Синий светлый

Глава 1

Синий светлый

Земля вся синяя как апельсин

Поль Элюар

Пришло время предпринять небольшую вылазку-путешествие, да, пришло, сказал себе Юрий, а то уже засиделся на даче, хотя так было хорошо этим летом, что-то такое благодатное разлилось в атмосфере, исконное, древнерусское, будто где-то совсем рядом старинный русский город, какой-нибудь Свияжск, или Хвалынск, а может даже и Гдов, если не Муром, а от столиц далеко-далеко. Кругом наличествовали речки, озёра, пруды, болота, само собою леса. Долгие закаты как чудесная песня, как самый спетый, слитный и стройный хор, в переносном, высшем смысле, а не озверевших комаров. Ночи ясные, тихие, полные ночных светил, по воде стелются туманы, уходят с рассветом, лишь изредка, для веселья, обогащённые звуками петард и букетами фейерверков разгулявшихся дачников. Восход чистый, золотой, отражаются первые солнечные лучи в обильной, по пояс, росе. К десяти-одиннадцати утра появляются на небе кучевые пышные облака и к вечеру остаются лишь полосы, что розовеют, переходят в оранжевый. Дым с костров и печных труб поднимается вверх, попутно создавая уют, ласточки летают высоко в небе, сороки – северные большие попугаи живут своей наполненной и насыщенной жизнью. Благоуханные жасмины и сирени, ландыши, пионы и розы, цикорий. Клубника и земляника, малина, смородины, крыжовник сорта «Жёлтый финик», радуют нёбо и глаз. Душистые яблоки, нежные груши, сливы и вишни, кабачки. Одной только мяты пять сортов: обычная, лимонная (мелисса), шоколадная, барбарисовая и ещё какая-то, без названия, но которую он по своей прихоти зовёт «горечавка». Базилика четыре вида, ну и так, по мелочи, всего понемногу. Патриархальность идиллическая, крепкие семьи, все заняты делом, траву косят, сеют, поют, когда чего-нибудь отмечают, празднуют, как не в себя. Нет, не жнут, конечно, хотя у одного деятеля весь участок овсом засеян, кашу себе всю зиму будет что ли варить? А так, всё питается положительными эмоциями и ими же откликается на всё окружающее, всё уже давно устаканилось, на общую пользу, и вот от такой красоты, пасторальности, решил он немножечко отдохнуть, переменить обстановку.

Вечером жене сказал, чтобы не волновалась, планирует, мол, неопределённое время провести на лоне природы, пуститься в речной поход. Жена без каких-либо эмоций приняла его слова к сведению, вот лет двадцать назад бы, что, да как, да куда, да точно ли один, а теперь чего уж, не сидится тебе дома, шагай хоть в лес, хоть на речку, а хочешь полем топай, делов-то. Поставил заряжаться аккумулятор фотоаппарата и телефон. Рано-рано утром взял в сарае надувную лодку, разборные вёсла, насос, пару энергетических батончиков, наполнил литровую бутылку клубничным компотом, облегчённый бумажник, всё ещё раз проверил. Выдвинулся к автобусной остановке, вскоре пришёл самый первый автобус, выпустил приехавших, сделал полукруг, встал в обратном направлении, минут через семь покатил в сторону станции. Доехав до конца и выйдя на железную дорогу, пошёл по ней к мосту через реку. Там он, ранее, всегда заканчивал свои речные маршруты, возле этого моста выкарабкивался на сушу, сдувал лодку, подъезжала жена на машине, ругала, отвозила обратно на дачу. Сейчас предстояло нечто новое.

