь! У вас окончательно испортился не только нюх, но и слух – это же предсмертный опус Гайдна!
Кузнечик спрыгивает с плеча Епифании, приземляется на шею Алекса и что-то возмущенно трещит. Алекс в ответ рычит, скаля клыки.
Глеб и Епифания переглядываются и, взявшись за руки, уходят по дорожке в темноту.
64. Натура. Около пруда. Вечер.
Они оказываются возле пруда, по краям которого мочат в воде серебро своих ветвей плакучие ивы.
Глеб и Епифания садятся на пологий берег.
В нескольких шагах от них лежит темной грудой какая-то одежда, стоят ботинки, но они ничего этого не замечают.
Епифания:
Как неожиданно среди роскоши этой природы…
Глеб порывисто сжимает ее руку.
Глеб:
Подожди… Смотри, что это?!
Они окидывают взглядом воду перед собой.
Темный, не отражающий звезд пруд оказывается искусной картой мира. Прямо у их ног болотной жабой распласталась Австралия, вся в изумрудном мху, за ней виднеется плывущая черепаха Новой Гвинеи. Левее пестреет заплатками неведомых цветов Африка, еще левее висят грушами обе Америки, и уже ближе к противоположному берегу белеет скрытая фарфоровыми соцветиями кувшинок Европа.
Глеб, наклонившись, трогает рукой доступную Австралию.
Глеб:
Я вспомнил… Я видел похожий пруд в одном заброшенном имении… Кажется, хозяин его был русский масон…
Епифания (ошеломленно):
Я поняла… Нам надо…
Глеб:
Я знаю… (судорожно роется в карманах). Сейчас… Я сейчас найду… Должна же была остаться какая-то мелочь, я еще собирался выкинуть ее в аэропорту… А у тебя?
В ответ Епифания печально поднимает широкие рукава джеллабы.
Перед Глебом снова мелькает ужасное видение гибнущей среди деревьев женщины.
Глеб(смущенно):
Конечно, конечно, я сам…
Вытаскивает из кармана две монеты и на ладони протягивает их Епифании.
Глеб:
Выбирай.
В свете звезд блестит характерный профиль Хуана Карлоса и победная Афина с оливой.
Епифания выбирает итальянскую монетку.
Епифания:
Я очень любила Рим еще с детства… И потом она легче.
Глеб кивает и крепко зажимает Хуана Карлоса в кулаке.
Оба встают и, взявшись за руки, замахиваются. Движение это кажется вечным – словно прошли века и века, прежде чем две блестящие точки, сверкнув под луной, беззвучно упали куда-то, судя по отсутствию всплеска, на сушу.
Глеб и Епифания, не сговариваясь, разъединяют руки и бегут по берегу в разные стороны.
Глеб жадно всматривается в топкие континенты – пусто.
Пробираясь сквозь спутанные ветки древних ив, он касается плечом неслышно подошедшей с другой стороны Епифании.
Епифания:
Вот они!
Оба одновременно увидели, как две монеты, упав рядом и образовав известный знак бесконечности, лежат среди голубоватого мха у самой кромки воды.
Глеб и Епифания (одновременно, шепотом):
Россия!!!
Ворчливый бас Алекса:
А все-таки я говорю тебе, старина, что это двадцать первая прелюдия Чайковского!
Глеб и Епифания оборачиваются навстречу псу и кузнечику.
Епифания встает.
Епифания
Это за мной… Не провожай меня…
Глеб:
Но мы… мы еще увидимся?
Епифания
Если хочешь.
Глеб:
И больше уже не расстанемся?
Епифания молча отворачивается и бежит по направлению к своим стражам.
Глеб в растерянности – ему очень хочется побежать вслед за ней, но какая-то сила удерживает его на месте.
Глеб (кричит):
Епифания! Епифания! Прости меня, слышишь!!!
Ответный крик раздается совсем не оттуда, откуда он ожидал.
Голос из пруда:
Чего разорался, стиляга!
Глеб вздрагивает от неожиданности.
Из темной воды выходит невысокий крепыш в черных «семейных» трусах. На ногах у него ласты. На голове – поднятая на лоб резиновая маска.
Глеб вглядывается в черты незнакомца – отчего-то они кажутся ему невероятно знакомыми.
Крепыш перехватывает его взгляд.
Крепыш:
Чего смотришь? Здесь не музей.
Глеб:
Простите, что помешал вашему купанию…
Крепыш снимает ласты и, взяв их в руки, направляется к куче одежды, которую Глеб замечает только сейчас.
Крепыш:
Купанию, ага? (Внимательно смотрит на Глеба).А вы вроде не из этих…
Глеб (недоуменно):
Этих?
Крепыш:
Ну, здешних… смотрящих. Мимо которых ни одна собака, ни одна муха… (Машет рукой) Да, впрочем, хоть бы и из этих. Тогда, значит, докладываю – водой отсюда тоже не уйти…
Глеб:
Ну точно! Я узнал вас! Это вы подходили ко мне вчера… хотя, может, и позавчера… или сегодня. Здесь все со временем как-то…
Крепыш:
Нелинейно. Причем не только со временем.
Он энергично обтирается полотенцем.
Глеб:
Да уж, нелинейно… На вас был еще такой халат… и смешная шапочка.
Крепыш:
Это я так – для маскировки…
Накидывает на голый торс шинель ВВС устаревшего образца, с капитанскими погонами на плечах бело-голубой металлической птичкой Аэрофлота на груди.
У Глеба перехватывает дыхание.
65. Натура. Монтаж.
В памяти всплывают цветные обрывки детства: шарики, фольга мороженого на улице, веселые, чуть пьяные люди с бумажными цветами.
Песня из репродуктора:
Заправлены в планшеты
Космические карты…
Мужской голос(обрывок разговора):
Главному тогда, видите ли, уж очень понравилась его улыбка. «Он так искренне улыбается, настоящий простой советский парень, рубаха-парень…»
66. Натура. Около пруда. Вечер.
Глеб встряхивает головой, возвращаясь в настоящее.
Гагарин:
Вам нехорошо, господин…
Глеб:
Глеб, меня зовут просто Глеб…
Гагарин:
Рад познакомиться. А меня…
Глеб:
Юрий?..
Гагарин:
Да. А откуда?.. А, впрочем, понятно…
Улыбается своей неподражаемой улыбкой. На щеках проступают знаменитые ямочки.
Глеб:
А улыбка у вас и впрямь…
Гагарин:
Как у идиота.
Глеб:
Ну почему же?
Гагарин:
Да уж так вышло. Знаете, господин Глеб, ничего не могу с собой поделать, с детства.
И улыбаюсь всем подряд при встречах,
Как идиот, свалившийся с небес.
Глеб:
Это вы сами сочинили про себя?
Гагарин:
Да, кажется.
Глеб:
А вы и впрямь свалились с небес… Хоть и появились из воды.
Гагарин:
Да уж, свалился – а теперь вот появился… Ладно, хорош трепаться, мистер Глеб. Я тебя все же мистером буду звать – вид у тебя какой-то… иностранный… Давай лучше выпьем.
Глеб:
Насчет выпить это ты хорошо придумал.
Гагарин:
А чего тут придумывать-то? Это так, потому что это так всегда. Уж я знаю, поверь.
Идут вверх направляясь к корпусу «санатория»
67. Интерьер. «Санаторий». Комната Гагарина.
Просторная, но изрядно захламленная комната.
На столе подробный натюрморт в духе советских шестидесятых – килька в плоской банке, соленые огурцы, граненые стаканы. Несколько пустых водочных бутылок.
Глеб на выдохе заглатывает полстакана «Особой Московской», крякает, занюхивает огурчиком.
Глеб:
Хороша! И главное – столько уже выпили, а кайф такой легкий… Фантастика!
Гагарин:
А то! Саратовская, второй фильтр. Такой и сам Никита Сергеевич не брезговал. Вот, помнится, бывало… Да что толку прошлое ворошить, тем более, здесь… Ну что, Глебан, по четвертой?
Гагарин достает из-под стола новую бутылку, свинчивает крышку.
Глеб(задумчиво):
Наливай… Вот ты говоришь – без толку прошлое ворошить. А как быть, если оно само тебя настигает? И не отпускает?
Улыбка меркнет на круглом лице космонавта.
Гагарин:
Эх, Глебан, Глебан, и угораздило же тебя! Мало тебе, что ли, было этих женщин…
Глеб:
Но эта особенная…
Гагарин:
Да какая такая особенная, брось. Все они одинаковы.
Глеб:
А разве у тебя не было любви, Юрка? Настоящей любви, там, на земле?
Гагарин:
Там, на земле… Конечно, конечно, Глебан, не без того… Да только бывшее стало небывшим, и все тут... Давай лучше выпьем еще по стаканчику «за любовь!», может, твое наваждение и развеется?
Они выпивают, крякают, закусывают килькой.