Спустился к реке, накачал лодчонку, собрал и вставил вёсла, повесил на грудь фотоаппарат и устроившись поудобнее отправился восвояси, по течению. День обещал быть жарким, но здесь – самое то, по климату. Если по прямой, по карте, то километров через восемьдесят-сто двадцать, речка впадала в Волгу, по пути, никаких сколько-нибудь крупных городков-посёлков, одни сельские поселения, да дачные товарищества. Сейчас обозревал различной степени живописности пейзажи, делал снимки. Иногда на берегу, застыв, сидели над своими снастями рыбаки, как часть пейзажа, тогда он демонстративно подымал вёсла и прижимал их к бортам, бесшумно шёл по вполне себе течению. Иногда загорающие и плещущиеся в воде отдыхающие, не смотрел в их сторону, демонстративно отворачивался. Ни лосей, ни вепрей, даже рысей не наблюдалось.

Река текла по дну узкой и невысокой долины, оба берега были достаточно, не то чтобы крутыми, но неудобными для высадки, но он и не стремился. На суше у воды полно комаров, а по фарватеру – ни одного. Через несколько часов основное русло разделилось, этого по карте он не помнил, но предположил, что вскоре рукава снова соединятся, мало ли, какой-нибудь остров. Река не стала заметно уже, такой же ширины, те же кувшинки, речные лилии, синие стрекозы. После очередного поворота, в нескольких метрах перед ним, на тарзанке, взмыла вверх совсем молоденькая девушка-подросток и шумно упала в воду. До него долетело несколько крупных брызг, множество мелких, и крупная волна задрав нос его судёнышка прошла под днищем. Девушка была обнажена снизу, но в чёрном топике. С берега на него смотрели ещё две юницы.

- Здравствуйте! – донеслось с берега от самой старшей, на вид лет шестнадцати-восемнадцати.

- День добрый, извините, - пробормотал он, и отвернувшись приналёг на вёсла.

- Это вы нас извините, мы вас не заметили! А у вас есть собой телефон, у нас связи нет, один маленький звоночек.

После небольшой заминки ответил: Да, есть, а вы что, так далеко от дома ушли?

- Мы здесь в бывшем пионерском лагере. Пожалуйста, очень, очень нужно, вы не бойтесь!

Он пожал плечами и перевернув свою полноматричную беззеркалку объективом к себе, стал править к берегу, взгляд невольно скользнул по бесшабашной прыгунье, успевшей выбраться на сушу. На ней были плавки, а скорее просто трусики телесного цвета, она уже стояла на берегу. Девицы ухватились за нос лодки, почти на треть вытащив его на берег.

- А вы давно уже здесь? – спросила старшая.

- Да нет, всего часа два с половиной, три, иду от железнодорожного моста. А вы? Что это за лагерь труда и отдыха, откуда вам позвонить нельзя? - хотел добавить «для трудновоспитуемых подростков», само на язык просилось, но, конечно, воздержался, достал телефон в водонепроницаемом чехле, точно, связи здесь нет.

- А пойдёмте с нами? Вон, видите, там стена, а за ней лагерь, а здесь всё равно нет сигнала. В третьем корпусе только, на третьем этаже.

- Там взрослых с телефонами нет что ли, какие вообще проблемы? Или вас так наказывают? – меньше всего ему хотелось попасть в какую-нибудь неприятно-неприглядную историю, но и как-то уж так прямо ретироваться было бы не совсем по-человечески что ли, думай потом.

Все трое по-разному, но в сущности одинаково, продемонстрировали всю горечь своего положения, маханием рук, вздохами и выражением лиц. Всмотрелся, девушки уже были в одинаковых чёрных шортах с чёрными же топиками и с надеждой смотрели на него, с макияжем, при маникюре и педикюре.

- Ладно, давайте лодку куда-нибудь спрячем и сходим.

- Нет, вы что! – воскликнули они, - здесь такие деревенские вредные, они в лагерь всё время лезут, ищи после, мы вам поможем, сдуем, а после мы вас сюда обратно проводим.

Сдули, скатали, сложили, пошли по берегу. Метров через сто миновали компанию развязных подростков (три парнишки и одна девушка) с пивом и громкой ненормативной лексикой. Он только бросил в их сторону ледяной взгляд, замечаний делать не стал, как говорится, прошли те времена, когда мы грабили Техаса банки.

Девушки объяснили, что мост, если идти коротким путём, разрушен и там не пройти никак, вот и приходится круг делать. Свернули, долго шли узенькой тропинкой вдоль стены, среди буйных зарослей малины, ежевики, крапивы и прочих лютиков. Стена была где из высоких бетонных плит, где, вставками, фрагментами, из крупного такого, раза в полтора больше обычного, красного кирпича. Прошли мимо брошенного автомобиля (кто его сюда и за каким лешим загнал?). Прошагали мимо поляны, на которой между трёх огромных сосен стоял большущий стол с брошенными несознательными любителями отдыха на природе остатками пиршества, лавки, остатки костра. Ещё раз свернули, теперь шли мимо серьёзной такой решётки, через неё виднелись корпуса в три этажа и различного вида административные здания, большие деревья, безлюдно, никого. Свернули ещё раз, вышли к солидным решётчатым воротам. Рядом с ними был укреплён большой щит, на нём изображены солнце, чайки, мощная рука в замахе, повёрнутая к зрителю голова самого пловца с бодрой улыбкой, и обидное ругательство поверх, из баллончика.

Спросил: Как этот лагерь-то назывался?

- Кажется «Волна», нет, «Космос», это он сначала был «Волна». Нет, не «Космос», «Сатурн» вроде бы, - ему отвечали разноголосицей.

- Понятно.

За воротами небольшое здание, там двое пожилых рабочих без всяких признаков трудового энтузиазма, поправляли разбитые ступени крыльца. Одна из девиц умело просунула руку за створку ворот, что-то там повернула, чем-то погремела, что-то сняла и они вошли.

Юрий независимо поприветствовал строителей:

- Добрый день!

- Добрый, - согласились те, было заметно, что труждающимся не было до них никакого дела.

Впрочем, когда они уже порядочно отошли, один предупредил: Осторожнее, смотрите под ноги, здесь полно змей.

Кивнул ему, но вниманием его уже завладела скульптурная группа, украшавшая собою центр давно брошенного большого круглого фонтана: белоснежные лебеди, переплетённые в количестве трёх экземпляров в безупречной композиции. Положил лодку на землю, сделал снимок.

Внутри, на территории лагеря, несмотря на явные следы запустения и заброшенности, трава была скошена, кое-где цвели яркие турецкие гвоздики, ноготки и бархатцы, с прочими анютиными глазками и ромашками. Имелись величественные берёзы, с соснами-лиственницами, фруктовых дерев не наблюдалось, зато доносились вполне достойные запахи из местной столовой.

- Это чего, у вас тут и пообедать будет можно, как столовка?

- Да, можно, хорошая, мы сами готовим, дежурим там по очереди.

- Неплохо, неплохо – отвечал Юрий, с изрядной долей сомнения глядя на своих провожатых.

Вскоре подошли к нужному корпусу с осталась всего одна, самая старшая, двое других отсеялись по дороге. Зашли, поднялись на самый верх, но связи и здесь не было, зато из одной двери вышел немолодой мужчина, смутно знакомый, с седой бородой со смартфоном в руках, куда негромко что-то говорил, молча им поклонился и пошёл в другую от них сторону.

Юрий посмотрел вопросительно на девушку, та небрежно махнула рукой:

- Это он на диктофон наговаривает что-то всё время, ни у кого здесь связи нет.

- Хорошо, а деревня, с которыми вы тут в контрах?

Девушка не успела ответить, как вернулся мужчина, на лице его была приятная улыбка:

- Приветствую, Юрий, сразу узнал, - протянул руку, крепкое рукопожатие - Толик я, мы вместе в ЦДХ выставлялись, твой зал, Паши Блуднова выставка (сразу же смягчилось сердце Юрия, Паша был общий любимец, его уважали и художники, и работники ЦДХ) и наш с Валерой, вон он, пишет - он приглашающе отворил высокую дверь, - Заходи, так сказать, на огонёк, вещи пока можно у нас оставить, здесь-то внутри всё спокойно, это там, снаружи, за забором, деревенские озоруют, молодые - глупые.