Гагарин:
Ну, как? Развеялось?
Глеб:
Нет. Нет, Юрка, Юрочка. Люблю я ее, люблю. Я, старый козел, не могу без нее ни дня. Вот и сейчас, сижу я с тобой, с таким задушевным корешем, а мысли мои все о ней, все о ней, ненаглядной…
Гагарин пустил слезу, и они обнялись.
Гагарин:
Да, я тебя понимаю, дружище. Что ж я, из камня, что ли? Знаю я все эти дела. И, как это там в песне поется: А если случится, что друг влюблен, А я на его пути. Уйду с дороги, таков закон – Третий должен уйти…
Глеб подпевает.
Глеб:
Спасибо, Юрка, спасибо! Ты настоящий друг!
Гагарин:
Давай по этому поводу еще по стаканчику.
Глеб:
Давай, за женщин.
Гагарин:
За женщин, неладная их возьми!
Чокаются, выпивают, задумываются каждый о своем.
Глеб:
Эх, Юрка, друг… Душно мне – и без нее, и вообще… Украду! Украду и убегу!
Гагарин внимательно смотрит на Глеба.
Гагарин:
И как?
Глеб:
Что – как?
Гагарин:
Как бежать-то думаешь?
Глеб:
Ну, как… Просто возьмем да и выйдем. Кто остановит?
Гагарин:
О, нет, дружище. Отсюда ни одна мышь не выскользнет. Все просматривается, прослушивается, простреливается…
Глеб:
А если ночью, по-тихому, через забор…
Гагарин:
Забор? Да тут стена. Невидимая, но непроницаемая, конца ей нет и края… Ты, Глебан, не думай, что я умею только пить и ничего более. Я всесторонне изучил это наше обиталище…
Глеб:
И что, никого никогда не выпускают?
Гагарин:
Ну почему же? Только слово «выпускают» тут не сильно подходит. Автобусы видал?
Глеб:
Ага…
Гагарин:
Так вот. Ежедневно, в час назначенный, загружают местный контингент, кому срок вышел – и увозят. Навсегда.
Глеб:
Куда увозят?
Гагарин:
А это зависит от того, как на кого у них баланссойдется. Конечных пунктов два. Мне сказать, какие – или сам назовешь?
Глеб:
Рай и… И ад?
Гагарин:
Умничка, Глебан!
Глеб:
И других вариантов нет?
Гагарин:
Нет… Так что здесь у них вроде фильтрационного пункта. Одиннадцать дней – и билет в один конец на всю оставшуюся вечность…
Глеб:
Одиннадцать дней?! А как же ты?
Гагарин:
А что я – я как все…
Глеб:
Так ты же… извини меня, но ты погиб лет сорок пять назад…
Гагарин:
Да ты что?!.. Хотя… время здесь, как ты правильно сказал, нелинейное…
Глеб:
Это вообще-то ты сказал.
Гагарин:
Я?.. Ну, допустим… И оно для каждого свое. То-то я удивлялся, что рожи здесь меняются со скоростью калейдоскопической… Выходит, мои здешние одиннадцать дней растянулись на полвека земных и неизвестно. когда истекут… А знаешь, я не удивлен. С одной стороны, вроде как герой, в ад как-то неудобно, с другой – в рай оно тоже не того…
Глеб:
Почему?
Гагарин:
Да так… Видел кое-что, что человеку видеть не полагается.
Глеб:
Кода летал, да? А что, что ты видел?
Гагарин:
Помнишь, Никита Кукурузник говорил: «Гагарин в космос летал, а Бог его не поймал – значит, нет никакого Бога».
Глеб:
Так ты… Бога видел?
Гагарин:
Может, да, а может и нет… Извини, Глебан… Я слово дал.
За разговором они употребили еще бутылочку. Гагарин открыл новую, разлил по стаканам.
Гагарин:
Самое обидное – наших тут маловато… Вот скоро и ты отчалишь -- мне даже выпить будет не с кем.
Глеб:
Да, жаль… Интересно, куда именно я отчалю? Впрочем, один хрен, лишь бы вместе с нею…
Гагарин внимательно и с какой-то грустью смотрит на Глеба.
Гагарин:
А если не вместе? Если разлука на вечные времена? Сдюжишь?
Глеб:
А если не вместе – то на фиг это все! Без нее мне рай адом будет, а ад – адом вдвойне! Я не могу без нее!
Гагарин:
Да я уже понял, Глебан. И, как истинный друг, готов помочь тебе…
Глеб:
Бежать?
Гагарин:
Именно.
Глеб:
Спасибо, старина, только... Только ведь ты сам говорил: бежать отсюда никак…
Гагарин:
Что никак – я такого не говорил… Пойдем, что покажу.
Они нетвердо поднимаются со стульев, подходят к окну.
Гагарин отодвигает шторы – оказывается, в его комнате не окно, а дверь на большую террасу.
Посреди террасы видно что-то большое, накрытое черной тканью.
68. Натура. «Санаторий». Терраса. День.
Гагарин и Глеб выходят на террасу.
Гагарин подходит к предмету, покрытому тканью, сдергивает ее.
Открывается сложная конструкция из карандашей, скрепленных где ниточкой, где проволочкой, где изолентой. В целом похожа на скелет хищной птицы.
Глеб:
Это что?
Гагарин:
Это, брат, корпус дельтаплана. Как загремел сюда – так и начал собирать… Сорок лет, говоришь? Выходит, сорок лет и собирал…
Глеб:
Из карандашиков?
Гагарин:
А где ты тут что толковое достанешь? Зато этого добра хоть завались. Эти-то, здешние (он показывает наверх), кураторы, вертухаи, мать их, все с карандашиками ходят, в тетрадочки строчат. Грехи наши в реестры заносят. И кино показывают – с избранными местами. Ты уже смотрел?
Глеб:
Ага… То еще кино…
Гагарин:
Ну вот, а я у них таскаю потихонечку, и эту дуру мастерю…
Глеб (с сомнением):
И что – полетит?
Гагарин (громко):
А то! Это не какая-нибудь там тебе хреновина Кибальчича и Циолковского, не сопло Лаваля! Полетит без всякого керосина!.. Давай-ка, дружище, накатим за это дело!
Они возвращаются в номер.
69. Интерьер. «Санаторий». Комната Гагарина.
Глеб задумчиво перекатывает в руках пустой стакан.
Глеб:
И ты думаешь, никто и не заметит, как мы взлетаем?
Гагарин:
Почему не заметят? Заметят. Здесь, брат, вообще никто и никогда не остается невидимым. Так что твое стремление остаться с кем-то наедине – сплошная иллюзия.
Глеб:
Но разве мы с тобой сейчас не наедине?
Гагарин:
Куда там, старина, за нами тысячи, миллионы глаз наблюдают. Причем, с большим, надо тебе прямо сказать, любопытством.
Глеб:
Но… А как же твой дельтаплан? Выходит, они и про него все знают?
Гагарин:
Конечно, знают. А я знаю, что они знают. А они знают, что я знаю, что они знают… (Подсаживается поближе к Глебу, кладет руку на плечо)Но мешать они не станут…
Глеб:
Это почему?
Гагарин:
Слишком уверены в своем всемогуществе. Вот на этом-то мы их и прищучим!
Глеб:
Как?
Гагарин (хитро и пьяно улыбаясь)
А так! Дельтаплан – он что? Он «план Дельта». А план «Альфа» вот какой: когда опустится ночь, и все угомонятся, я… (шепчет Глебу на ухо). А потом вы… (шепчет дальше)
Глеб(взволнованно):
Так, так… А не замерзнем?
Гагарин:
Вдвоем с женщиной, тем более, любимой, никогда не замерзнешь. А там и солнышко взойдет…
Глеб:
Круто! Гениально! Гениально и просто! Ну, Юран, ты даешь!
Гагарин:
А, оставь. Но только ты никому, ни-ни. Это я тебе одному открыл, по секрету… Однако, Глебан, все же еще хорошенько подумай, прежде чем… Может, ну ее, эту Пиф-панью…
Глеб:
Эх, Юрка, друг, давай выпьем. Ты возродил меня к новой жизни! Я тебе никогда этого не забуду…
70. Интерьер. «Санаторий». Комната Глеба.
Глеб, пошатываясь, вваливается в свой номер.
Глеб (распевает):
Знаете, каким он парнем был?.. Гагарин, я вас любила, ой…
Распахивает дверь в ванную.
71. Интерьер. Ванная.
Глеб открывает кран, сует голову под струю воды.
Из ванны появляется голова Фоки Фокича.
Фока Фокич:
Э, батенька, да вы никак надрались? Не приветствую. Лучше бы о душе подумали, о душеньке-с, о блаженстве, о вечности…
Глеб досадливо отмахивается.
Глеб:
Да пошел ты со своей вечностью! Оставьте в покое меня… нас…
Он выходит, хлопнув дверью.