- Девушка молвила: Ну, я тогда в столовую, предупрежу, чтобы и на вас тоже, а то скоро обед, увидимся – и быстро скрылась.

Юрий не стал ждать повторного приглашения, прошёл, избавился от лодки, положив туда же и фотоаппарат и всё остальное, кроме бумажника, ясное дело.

Большая, прямо-таки огромная комната, понятно – «отрядная», за мольбертом сидит Валера, тоже смутно знакомый, тоже с бородой, длинные волосы убраны в «хвост». Обернулся, встал, подошёл, протянул руку.

- У Паши тогда выставка, не «Цветы и море» была? – спросил у них Юрий.

- Вот, не помню, гладиолусы, очень сильные, это да, - отвечал Толик.

- Да, гладиолусы его знаю, - кивнул он.

Переместились к большому, два на полтора, холсту, Толик несколько менторски заметил: В верхнем правом углу, если класть кобальт, то исключительно спектральный, точно тебе говорю.

Валера какое-то время раздумчиво смотрел, хотел что-то сказать, но промолчал.

Юрий спросил: А что это вообще за место, со связью проблемы?

- Место? Да сам видишь – тишина, запустение, но за аренду – по-божески. Директор – толковый, что-то пытается делать, местные, дурные, всё пытаются залезть, а он по ним, солью, не сам конечно, два сторожа, маскируются, в двух метрах будешь идти и не заметишь, бойцы. А мы на прошлой Арт России тебя в Гостином дворе видели, подходить не стали ты с каким-то важным челом толковал.

- Ну и напрасно, раньше хоть Коля Чередниченко тоже там выставлялся, повспоминать можно было, а вы то сами, чего, как?

- А я его, как он в Австралию уехал, больше и не видел. Нормально, раньше на Европу, а теперь вот на Китай. У меня дочка этим занимается, молодец.

- Не, давно он домой вернулся. Дочка, да – это самое супер, когда свои.

Юрий ещё раз, повнимательнее огляделся, двустворчатая дверь, огромные окна на северную сторону. В одном дальнем конце койка, в другом такая же, рядом с каждой – по этажерке с книгами, немного рисунков по стенам. По центру, рабочий стол метра три, на нём почти во всю длину, ящики с масляными красками в разнокалиберных тубах, на многих поверх названий было выведено аккуратно; «Белая перламутровая прозрачная», «Небо в 19-00» или вовсе «Пыль под занавесом». Стояли вазы с кистями, бутыли с маслом, лаки, только в самом конце ворох каких-то вырезок. Два мольберта. Валерин холст почти закончен, на втором ещё только смелые наброски, экспрессивные линии углём.

Юрий вполголоса процитировал «Если кто спросит, откуда появились краски и сколько их, отвечай, что появились они по воле Творца вселенной и число их тридцать две.»

Толик неопределённо хмыкнул и продолжил гнобить товарища: И здесь тоже переход слишком резкий, не такой нужен.

Красноречиво молчит, не соглашается, но и не дискутирует Валера.

Работа - крепкий, многоцветный, но собранный авангардный холст, всё на месте, рука мастера, под любой интерьер.

- Главное, чтобы тебе самому нравилось? Юр, чего молчишь, подскажи товарищу, – не отвязывается Толик.

- А я-то чего, я меньше всего судья. По мне – очень круто, да и синий, извини Толь, на месте.

- Чего бы ты добавил? Я серьёзно, на свежий взгляд – обращается Валера к Юрию.

- Если совсем серьёзно, уже хорош, я бы на недельку отставил, лицом к стене. А так-то, да, до бесконечности можно улучшать, закапываться. А у тебя что, где твоё?

- Ну, не знаю, не знаю, - говорит Толик, переходя в другой конец стола, увлекая за собою Юрия - Вот, впервые мне захотелось сделать «книгу художника», здесь у них море детских рисунков, почитай вся советская эпоха, лагерь-то с двадцатых годов, лучшее после смен оставляли детёныши, есть просто потрясающие, ну, вот и взялся, их-то самих, детских рисунков, я, понятное дело, не касаюсь.

Действительно, образцы прекрасного, искреннего детского творчества, на больших листах, а свободное пространство между ними дополнено Валерой, тушь, белила, виньетки, тексты, слова - очень достойно.

Юрий искренне подымает вверх большой палец и одобрительно кивает: Да, вполне, сильно.

Толик смотрит время в смартфоне: Ну, что, на обед? Кто шагает дружно в ряд?

- Это смена комсомола, юных ленинцев отряд, - с доброй усмешкой продолжает речёвку Юрий.

- О! Наш человек, - радуется Толик.

А Юрий лишь неопределённо кивает, сам он в жизни в пионерском лагере был лишь раз, да и то перед первым классом, ему там категорически не понравилось, сказал родителям, что больше никогда туда не поедет и не отправляли, уже имея представление о его характере, проводил часть лета на даче, часть в Питере, у бабушки.

Идут, беседуя, в столовую. Накрытый на троих стол в огромном пустом зале, всё чинно и пристойно, можно сказать строго, скатерть, приборы. Девушка, приведшая его сюда, переодевшаяся в стандартный наряд официантки с именем Виолетта на груди, приносит на подносе полные тарелки и уносит пустые. За обедом пускаются в светлые воспоминания, перебирают знакомых работников ЦДХ, ищут и находят общих товарищей художников, галереи и прочее. Еда обильна и хороша.

Когда закончили, Юрий спросил у Виолетты: Сколько с меня?

- Минуточку, - вмешался Толик, - сегодня, ты наш гость, решишь здесь зависнуть, обговоришь с директором. Но месяц жизни здесь, - он иронически улыбнулся, - как четыре дня в Москве, смешно.

- Это точно, - поддержал товарища Валера.

- Спасибо, надеюсь смогу чем-нибудь ответить, - серьёзно говорит Юрий.

- Давай, тормознись в нашем корпусе, на нашем этаже, к себе не зовём, уже всё худо-бедно налажено, а так -выбирай себе любое жильё. Мольберт притащим, их здесь много, сам видел какие, материалов – море, ещё худфондовское сохранилось, кисти, холсты. Директор – человек, понимает, договоришься. За матрасом, бельём сходим.

- Палитры отличные. Проолифленные, не то что эти сейчас, - вставляет Валера.

- Так, а со связью-то что? Жене хоть позвонить-то можно будет?

- Можно, связь бывает, но не угадаешь, около девяти вечера иногда пробивается, но не всегда. Я-то в деревню хожу дочке звонить, с крыши магазина, подняться можно, у меня там знакомая по Москве ещё, одна живёт, да и с местными мне делить особо нечего. Молодняк тут, конечно, отвратный, но это они ближе к вечеру разгуливаются, хочешь завтра пойдём или сегодня, если тебе – край, - предлагает Толик.

- Не, не край, хорошо, остаюсь как получится, тогда давай завтра и сходим, не хочется, чтоб волновалась, всполошится ещё, - соглашается Юрий.

- Что здесь действительно класс – библиотека, - добавляет Валера, - всегда «Юность», «Технику-молодёжи», «Хоккей-футбол» обожал, до восьмидесятых, мы их раньше все выписывали. Да и книжек, таких как здесь, я вообще не видел, жаль никого из старых работников не осталось, интересно было бы послушать.

- Да, целый кусок жизни, история, - соглашается Юрий, - интересно.

- Они все сюда на лето приезжали из Москвы, работники, какой-то серьёзный главк или солидное управление, а сейчас собственник – управделами, вроде бы, а то б давно на участки всё пустили.

- Да, «Юность» я тоже люблю, у меня на даче полные комплекты есть шестидесятых годов, но не все пока. Зимою за шестидесятый год приобрёл: «Партия торжественно клянётся – это поколение будет жить при коммунизме!», - с большим удовольствием читаю, отлично!

- И что и даже конфеты в магазине будут бесплатно, и мороженое сколько хочешь? – дурачится Толик.