72. Интерьер. «Санаторий». Коридор.
Глеб быстро и решительно идет по коридору, приговаривает:
Глеб:
Вечность, вечность… Да я всю вечность отдам за миг блаженства… миг обладания… Не обладания даже, а просто глаза ее увидеть, в ухо прошептать… Просто прикоснется губами к виссону джеллабы, там, где поднимается беззащитно-трогательный бугорок…
Выходит на лифтовую площадку. Открываются двери лифта, оттуда высовывается морда бульмастифа Алекса.
Глеб:
А, товарищ пес! Здравствуйте!
Алекс:
Пойдем, архитектор.
Тянет его в лифт.
73. Натура. Парк. Амфитеатр. Вечер
Передвигаясь по аллеям парка, бульмастиф ускоряет ход.
Глеб еле успевает за ним.
Выходят к амфитеатру.
В красивом сумраке, чуть освещенном фонарями, полуразрушенный амфитеатр выглядит новым и вполне комфортабельным.
Зрители – в вечерних туалетах, на большинстве лиц – причудливые маски.
Сама чаша амфитеатра погружена в полумрак.
Над сценой протянут большой экран.
Публика смотрит кино – продолжение вчерашнего фильма с участием Глеба и Епифании.
Самой Епифании не видно.
Бульмастиф подводит Глеба к зарезервированному для него месту.
74. Киноэкран. Интерьер. Холл гостиницы.
Экранный Глеб, переодетый в джинсы и грубой вязки свитер, сидит в холле (в котором несколько часов назад выяснил фамилию и титул покорившей его женщины), перед ним – две пустых чашки из-под кофе, пепельница с окурками.
Он ждет.
Разъезжаются стеклянные створки лифта, и показывается высокая хрупкая фигура в длинном темно-синем платье.
Голова Епифании клонится, как нежный цветок, а руки выставлены вперед, словно у слепой.
Глеб бросается к ней навстречу, сжимает тонкие пальцы в своих.
Епифания (еле слышно):
Вы?
Она опадает в его руках. Глеб прижимает к грубой шерсти свитера ее бледное лицо.
Епифания:
Увезите меня куда-нибудь. Скорее. Раньше я не могла.
75. Киноэкран. Натура. Раннее утро.Дорога.
И вновь серый влажный туман с размытыми цветными пятнами, словно на картине крутого пост-импрессиониста.
По мере укрупнения плана сквозь туман проступает автострада, контуры придорожных кустов и деревьев. Цветные пятна конкретизируются в световые кляксы фар и габаритных огней проезжающих автомобилей. Среди них – синяя «Тойота».
Глеб за рулем. Он сосредоточенно смотрит на дорогу, на его плече доверчиво лежит голова дремлющей Епифании.
76. Киноэкран. Натура. Маленький частный пансион. Солнечный зимний день.
Синяя «Тойота» лихо подкатывает к дверям.
Из машины выходят Глеб и Епифания. Лица их счастливы.
Глеб достает из машины пакеты с покупками.
Выпрямляясь, опускает пакеты на землю, заключает Епифанию в объятия. Она повисает на нем, болтая ногами.
Взявшись за руки, они взбегают по ступенькам.
Пожилой швейцар, усмехаясь в усы, несет за ними забытые пакеты.
77. Киноэкран. Интерьер. Пансион.
Небольшая, по-старомодному уютная комнатка, вся в вышивке, салфеточках, фарфоровых статуэтках.
Посередине старинная двуспальная кровать. Простыни, одеяла, подушки – все скомкано, разбросано, перемешано с нижним бельем…
По разные стороны кровати прямо на полу неподвижно лежат донельзя утомленные любовной игрой Глеб и Епифания.
Оба смотрят в потолок широко раскрытыми глазами.
И реагируют лишь на третий стук в дверь.
Глеб(хрипло):
Кто?..
Голос хозяйки:
Ваш ужин, мсье.
Глеб:
Потом…
Епифания (страстно шепчет):
Нет, милый, я зверски голодна.
Она, смеясь, убегает, прихватив то самое темно-синее платье.
Глеб, запахнувшись в простыню, открывает дверь.
Хозяйка, пожилая добродушная женщина, вкатывает тележку, накрытую белоснежной салфеткой.
Глеб(смущаясь):
Мы тут немного…
Хозяйка понимающе улыбается, откидывает салфетку, сервирует стол, приговаривая:
Хозяйка:
Буайес… фуа-гра в ежевичном соусе… крабы… мясной штрудель… «от-пуату» розовое…
Появляется Епифания – тщательно причесанная, в длинном платье, губы строго поджаты.
Епифания:
Благодарю вас…
Хозяйка:
Приятного аппетита. Мсье. Мадам.
Выходит.
Глеб разливает вино, Епифания – суп из фарфоровой супницы.
Набрасываются на еду.
Само зрелище того, как другой поглощает пищу, возбуждает их неимоверно. (Сходство с кадрами «Тома Джонса, найденыша»)
Ужин прерывается.
Глеб с рычанием набрасывается на Епифанию, на руках несет ее до кровати, опускает, сам бросается сверху.
78. Киноэкран. Интерьер. Пансион. Ночь.
За окном мерцают неоновые елки.
На столе остатки ужина, пустые бокалы.
Глеб и Епифания сидят на диване, как в детстве, поджав под себя ноги.
Глеб:
Епифания… Почему у тебя такое странное имя?
Епифания:
У меня в роду были раскольники. Одна из моих прапрапрабабок, говорят, бросилась в горящий скит вслед за своим мужем. Звали ее Епифания. Мама так меня и назвала.
Глеб:
А ты бросилась в костер не за мужем, а за незнакомым сумасшедшим архитектором.
Епифания:
Браки совершаются на небесах… Я всегда понимала это так, что мне муж тот, кому я жена пред Богом – не перед людьми.
Глеб:
А как же твой барон…
Епифания:
Мы женаты по католическому обряду…
Глеб:
Нет, я хотел спросить не это: разве он не станет тебя разыскивать?
Епифания:
Ты боишься?
Глеб:
Только того, что он остановит этот миг…(усмехается)Ведь даже если он и убьет меня, то отнять тебя уже все равно не сможет.
Епифания(шепотом, с презрением):
Сам он убивать не будет – призовет своих горилл …
Епифания опускает лицо.
Глеб долго смотрит на нее, потом резко поднимается.
Глеб:
Одевайся… Мы уезжаем отсюда.
79. Киноэкран. Натура. Около небольшого дома в предместье. Ненастная ночь.
Поднимая фонтаны брызг, к дому подъезжает черный джип.
Останавливается. Глушит мотор.
Через несколько секунд из машины выходит Глеб. Он в плаще с поднятым воротником, в темных очках, абсурдных в такую погоду. У него накладная рыжая борода, из-под кепки выбиваются рыжие кудри.
В руках – зонтик.
Озираясь, он обходит машину спереди, раскрывает зонтик и лишь затем – дверцу.
Под зонтик выскальзывает Епифания. Она тоже в плаще с поднятым воротником, в темных очках, на голове – платок.
Прижавшись друг к другу, они быстро поднимаются по ступенькам.
Глеб нажимает кнопку домофона, тихо, четко произносит:
Глеб:
Мадам и мсье Понсардэн. Вам звонили…
Дверь бесшумно открывается.
80. Киноэкран. Интерьер. Меблированная комната.
Зажигается свет, портье вносит чемоданы.
Входят Глеб и Епифания.
Глеб достает из кармана купюру, дает портье.
Портье:
Спасибо, мсье.
Глеб:
Вы свободны, дальше мы сами.
Дверь за портье закрывается.
Глеб и Епифания, скинув лишь плащи и обувь, дружно валятся на перины, скрытые под туго накрахмаленными простынями.
Затемнение.
81. Киноэкран. Интерьер. Меблированная комната. Утро.
Глеб открывает глаза, удивленно протирает.
Епифания сидит на краю постели и медленно расчесывает свои длинные пепельные волосы. В ее ритмичных плавных однообразных движениях присутствует какая-то магия.
Епифания поднимает на него глаза.
Епифания:
Как хорошо, что ты проснулся сам. Я не хотела тебя будить…
Он перебирается к ней, ложится головой на ее упругие колени, снизу вверх глядя на тонкий овал лица.
Епифания:
Послушай, ты помнишь Марину Ивановну?
Гребень падает из розовых пальцев.
Глеб:
Какую Марину Ивановну?
Епифания:
Ну, Марину Ивановну, дочь директора музея Искусств и внучку безумной полячки?
Глеб (растерянно)
Нет…
Епифания:
Не важно. Она когда-то сказала так: мы вероломны, то есть, верны сами себе. Это ведь правда.
В словах Епифании звучат какие-то странные нотки.
Глеб поднимает голову, садится.