- Всё будет, абсолютно, и даже больше, квартиры, машины, молодость! –веско декларирует Юрий, улыбаются.

- Мы сами в завязке, не бухаем, ты ведь тоже? – интересуется Валера.

- Девять лет уже как отбухал, - вздыхает Юрий.

- Но курим, так, не в кипяток, всё, давай подходи, ведём здесь изокружок, хочешь – подключайся, очень способные, - добавляет Толик и встаёт, кивая на мнущуюся рядом с ними, Виолетту за ним выходит из-за стола и Валера.

- Юрий Петрович, можно вас спросить? – произносит девушка, когда товарищи скрываются.

- Спрашивай, ничего, что я к тебе на «ты»? – благодушествует он.

- Конечно! А вот в «Википедии» пишут, что вы с Эдуардом Вениаминовичем Лимоновым делали несколько проектов и были в дружеских отношениях, не могли бы мне рассказать? Я по нему сейчас работу пишу, осенью нужно будет сдавать. Кстати, я на Арт России в Гостином дворе вас видела, мне очень ваши работы понравились, хотела подойти, но вы с какой-то девушкой обнимались, она пред тем спросила: - Можно я вас обниму?

- А ты где учишься? Да было такое, подходили девушки, в ЦДХ со мной такое частенько бывало, а тут опять, забыл уже. Приходи, как освободишься, расскажу, что помню, я у художников буду или где-то там рядом и, наверное, на пару-тройку дней задержусь тут.

- Класс! Я приду, скоро, только приберусь, я вас сразу узнала, - даже невысоко подпрыгнула, это ему понравилось.

Вышел из столовой, постоял, посмотрел в разные стороны, вид вполне приличный, можно и здесь с недельку потрудиться, почему бы и нет? По дороге его остановила женщина средних лет, с крашенными ярко-рыжими волосами. Представилась: Нелли Аркадьевна, психотерапевт, занимается с группой девушек, у всех девушек серьёзные проблемы, глубокие душевные травмы. Поговорили, Юрий неплохо был осведомлён во всех направлениях этой науки, разделял взгляды Виктора Франкла и, забыл имя, у которого система – иждивенческий ребёнок, критический взрослый. Врачица напомнила, Эрик Бёрнс. Серьёзная, заботливая, не напряжная. Постояли, поговорили. Двинулся дальше, увидел, действительно, змею, коричневую, в шашечки, гадюку, грелась на солнышке, не стал беспокоить, обошёл сторонкой.

Обосновался в таком же помещении, как и у ребят, через стенку, перенёс туда свои вещи, сходил с Толиком за постельным бельём, матрасом. Из мебели, была только кровать и тумбочка, но на всех окнах наличествовали чистые, свежие занавески. Вскоре подошла Виолетта с подправленным макияжем, встали у окна, неожиданно девушка спросила: Можно я вас обниму?

- Если искренне улыбнёшься, а то чего-то глаза у тебя, блестеть ведь должны, нет? Попробуешь?

- Как у вампиров блестят?

- Ну зачем как у банкиров, как у космонавтов, на Сатурне же мы, так, чтобы по-гагарински! – улыбнулся ей.

Она несколько раз попробовала, но не вышло, тогда он со всем наличным теплом, без всяких намёков на эротику, обнял бедного, несчастного и беззащитного ребёнка. Постояли молча, разжали объятия, пошли в парк. Нашли более-менее целую скамейку и Виолетта, попросив у него разрешения и включив диктофон на своём смартфоне, в котором было всё, кроме возможностей коммуницировать, начала расспрашивать:

- А когда вы первый раз о Лимонове услышали, Савенко Эдуарде Вениаминовиче?