Глеб:
Что ты хочешь этим сказать?
Епифания опускает голову.
Епифания:
Природу не изменишь – а в нашей с тобой природе вечное ускользание, вечное бегство от самих себя. Не знаю, как ты, но я еще не дошла до конца своих странствий, и в этих путешествиях мне нужна независимость… Мы должны расстаться, Глеб.
Он тоже устало опускает голову.
Глеб:
Я не верю тебе… То, что было… есть… между нами – это не просто этап на пути наших автономных странствий. Оно сделало нас единым целым… ну, согласен, пусть не до конца, пусть почти единым. И отныне мы уже не можем быть автономны – и ты это знаешь. Просто ты боишься своего барона, боишься, что он уничтожит тебя… нас. Спасая нас от него и от самих себя, ты пытаешься внушить себе – и мне – про ускользание, про странствия, про независимость… Ты, конечно, устала от необходимости постоянно прятаться, бежать, скрываться… Не бойся, скоро это кончится. Я сумею защитить тебя, нас...
Легкие пальцы ложатся ему на затылок.
Епифания:
Понимай как хочешь. И ничего не бойся. (Встает) Вызови мне такси.
Она уходит в ванную.
Глеб молчит.
Потом берется за телефон, набирает короткий номер (коммутатор или портье). Ждет. Бросает трубку.
Из ванной доносится журчание воды.
Глеб встает. Подходит к ванной, прислушивается.
Поднимает руку, чтобы постучаться, но так и не стучит.
Разворачивается. Открывает дверь номера.
И оказывается отброшенным назад сильным ударом…
В комнату входят два громилы, становятся по обе стороны двери.
Между ними с трудом протискивается тучный барон.
Тяжело дыша, он садится в кресло, утирает платком пот, трогает острым носком сверкающего ботинка распростертого Глеба.
Барон:
Где она?
Глеб:
Она ушла от меня.
Барон видит оставленный на кровати пеньюар, вопросительно смотрит на Глеба.
Слышит шум льющейся воды.
Барон опускает ботинок на лицо Глеба, начинает перекатывать.
Глеб:
Прекратите… Я не лгу. Я шел вызвать ей такси.
Барон убирает ботинок.
Барон:
Допустим… (Тяжело поднимается, стучится в двери ванной). Дорогая…Дорогая, не нужно такси, я уже здесь…(Повышает голос) Дорогая!... Поехали домой, подурачилась и хватит…
Дверь приотворяется, показывается мокрая голова Епифании.
Епифания:
Ну что, разыскал-таки? Поздравляю! А теперь убирайся! Я остаюсь с ним!
Она захлопывает дверь. Из ванной доносится жужжание фена.
Барон (с грустью):
Выходит, твой любовник солгал мне. Как опрометчиво с его стороны…
Подает знак одному из громил. Тот проворно приближается к едва успевшему подняться Глебу и мощным ударом возвращает его на пол. Заносит ногу для добивающего удара. Барон жестом останавливает его и показывает, чтобы Глеба подняли.
Громила небрежно поднимает Глеба, бросает в кресло.
Барон садится напротив, разглядывает Глеба.
Тот сидит, прикрыв разбитое лицо ладонями.
Барон:
Вы взяли то, что вам не принадлежит. Вы не только лжец, но и вор. Что можете сказать в свое оправдание?
Глеб(еле слышно):
Я люблю ее…
Барон:
Ах, любите? И насколько?
Глеб:
Что значит – насколько?
Барон:
Ну, что вы мне предложите в обмен? Я сам в свое время отдал за нее лучшую арабскую кобылку из моей конюшни. Она не рассказывала?
Глеб:
Нет…
Барон:
До вашего появления я считал эту сделку весьма выгодной… Даже несмотря на то, что товарчик я взял несколько лежалый…
Глеб порывается вскочить, но стоящий за его спиной громила резко вдавливает его обратно в кресло.
Никто не обращает внимания на тишину за дверями ванной.
Барон:
Похоже, про свои похождения вам тоже не рассказывала.
Глеб:
Слушайте, к чему этот разговор? Хотите, чтобы я приобрел для вас арабскую кобылу?
Барон раскатисто смеется.
Барон:
Милый мой, да столько вам за всю жизнь не заработать… Впрочем, может быть, я отдам ее вам даром. Естественно, без гроша – это оговорено в брачном контракте…
Глеб:
Я сумею обеспечить ей достойную жизнь…
Барон:
Ну да, разумеется – модный архитектор, премии, выгодные заказы… А если вам, так сказать, перекроют кислород? Наглухо? С моими связями это нетрудно организовать, поверьте. А еще можно аннулировать вид на жительство и подвергнуть депортации… Вы ведь, насколько мне известно, гражданин какой-то непристойной страны, Румынии, кажется.
Глеб:
России.
Барон:
А, да, спутник, мафия, медведи на улицах, водка из самовара…
Глеб(тихо)
Мы вас в войну победили…
Барон:
Меня? (Усмехаясь)Впрочем, и на вашей милой родине у меня есть кое-какие контакты, так что если вы надеетесь, что там вам дадут спроектировать хотя бы собачью будку…
Глеб:
Устроюсь каменщиком или сварщиком. Могу и плотником…
Барон:
А моя бывшая супруга поступит посудомойкой в соседнюю столовку… Как вы думаете, сколько дней такой жизни она выдержит?
Глеб молчит.
Барон:
По самой большой любви – недели две. И то вряд ли… С пятнадцати лет на парижских подиумах, брак с известным модельером, потом – с режиссером Линдом. Роскошная жизнь, баснословные траты, измены, скандалы, разводы… В одну сумасшедшую ночь – кажется, это было в Ницце, казино «Руль», не бывали? – она спустила двадцать миллионов франков и пошла на содержание к богатому арабу, оплатившему ее долги. А тот, набаловавшись всласть, уступил ее моему приятелю, турецкому адмиралу Челик-бею… Дальше вы знаете – кобылка и прочее…Ну что, расклад вам понятен? По-прежнему готовы поступиться всем, чему вы посвятили жизнь ради мимолетного наваждения?
Глеб молчит.
Барон:
Ваше молчание можно истолковать как…
Оба вздрагивают от резкого хлопка двери в ванную.
На пороге стоит Епифания – в том самом темно-синем платье, в котором бежала с Глебом, с уложенными волосами, со свежей косметикой на лице.
Она настолько величественна в своей красоте, что Глеб и барон встают с кресел, а оба телохранителя принимают стойку «смирно».
Епифания победно улыбается.
Подходит к барону.
Епифания:
Я готова, дорогой. Едем.
Барон:
Да, дорогая… (Глебу) Разумный выбор. Прощайте.
Барон берет Епифанию под руку, они выходят, сопровождаемые телохранителями.
Последний тихо прикрывает за собой дверь.
Глеб молча смотрит на разбросанные по номеру вещи Епифании. Поднимает с кровати пеньюар, прижимает к лицу, некоторое время стоит неподвижно. Потом выпускает пеньюар из рук.
Тот падает к его ногам.
Слышится трель мобильного телефона.
Глеб переступает через шелковую тряпицу, подходит к столу.
Рассеянно берет мобильный телефон, вертит в руках, садится с ним в кресло.
Тупо смотрит на дверь, на окно, на телефон в руке, осторожно трогает пальцем разбитую губу.
Телефон замолкает, потом снова издает трель.
Глеб нажимает кнопочку, подносит аппарат к уху.
Глеб (хрипло):
Да…Узнал, привет, Наташа, ты удивительно вовремя… Со мной? Нет, со мной все в порядке. (Истерически смеется). Слегка по морде настучали, а так все хорошо… Приехать? Ты правда хочешь? Ну, хорошо, записывай адрес…
72. Киноэкран. Натура. Монтаж.
На фоне уходящей в туман Епифании в длинном темно-синем платье по экрану бегут неразборчивые титры.
Голос девочки (поет):
... там, на Луне, моя сестра!
Она прекрасна и добра.
Какое счастье было мне
Резвиться с нею на Луне!
Там у нее чудесный сад,
Где звезды словно виноград.
О, если б я могла скорей
На небеса вернуться к ней...
73. Натура. Амфитеатр. Вечер.
Гаснет экран.
Вспыхивают прожектора, освещающие сцену.
Фанфары.
Под бурные аплодисменты на центр сцены выходит Фока Фокич. Он в сверкающем фраке, в цилиндре, в яркой бабочке – весь очень эстрадный и чуть-чуть похожий на карикатурного дядю Сэма.
Раскланивается, пробует микрофон.