- Москва, девяностые, в журнале «Огонёк» прочитал, отрывки из «Дневника неудачника», сразу произвело впечатление, высокая поэзия, по-моему, первая его публикация в России, или, что-то где-то уже у него было. Да, самые тёплые воспоминания о нём, яркая, большая и многогранная личность. А через какое-то время, на выходе со станции метро «Библиотека имени Ленина», в газетном киоске, имелся там тогда такой, недалеко от входа, приобрёл две его самые сильные книги «Это я, Эдичка» и «Дневник неудачника». После был Центральный Дом Литератора, на втором этаже моя, с женой, выставка, в галерее «Библиосфера», увидел его на лестнице, куда-то шёл, в полувоенной одежде, кепи, энергичный, целеустремлённый. И прямо, знаешь, волна, мурашки. Ну, дальше - больше: «Молодой негодяй», «Подросток Савенко», «У нас была Великая эпоха», рассказы. Ну и познакомились на презентации книжки «Собака Павлова», поэзия А. Витухновской и К. Кедрова, друг у дружки они лучшие вещи отобрали, а я издал. Была возможность тогда издавать, дружественная типография. Владелица брала мои живописные и графические работы, себе и на подарки, а мне там печатали альбомы и альбомчики, открытки, а после, к моему сожалению, продала бизнес, время от времени хочу туда съездить, посмотреть, что там сейчас.

- А где это было, ну, презентация?

- В «Российско-американском культурном центре». В президиуме, мы с женой Ларисой, поэты Холин, Кедров, Витухновская, Ры Никонова - ведущая, тоже поэт, а в зале, среди приглашённых, Эдуард Лимонов. Мне неловко, но не будешь же лезть с перестановками-пересаживаниями. Две камеры с телевидения непрерывно Эдуарда снимают, все на него только и смотрят. Ну, на фуршете, познакомились, разговорились, предложил ему что-нибудь его издать. На следующий день, поехал к нему в штаб-квартиру Национал-Большевистской партии России, НБП, в "Бункер", станция метро Фрунзенская. Лужков выделил ему под это дело целый полуподвал в жилом доме. Дорога от Дворца молодёжи к входу в штаб-квартиру партии, как сейчас вижу, летний день, солнце льётся через густую листву окрестных деревьев, лёгкий такой ветерок, Москва очень красивая бывает, ты знаешь. Нашёл, спустился в их полуподвал. У него был отдельный свой кабинет, на двери - табличка: Председатель национал-большевистской партии Лимонов Эдуард Вениаминович, под ней, поменьше: Посторонним вход запрещён!

Посидели, поговорили, решили, что проведём на днях, не откладывая, фотосессию, получится - издам одну или две открытки с ним. У меня с собою был «Дневник неудачника» - он подписал. В бункере висел транспарант: «Заслуги перед партией заканчиваются в 24-00», запомнилось.

- А вы часто к нему в «Бункер» ездили?

- Нет, всего несколько раз, один раз попал на лекцию, очень интересно было, о советско-финской войне, совсем неожиданно. Ещё транспарант с женой и сыном приезжали доделывать, Эдуард попросил, Дугина тогда увидел, познакомились, но как-то он мне... Были ещё поэтические чтения, разные поэты свои произведения читали, Эдуард тоже. Лучше всех выступил Андрей Родионов, с тамтамом под мышкой, отжигал. А последний раз приехал в бункер, когда Эдуарда уже осудили, само помещение ещё не отобрали, привёз оставшиеся открытки, чтобы реализовывали и ему шли средства, альбом, его фотографии, с ним, тоже сколько-то экземпляров отдал. Поговорил с ребятами, они повспоминали, как хорошо было в самом-самом начале, когда ещё все вместе были - Летов, Курёхин живой, «Поп-механика» такая была, Дугин.

Когда Эдуард вернулся, виделись всего несколько раз, приезжал на его день рождения, в Сыры, район такой рядом с «Винзаводом». Его книга «В Сырах» - хорошая такая, читала?

- Да, в интернете. А я ещё ваши фотографии его видела, расскажите.