Фока Фокич:
Спасибо, спасибо, дорогие мои… Вижу, что кино вам понравилось. Дальше, увы, все было вполне банально, поэтому позвольте коротенько, своими словами… Итак, после этой небольшой интрижки, свидетелями которой вы стали, наша героиня супругу, покаялась в грехах, преисполнилась благодарности к своему благородному супругу, сделавшему из нее, блудницы, порядочную женщину… Однако, натура, господа, натура – от нее не убежишь, не спрячешься, гони ее в дверь – она пролезет в окошко. Не стану утомлять вас медицинскими подробностями, скажу лишь, что господин барон страдал неким сердечным заболеванием. Остальное было, как говорится, делом техники: поменять местами пузырьки с пилюлями, не оказать своевременной помощи… Словом, баронесса Епифания Менассе стала богатой, очень богатой вдовушкой и, выждав требуемые приличиями полгода, с новой силой погрузилась в вихрь удовольствий – яхты, быстротечные романы, казино, путешествия. Облетала весь шарик… И, как говорится, отлеталась – ибо не все полеты одинаково предсказуемы, хе-хе… и вот мы получили удовольствие принимать госпожу баронессу в нашем скромном заведении. Одиннадцать дней, господа, одиннадцать дней – таков, как вы знаете, установленный администрацией срок, в течение которого наши дорогие гости безвозмездно пользуются нашим гостеприимством, а наше неустанное и неподкупное жюри взвешивает все аргументы и выносит справедливое и окончательное решение… Господа, для оглашения вердикта по делу баронессы Епифании Менассе, урожденной Богданович, прошу всех встать!
Фанфары, барабанный бой.
Зрители в масках встают со своих скамеек.
Встает на задние лапы бульмастиф Алекс.
Заторможено, будто нехотя, поднимается и Глеб.
Аниматор и китаянка-портье, одетые в короткие синие блузы и широченные рэперские штаны, торжественно выносят внушительных размеров поднос.
Там, на бархатной подстилке, лежит ненадписанный белый конверт.
Фока Фокич берет конверт в руки, показывает зрителям.
Фока Фокич:
Итак, милостивые государыни, милостивые государи! Настает кульминационный момент нашего вечера. В этом конверте – одно короткое слово и слово это… (Выдерживая драматическую паузу, неспешно вскрывает конверт, читает, показывает аниматору и китаянке, те с улыбками кивают). И слово это – АД!!!
Мощная реверберация кидает это слово во все уголки амфитеатра и за его пределы, оно повторяется, множится, заполняя собой пространство.
Под громовые звуки куплетов Мефистофеля в исполнении невидимого духового оркестра натянутый над сценой экран вспыхивает невероятно гламурным слоганом:
“Welcome to LuciferCity, The Hottest Place in The World”
На экране бежит панорама ночного города (Лас-Вегас?), переливающегося бодрыми разноцветными огнями.
Фока Фокич отходит на второй план и встает за африканские барабанчики. На него падает кружок света.
Прожектора выхватывают аниматора и китаянку.
Они берут в руки по микрофону и, пританцовывая. Начинают скандировать. (Их действо напоминает нечто среднее между выступлением комсомольской агитбригады и рэп-сессией где-нибудь в Гарлеме).
Аниматор:
Тупую толпу тупые попы
Пугают загробным адом.
Но глупым страхам тупой толпы,
Нам поддаваться не надо.
Китаянка:
В ящик сыграл – еще не финал,
То судьба переводит стрелочки.
И скоро все то, о чем ты мечтал,
Получишь, как на тарелочке.
Аниматор:
Брюлики, тачки, хавчик, шмотье,
В семизвездном отеле номер;
При жизни бы знал про такое житье –
Тотчас бы от счастья помер.
Невидимый хор:
Сатана там правит бал
Час веселия настал!!!
На экране пестрым коллажом из фотографий, документальных и игровых клип-кадров высвечивается иллюстрация к сказанному: яркие постеры «красивой жизни», почти голые красавицы с рожками на фоне подсвеченного красным бассейна, невероятно толстый господин, блюющий в ведро на фоне роскошно и обильно сервированного стола («Монти Пайтон»), рулеточный стол, за которым крупье обсыпает фишками скачущих от радости игроков, некто, похожий на Березовского, восседающий на золотом унитазе, инкрустированном бриллиантами.
Китаянка:
Один с перепоя отбросил коньки.
Тот жмура вломил с передоза –
А здесь на халяву лови ништяки
До полного, блядь, коматоза!
Аниматор:
Стахановец секса прибором своим
Пробил себе тропочку к аду,
Теперь получай перманентный интим
По высшему, на хуй, разряду!
Китаянка:
Имеешь особые вкусы – ну что ж,
Не видим мы в том преступления.
Даешь свободу фантазий, даешь
Свободу совокупления!
Хор:
Сатана там правит бал!
Приходи и стар, и мал!
На экране возникают соответственно: наркотическая и алкогольная оргия в роскошных интерьерах («Страх и ненависть в Лас-Вегасе»); тетки с перекошенными лицами, сующие денежки в условные трусики атлета-стриптизера; «группенсекс» (крупные планы похотливых рож, без физиологических подробностей).
Отдельный кадр: некое позолоченное сооружение с вывеской «Мини-храм свободной любви» и горящей пентаграммой в круге. Небольшая очередь: парочка воркующих педерастов, две уродливых лесбиянки, кокетливая старушенция пол ручку с шимпанзе в цилиндре, усатый горец с овечкой с фатой на рогах, бай в расшитой тюбетейке и богатом халате, держащий за руку девочку в плотной парандже. Последним мнется прыщавый юнецнадувной куклой под мышкой.
Аниматор:
Маньяк и убийца найдет здесь приют –
Без крови немножечко пресно.
Но если тебя ненароком убьют –
Так тут же помогут воскреснуть
На экране некто с автоматом идет по коридору, расстреливая всех подряд («Doom-2» или «Брат-2»). Потом те же кадры в обратном порядке.
Китаянка и Аниматор:
Гоморра, Бедлам, Вавилон и Содом
Сплелись здесь в объятии бурном!
Восславим же Ад – всепланетный наш дом,
Гламурный и мультикультурный!
Хор:
Сатана там правит бал,
Это счастья идеал!
На экране – документальные кадры уличных беспорядков, перестрелок. Скинхеды громят рынок, арабская молодежь поджигает машины. Это перемежается врезками глянцевых реклам всякой роскошной дребедени.
Пламя пожирает глянцевые страницы, реклама чернеет, обугливается.
В фонтанах пламени меркнут призывные огни ночного города.
Экран гаснет.
Сцена погружается в темноту. Остается лишь небольшая подсветка по периметру амфитеатра.
Мелодия куплетов Мефистофеля перебивается каким-нибудь выразительным фрагментом из «Реквиема» Моцарта или Верди в исполнении детского хора.
Голос Фоки Фокича:
А теперь, господа, с трепетом и почтением – ее величество Епифания Третья, царица этой ночи!
Вспыхивает множество невидимых люстр.
Невидимый духовой оркестр исполняет «Славься»
Фока Фокич солирует на арфе, незаметно появившейся в том же месте, где ранее стояли бонги.
Под овации и восторженные крики публики с каменной стены, служащей задником сцены амфитеатра, по воздуху плавно спускается Епифания. Она в роскошной пурпурной мантии. На голове – переливающаяся драгоценными камнями корона.
С появлением Епифании оркестр стихает. Вновь вступает детский хор.
Теперь видно, что это поют мусульманские детишки, стоящие по окружности на заднем ряду амфитеатра.
Поют они нечто арабское, заунывное (мелодия та же, что слышал Глеб в начале фильма)
На ее прекрасном лице – сонная, одурманенная улыбка.
Фока Фокич почтительно принимает Епифанию, ставит на землю, с поклоном протягивает руку, медленно выводит на центр сцены.
Публика исступленно аплодирует.
Фока Фокич вновь кланяется. Повторяя его движение, кланяется и Епифания – механически, как заводная кукла.
Фока Фокич (тихо, по-суфлерски):
Мы счастливы приветствовать…
Епифания:
Мы счастливы приветствовать…
Глеб в зале выходит из оцепенения, срывается с места, бежит по ступенькам к сцене:
Глеб(кричит):
Епифания! Епифания! Это я, Глеб! Я люблю тебя!!!
Публика, как по сигналу, тоже срывается с мест, ломится к сцене с исступленными воплями:
Епифания!
Царица Епифания!
Мы тебя любим!
Боготворим!
Глеба отталкивают, он падает в проход, отползает куда-то под скамью.
Толпа пытается штурмовать сцену.
Фока Фокич:
Господа, господа… К порядку, господа!
Толпа беснуется.
В Епифанию летят цветы, ленты, драгоценности.
Фока Фокич:
So gehe das nicht...
Делает повелительный жест – из-за его спины вырастают аниматор и китаянка. Теперь они в черных мундирах, похожих на эсэсовские, в руках автоматы.
Фока Фокич(орет в микрофон):
Achtung! Ordnung! Achtung!!!
Толпа его не слышит. Руки тянутся к Епифании.
Аниматор с китаянкой наводят автоматы на толпу.
Фока Фокич:
Feuer!
Аниматор и китаянка начинают поливать толпу автоматными очередями.
Люди с криками падают и замирают в разнообразных позах.
Никто не шевелится.
Кроме тех, кто на сцене, в живых остаются лишь мусульманские дети по окружности, и Глеб, забившийся под лавку.
Детский хор поет уже что-то буддийское.
Фока Фокич:
Пардон, ваше величество, безбрежный народный энтузиазм, пришлось принять меры, сами понимаете…
Епифания:
Мы понимаем…
Фока Фокич:
Да-с… Продолжим?
Его помощники кивают, уходят со сцены.
Фока Фокич (в микрофон):
Господа, прошу вас…
Хлопает в ладоши.
«Мертвые», копошась, встают, как ни в чем ни бывало, отряхиваются, поправляют туалеты, рассаживаются по местам.
Вылезает из-под лавки Глеб.
Видно, что он единственный без маски, и без следов крови на костюме.
На сцену выезжает небольшая убранная цветами колесница. В нее, как рикши, впряжены аниматор и китаянка.
Фока Фокич вновь протягивает руку Епифании.
Фока Фокич:
Ваше величество, не соблаговолите ли?..
Епифания:
Соблаговолим…
Фока Фокич подводит ее к колеснице, помогает подняться.
Колесница медленно трогается с места. (Впечатление двоякое – то ли триумфатора везут, то ли преступника на казнь).
Детский хор неожиданно переходит на мелодию оффенбаховского канкана.
Публика начинает подпевать и подтанцовывать, хлопая в ладоши.
Под этот легкомысленный мотивчик колесница исчезает в боковой арке.
По сигналу Фоки Фокича туда же начинают чинно перетекать зрители.
Глеб направляется вслед за остальными, но что-то его останавливает.
Он наклоняется – бульмастиф тянет его за брючину куда-то вбок.
Через пару шагов останавливается. Отпускает Глеба, подбирает со скамьи оставленную кем-то маску, подает Глебу. Тот надевает.
Алекс подталкивает его в том направлении, куда ушли остальные.
Глеб входит под арку, важно кивнув двум словно из-под земли выросшим гигантским стражам.
74. Интерьер. Коридор.
Этот коридор совсем не похож на те, по которым столько раз метался Глеб. Он зыбок, словно в знойном мареве, залит каким-то тусклым розоватым светом – не то рассветные, не то закатные сумерки.
Глеб ступает по ковру вдоль одинаковых дверей, останавливается, прислушивается.
Где-то слышен смех, мужские и женские сладострастные стоны, где-то – мертвая тишина.
Одна дверь непохожа на прочие – шире, парадней.
Из-за нее доносится гул праздничных голосов, обрывки музыки.
Глеб тихо приоткрывает дверь.
75. Интерьер. Галерея. Зал.
И оказывается на галерее высокого двухсветного зала.
Прямо напротив Глеба выстроился детский хор.
Внизу происходит некое банкетное торжество. Дамы и господа в масках стоят группками, мило переговариваются, угощаются напитками и фруктами. Отражаются в многочисленных зеркалах, встроенных между колонн.
Гул замирает, когда четверо серьезного вида лакеев – тоже в масках – вкатывают в зал длинный стол. На столе лежит нечто, прикрытое белой кружевной скатертью.
Вездесущий Фока Фокич подскакивает к столу, протягивает руку к скатерти.
Как по команде детский хор запевает бессмертный шлягер «Сюси-пуси, сладенький мой».
Фока Фокич жестом фокусника сдергивает скатерть.
На столе лежит Епифания в пурпурной мантии.
Фока Фокич заносит над ней широкий нож.
Публика с радостным видом толпится вокруг, протягивает тарелки.
Глеб окаменевает от ужаса.
Костяшки его пальцев, вдавленные в перила, белеют.
Когда хор доходит до фразы «Я тебя съем», Фока Фокич вонзает нож в голову Епифании, без напряжения отрезает кусочек, кладет на протянутую тарелку, потом повторяет операцию.
Глеб видит, что «Епифания» сделана из бисквита с разноцветным кремом.
Он отворачивается, выходит в коридор.
76. Интерьер. Коридор.
Глеб видит, как в глубине тусклого, зыбкого коридора мелькает тень крупной собаки.
Устремляется туда.
За поворотом он видит еще ряд дверей.
К одной из них вперевалку подходит бульмастиф Алекс, тяжело плюхается на пол всей своей тушей и устало прикрывает рыжие складчатые веки.
Глеб подходит к этой двери и перешагивает через распластавшегося Алекса.
Кузнечик звонко поет у него над ухом.
77. Интерьер. «Зеленая» Комната.
Комната, куда он вошел, пуста: ни кровати, ни кресла, лишь бирюзовый, с ворсом, как молодая трава, ковер.
На этой искусственной траве, на небольшом, как бы природном возвышении лежит Епифания. Без мантии, без короны, в уже привычной джеллабе.
Глеб падает рядом с ней, открывает прекрасное спящее лицо. Бережно целует – сначала в лоб, потом в губы.
Она слабо реагирует на его поцелуй, открывает затуманенные глаза.
Епифания:
Глее-еб…
Глеб:
Да, любимая…
Глеб, жарко дыша, жадно расстегивает, снимает, рвет скользкий шелк джеллабы, но пальцы его вновь и вновь натыкаются на новое препятствие в виде очередной джеллабы, а потом каких-то иных одежд, сорочек, туник, корсетов и сари.
А дрожащие руки очнувшейся Епифании снимают с него уже бог знает какую рубашку…
78. Интерьер. Галерея. Зал.
Публика, пережевывая кусочки бисквитно-кремовой Епифании, толпится у зеркал и любуются этим бесконечным стриптизом.
79. Интерьер. «Зеленая» комната.
Влюбленные пытаются помочь друг другу, встают, чтобы облегчить процесс – и вот, наконец, спадают последние одежды…
Они ошеломленно, растерянно глядят друг на друга.
На месте детородных органов у каждого розовеет гладкая невинная кожа.
Глеб истерически смеется.
Глеб:
Знаешь, а я ведь… с тех пор как здесь ни разу… ни разу не сходил…
Епифания(шепотом)
Я тоже…
Глеб:
Выходит, мы теперь кто?! Каины и Манфреды… Ангелы мы гребаные, бога душу мать!..
Он в исступлении падает на ковер, колотится об искусственную траву, молотит кулаками, кричит.
Епифания тихо опускается рядом, кладет руку на голову, треплет волосы.
Глеб затихает, кладет голову на колени Епифании.
Она ласкает его, подняв вверх заплаканное лицо.
На обнаженную спину Глеба падает капля, потом другая.
Он поднимает голову и, увидев, что Епифания смотрит вверх. На потолок, обращает свой взгляд туда же.
По потолку бродят тени.
Глеб и Епифания замирают, пристально вглядываясь в игру теней.
Там творится мистерия плотской любви, отраженная в десятках пар, сплетающихся, расплетающихся, принимающих изощреннейшие позы, издающих мучительные и сладостные звуки…
Глеб горячо шепчет, лаская дыханием ее щеку.
Глеб:
Я вырву тебя из этого ада! Из этого – и из грядущего…
Епифания (засыпая):
Да, милый…
У Глеба тоже все плывет в глазах. Он опускается рядом с Епифанией и…
80. Натура. Берег моря. День.
…И оказывается на том самом морском берегу, с которого начался его путь в «санаторий». Он закутан в белую простыню, на ногах – сандалии, в руке – посох, на голове – венок из васильков и ромашек.
На кромке воды, как и в тот раз, играют лошади.
Только сейчас в прозрачном воздухе разносится их победное ржание.
Слышен шум прибоя, шелест деревьев, пение птиц.
Полюбовавшись на лошадей, Глеб идет дальше.
Лицо его сосредоточено, как у человека, видящего цель и стремящегося к ней.
81. Натура. «Библейская» долина. День.
С тем же сосредоточенным видом Глеб пересекает долину вполне библейского вида – усыпанную галькой, испещренную валунами, с редкими деревьями.
82. Натура. Горный склон. День.
Опираясь на посох, карабкается вверх по крутой горной тропе.
83. Натура. Опушка леса. День.
Поднявшись, Глеб оказывается на лесной опушке, прекраснее которой он в жизни не видел.
Цветы, разнотравье, близкая кромка леса. Рядом журчит небольшой водопад.
Глеб останавливается, переводит дух, потом еще раз вдыхает – медленно, смакуя, полной грудью.
На лицо наплывает блаженство. Он пришел.
Глеб медленно подходит к водопаду, опускается на колени, подставляет ладони под прозрачные струи. Омывает лицо, грудь. Пьет.
Поднимается с колен. Вновь окидывает взглядом сказочную опушку.
Смотрит сверху на горный склон, по которому только что поднялся.
Внизу, среди камней, вьется ленточка дороги.
Глеб оборачивается – и видит, как из леса навстречу ему выходит белобородый старик в длинной белой хламиде, с таким же как у него посохом в руках, с тонким сияющим обручем на лысине.
Старик приближается – и Глеб без особого удивления узнает в нем Фоку Фокича.
Старик улыбается.
Фока Фокич:
Ну, здравствуй, раб божий Глеб.
Глеб:
Здравствуйте… Как тут… божественно!
Фока Фокич:
Сказанул, однако! Божественно! Ты еще не видел, что значит – божественно. Здесь еще не рай, даже не преддверье рая, а так – дальние подступы. И на этот раз дальше ты не пойдешь. Всему свое время.
Глеб:
А мое время?..
Фока Фокич:
Скоро, раб божий, очень скоро узришь божественное во всей красе его… Решение по тебе, считай, уж принято, остались всякие мелочи, формальности…
Глеб:
Рай?
Фока Фокич:
А ты сомневался?.. Есть, конечно, кой-какие аргументики и против – чай, не святой подвижник, -- но они, между нами говоря, яйца выеденного не стоят… Жизнь ты прожил недлинную, но достойную. Учился усердно, родителей почитал, жил честно, работал без устали… не зарыл в землю талант, дарованный Господом, радовал ближних плодами трудов своих… Впрочем, ладно, все это услышишь вскоре на прощальной церемонии. Так что, братец, готовь заранее ответную речь, а лучше – концертный номер, ребята помогут. Петь, плясать умеешь?
Глеб:
Ну… как сказать… все как-то неожиданно…
Его внимание отвлекает доносящийся откуда-то снизу шум мотора.
Фока Фокич (с досадой):
Вот ведь, понаехали тут, черти чумазые!
Глеб смотрит вниз и видит, как по «библейской» долине, нещадно тарахтя и чадя выхлопом, катится старенький желтый автобус, который Глеб уже видел в «санатории».
Неожиданная для этого места реплика Фоки Фокича заставила Глеба тоже сменить тон.
Глеб:
Что ж вы ругаетесь? Радоваться бы надо, что полку праведников прибыло.
Фока Фокич:
Да о чем ты? Каких праведников?!
Глеб:
Тех (показывает вниз). Разве не их ваша высокая комиссия в рай на ПМЖ определила?
Фока Фокич:
С чего ты взял?
Глеб:
Ну… Автобус тот же…
Фока Фокич:
Тот да не тот! Ты приглядись-ка к этим праведникам, прости Господи…
Автобус внизу остановился, открыл двери – и из них стала выползать публика действительно странная. Все какие-то убогие, кривые, хромые, чумазые, одетые в черные лохмотья. Многие в противогазах, в респираторных масках. Выходя, они щурятся, будто их слепит солнечный свет, болезненно морщатся, ступая на райскую землю.
Фока Фокич:
Это, брат, совсем не то. Это экскурсанты прибыли, ротозеи.
Глеб:
Экскурсанты? Откуда и почему такие убогие?
Фока Фокич:
А из ада, мил человек, из ада…
Глеб:
Из ада – эти калеки, эти оборванцы? Там же все сытые, холеные… Или тогда, на показе все было вранье?!
Фока Фокич:
Эх, молодой человек, молодой человек… Кель выражанс – «вранье»… Ад огромен, по человеческим меркам – необъятен. Там есть все, и то, и это, и пятое, и десятое. Ибо сказано – коемуждо по делам его. А также по стремлениям и упованиям… Оп, глядите-ка, душенька спасается...
Он показал вниз. Черные фигуры экскурсантов загрузились обратно в автобус, кроме одной. Человек упрямо сидел на придорожном камне и отказывался занять свое место.
Фока Фокич:
Решился-таки, вот молодец! Надо бы оказать вспоможение… До скорого, раб божий…
Легко поднимается в воздух на метр-полтора и плавно скользит вдаль.
Глеб:
Постойте… Мы не договорили…
Фока Фокич:
Милости прошу…
Глеб тоже поднимается в воздух, и его относит к Фоке Фокичу.
Разговор продолжается на лету.
Глеб:
Слушайте, мне кажется, этому человеку очень плохо. Как же так – это же рай, здесь никто не должен страдать.
Фока Фокич:
Понимаете, хороший мой, душа, покидая тело бренное, обретает иное. Сначала – условное, так сказать, эктоплазматическое. Ну, а потом уж, когда определяется участь – плоть обретается снова. Но уже другая. У рая и ада телесность разная. Если нам с вами тут хорошо, как вы изволили выразиться, божественно, то им, этим несчастным – мука горькая. Легчайший зефир их с ног валит, аки лютый ураган, нежнейшая травинка – нож острый, сам воздух горний как огнем обжигает их черные легкие…
Словно в подтверждение его слов черный человек внизу падает, корчится в судорогах.
Глеб:
И все же они сюда едут… Зачем?
Фока Фокич:
С надеждой на спасение… Только так для них возможно спасение – теперь уж в муках. Однако, мало кто решается муку принять – один на тысячу, не больше. Потому и радость такая…
Тело человека, лежащего на земле, страшно вздувается, бугрится, начинает лопаться. Доносится страшный крик.
Фока Фокич:
Господь милостив – муки эти недолгие, как бы родовые…
Крик обрывается на нечеловеческой ноте. Тело человека разлетается на множество черно-красных ошметков. На том месте, где оно только что лежало, остается пухленький розовый младенец. Дитя сучит ножками и улыбается.
84. Натура. «Библейская долина». День.
Фока Фокич и Глеб плавно подлетают к ребенку.
Фока Фокич достает из складок хламиды бутылочку с водой, обмывает ребенка.
Фока Фокич:
Девочка…Подержи.
Глеб бережно принимает ребенка на руки, заглядывает в прекрасное безмятежное личико.
Фока Фокич обтирает девочку полой своей хламиды.
Фока Фокич:
И как же зовут тебя, душенька?
Глеб (задумчиво):
Епифания…
Фока Фокич
Ну вот, кто о чем, а вшивый о бане… помоги-ка!
Отрывает от хламиды кусок подола, с помощью Глеба оборачивает ребенка.
Глеб:
Спасение… оно доступно всем, кто оттуда?..
Фока Фокич:
В принципе – всем. Запрета нет – но есть закавыка… Маршрут этот, он в самом страдалище начинается, в самой зловонной и мерзопакостной адской трущобе, в беспросветной мгле и отчаянии. От золотых дворцов Люцифер-Сити, где будет в веселье и роскоши коротать вечность твоя подружка баронесса – путь туда немыслимо долгий и трудный. Она просто не захочет, а даже если и захочет – не выдержит и вернется.
Глеб:
Тогда… тогда меня тоже зашлите в ад! Я великий грешник, я предал любовь…
Фока Фокич:
Мысль сия смехотворна и даже возражений не заслуживает. Ахти любовь – рядовая интрижка!
Глеб:
Тогда, на земле – может быть, но сейчас все иначе. Я должен быть с нею. В аду – так в аду!
Фока Фокич:
Но-но! Раньше надо было думать! Вот жил бы паразитом, проматывал чужое, рушил людские судьбы, убил бы, наконец, кого-нибудь, как эта твоя Епифания – глядишь, и отправился бы с ней под ручку в тартарары. А теперь – поздняк метаться!
Глеб:
Но я не желаю!..
Фока Фокич:
Молчать! Не желает он! Мы на бунтовщиков и в раю найдем управу – мало не покажется!
От крика Фоки Фокича младенец на руках у Глеба расплакался.
Фока Фокич:
Ну вот, дитятку напугал… Отдай сюда!.. У-ти, пусенька моя, хорошая девочка…
Забирает девочку у Глеба, поднимается с ней в воздух.
Фока Фокич (улетая):
Да забудешь ты ее, завтра же и забудешь. А она тебя… Сирэневый туман над миром проплыва-а-а…
Глеб (уже в пустое пространство):
Никогда! Никогда!
86. Интерьер. «Зеленая» комната.
Глеб мечется во сне.
Глеб:
Никогда… Никогда…
Резко открывает глаза, протирает
Пытается сообразить, где он находится.
Сообразив, ищет Епифанию.
Та во сне скатилась с искусственного возвышения и лежит, разметавшись, прямо на «траве».
Глеб обнаруживает в комнате завешанное зелеными шторами окно.
Вскакивает, подбегает, отдергивает штору.
За окном – звездная, лунная ночь.
Глеб подбегает к Епифании, тормошит ее.
Глеб:
Милая… Милая… Просыпайся… Нам пора…
87. Натура. Ночной пейзаж.
Темное южное небо, сплошь усыпанное крупными звездами.
Большая спелая луна освещает нависающий черный утес. На его плоской вершине застывший силуэт, похожий на огромную хищную птицу.
Один за другим под «птицей» и рядом с ней начинают зажигаться огоньки.
К подножью утеса приближаются две фигуры.
Это Глеб и Епифания.
Глеб показывает на огоньки.
Глеб:
Взлетная полоса… Ты не передумала?
Епифания:
А ты?
Глеб молчит.
Епифания:
Россия. Историческая родина… Ты там бывал?
Глеб:
Я там родился…
Епифания:
Сумеречная страна… Говорят, там добро давно смешалось со злом, а жизнь со смертью…
Глеб:
Говорят…
Он ступает на извилистую тропинку, ведущую в гору, протягивает Епифании руку.
88. Натура. Вершина утеса. Ночь.
У обтянутого черной материей, напоминающей кожу, дельтаплана стоит Гагарин.
Он не улыбается. В глазах отражаются два ряда огоньков.
Это смоляные факелы, тянущиеся от места, где стоит дельтаплан, к краю утеса.
Он оборачивается – и на лицо набегает привычная улыбка.
Гагарин:
Ага… Готовы?
Глеб и Епифания, появившиеся из-за камня, обмениваются взглядами, и кивают.
Глеб:
Готовы.
Гагарин:
Присядем на дорожку.
Садится на камешек, поросший мхом.
Глеб и Епифания следуют его примеру.
Молчат, переглядываются, глубоко дышат.
Гагарин (встает):
Все – по коням, ребята.
Подходит к Глебу, к Епифании. Все трое крепко обнимаются, потом подходят к дельтаплану, берутся за ось, поднимают.
Гагарин:
Ну, поехали!
Делают первый шаг по светящейся дорожке, потом второй, третий.
Ускоряются, переходят на бег.
Мы видим отдельно бегущего Глеба, Гагарина, Епифанию.
89. Натура. Ночной пейзаж.
На фоне полной луны в небо поднимается черный дельтаплан.
Пролетает боком – и под крыльями видна одинокая фигура.
90. Натура. Вершина утеса. Ночь.
Глеб и Епифания, стоя на краю утеса, провожают глазами растворяющийся в небе дельтаплан.
Когда черная точка пропадает из виду, Глеб оборачивается к Епифании.
Глеб:
Вот и все. Он вернулся в свою стихию.
Епифания:
А мы?
Глеб:
Идем…
Он подает ей руку.
На краешке черного неба проступает серая предрассветная полоска.
91. Натура. Луг. Раннее утро.
Глеб и Епифания шаг за шагом углубляются в высокую, приветливо волнующуюся под их шагами траву.
Торжественно скидывают с себя одежды.
Вот тяжело падает в сторону твидовый пиджак, в ту же секунду превратившись в серого барсука, чьи глаза в последний раз призывно сверкают в ночи и навсегда скрываются в зарослях.
Вот плавно ложится мягкая длинная джеллаба, став неглубоким озерцом, в котором отражается лиловая луна.
Брюки, рубашка, шелковая нежная сорочка, белье – все немедленно оживает, разбегается, расползается, наполненное непобедимой силой жизни. Последним испуганной мышью ныряет в сухую норку черный носок Глеба.
Теперь в целомудренной траве видны лишь серебряные от лунного света плечи и руки.
Еще несколько шагов, и оба плавно опускаются на бархатное ложе заботливо склонившейся под их телами густой и сочной травы.
Густая роса скрывает в белесом тумане оба раскинувшиеся на земле тела, которые, словно огромные жадные губки, начинают впитывать в себя божественную влагу.
Глеб и Епифания лежат рядом, взявшись за руки, глядя в бездонное, начинающее голубеть небо, и молчат.
Горизонт розовеет, на тела влюбленных опускается розовеющий туман.
92. Натура. Утро. «Санаторий». Площадка возле амфитеатра.
Веселый гам. Обитатели «санатория» толпятся возле двух одинаковых автобусов – кто отъезжает, кто провожает.
У раскрытых дверей автобусов стоят аниматор и китаянка-портье. Сегодня они в синем, как старые советские кондукторы. В руках у них по списку. Они проглядывают собравшихся на предмет наличия, ставят галочки.
Аниматор хмурится, подходит к китаянке.
Аниматор:
Одной души не хватает… Менассе, наша вчерашняя королева. Не видела?
Китаянка:
Ее номер пуст. В зеленой комнате смотрел?
Аниматор:
Смотрел – никого. И к завтраку она не выходила.
Китаянка:
Странно… Господа, никто не видел королеву Епифанию?!
Публика переглядывается, пожимает плечами, качает головами.
Нарастает беспокойное оживление. Шепотки.
Между китаянкой и аниматором буравчиком вкручивается Фока Фокич. Он в тропическом костюме-хаки, на голове – колонизаторский шлем, на шее – полевой бинокль.
Фока Фокич:
Проблемы? Недокомплект?
Аниматор:
Он самый…
Фока Фокич:
Кто?
Аниматор:
Менассе. Баронесса-мужеубийца…
Фока Фокич:
Плохо… Везде искали, ничего не пропустили?
Китаянка:
Так точно!
Аниматор:
Кстати, архитектора, вашего подопечного, тоже что-то не видно.
Китаянка:
И русского летчика.
Фока Фокич (показывая вверх):
Ну-с, и как вы будете это объяснять… как мы будем объяснять?
Голос из толпы:
Смотрите, смотрите!
Все задирают головы.
Синее небо прорезает самолет «Боинг». Летит он не очень высоко и хорошо виден.
На белой полоске реактивного выхлопа видны две микроскопические бегущие, держась за руки, фигурки.
Фока Фокич срывает с шеи бинокль, подправляет окуляры, всматривается.
Фока Фокич:
Это они! Zum Teufel – это они!..
Оставляет бинокль, разводит руками, грозит вверх пальцем, смеется.
Фока Фокич:
Сбежали-таки… Ах, проказники!
94. Натура. Небо. (Вид снизу).
На фоне синего бескрайнего неба на посадку с ревом заходит «Боинг».
Исчезает из картинки, и шум мотора постепенно стихает.
Тогда явственнее становится щебетание птиц, жужжание шмеля, шелест листвы и травы.
Мир наполняется звуками. И в этих звуках все отчетливее становится шепот любовных ласк, переходящий в любовные стоны – мужской и женский.
95. Натура. Аэропорт. Летное поле. День.
Аэропорт в южном российском городе (Адлер или якобы Адлер)
Стоящий «Боинг». Трап. Ковровая дорожка.
По трапу спускается некто, похожий на президента Лукашенко.
Играет военный оркестр.
Среди встречающих – люди, похожие на президента Путина, премьер-министра, губернатора. Также выделяются серьезные мужчины в темных костюмах. Особенно один, лицом и фигурой напоминающий боксера Валуева. Над его ухом заметен небольшой наушник.
«Валуев» слушает с непроницаемым лицом, тихо роняет:
«Валуев»:
Понял…
С профессиональной незаметностью отходит в сторонку, постепенно убыстряя шаг.
Скрывшись из вида встречающей делегации, говорит в невидимый микрофон:
«Валуев»:
Докладывайте…
Голос сквозь легкие электрические помехи:
Несанкционированное проникновение… Квадрат це-два, северный сектор.
«Валуев»:
Число нарушителей?
Голос:
Двое. Мужчина и женщина… Товарищ второй, они голые и…
Голос заглушается помехами.
«Валуев»:
Что, повтори?!.. Трахаются? Нашли место и время… Так. Не исключена диверсия или отвлекающий маневр. Выставить оцепление по периметру, действовать по плану «торнадо-семь»…
96. Натура. Аэропорт. Около служебных зданий. День
К зданию подкатывает вереница машин.
Резко, синхронно притормаживают.
В бронированный автобус вбегают спецназовцы в касках и бронежилетах. Автоматы, ручные пулеметы. У одного – громадный мегафон.
В черные джипы слаженно усаживаются люди в черном.
В пожарную машину – пожарный расчет во главе с брандмейстером.
В фургон «скорой помощи» -- бригада медиков, санитары с носилками.
В спецмашину – бойцы химзащиты в сверкающих скафандрах, с какими-то чемоданчиками, баллонами и шлангами.
Машины дружно срываются с места.
97. Натура. Дорога возле аэропорта. День.
Дорога пуста. Только на обочине стоит видавший виды желтый автобус (из «санатория»). Двери открыты.
Вой сирен, блеск мигалок.
По дороге проносится кавалькада техники из предыдущего кадра.
Все стихает.
Из дверей медленно спускается шофер.
Он небрит, в ватнике, в кирзовых сапогах, в зубах – «беломорина».
Смотрит вслед промчавшимся машинам, сплевывает папиросу, стучит сапогом по скату.
Шофер (напевает):
Быть может никогда
Я друга не увижу,
Еще один звонок –
И улетаю я…
Кадр постепенно мутнеет, погружаясь в туман.
По туману бегут конечные титры.
Конец фильма
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