- Сначала у него фотографировал, да и после бывало, и в мастерской, предоставил мне один хороший человек на полтора, не помню уже, или два года, на Беговой. Пару раз на своих выставках. Эдуард, до посадки, снимал квартиру на Арбате, Калошин переулок, дом 6, квартира 66. Дом – блочная башня шестьдесят четвёртого года, один подъезд, девятый этаж, лифт странный, всего с пятью кнопками, на пятую жмёшь – и оказываешься у него на девятом. В коридорчике, к его квартире, поясной бюст Вана Клиберна, известного пианиста, до сих пор стоит, совсем недавно был там, прошёл в подъезд, поднялся на этаж. Тогда, когда приехал туда в первый раз, он был со своей девушкой Лизой Блезэ. Со мною была бутылка рома, после фотосессии выпили, но как-то так, мимо. Забыл тогда на фотоаппарате таймер отключить, двадцать девятое июня девяносто шестого. Приехал в следующий раз, с виски, тоже не то. А квартиру Эдуарду сдали, среди прочего, с тем условием, чтобы он ухаживал за двумя мексиканскими фиалками, на кухонном подоконнике. Было заметно, что он о них заботился, явственно испытывал к ним добрые чувства, улыбнулся, когда я о них спросил. Фотография их есть, одна из моих любимых, передаёт, для меня, то время наиболее точно.

- Да, я её видела.

- Как-то раз говорю, Эдуард, вот, например, человеку стало невыносимо жить в привычных, сложившихся обстоятельствах, рутина, всё наперёд известно, всё обыденно, приелось, думает, а пошлю-ка я всё это, туда-то, брошу всё и махну куда-нибудь далеко, да хоть на необитаемый остров. И попадает ему в руки «Робинзон Крузо». Читает и понимает, сколько ужаса, нервов, напрасных усилий, и ясно ему, уж как-нибудь здесь, у себя, в налаженном быте. Или грустно кому-нибудь, что он не в королевской фамилии рождён, не принц крови, берёт «Гамлета». И, ну его совсем, такие расклады. Или о страстной любви – «Ромео и Джульетта». Все великие, пережившие своё время книги, об одном – о том, что жизнь сложная штука, нужно находить то, за что будешь испытывать чувство благодарности. Я тебе, Виолетта очень благодарен и признателен, что я сейчас здесь. Спасибо!

- Ну что вы, пожалуйста!

- Так вот, возвращаясь к Эдуарду, сказал ему тогда и мнения своего не переменил, что он автор гениального «Это я, Эдичка», о перемене мест, как молодой, но уже состоявшийся, человек, поэт, с любимой и любящей женой уехал в Америку, за мечтой и что его там ждало. И одной из самых поэтичнейших книг «Дневник неудачника», для меня – самая высокая поэзия. Он внимательно меня выслушал, неопределённо покачал головой.

- А ещё?

- Как-то ехали с ним в метро, спрашиваю, реклама что ли какая на глаза попалась, а какие вы цветы, Эдуард, любите? А он мне: Борис, я люблю «Цветы зла», - с тонкой такою улыбкой. Мне, этим летом, вербена – любовь, цветки цикория – снова доставляют, уже вовсю у нас на даче вдоль дорог цветут, в прошлом году – от пионов тащился, в позапрошлом от ландышей, а тебе, есть, которые нравятся? Глицинии там, гладиолусы с тюльпиками?

- Да я все люблю, которые видела, все нравятся!

- Это хорошо, я тоже, но только с возрастом, теперь даже мыльный корень и гвоздика радуют, и георгины понял и принял, такие, самые мелкие, простые, всегда нравились, теперь все.

- А дома у него вы часто бывали?

- Да, тесно общались с девяносто шестого и в девяносто седьмом. После покушения на него, как он предполагал, сторонников А. Лебедя - реже, без охраны он уже никуда не ходил. А до этого, хорошо так, тепло, по-человечески сблизились и до нападения на него у «Бункера», сильно его тогда побуцкали, сетчатка на одном глазе отслоилась, можно сказать стали друзьями. Он на людей Александра Лебедя грешил, а кто и что, неизвестно, сильно против того в «Лимонке» в то время выступал. Книги, написанные Эдуардом брал с собою, он подписывал. Всё, где о нём упоминалось, газетные вырезки, в журналах, оно мне тогда само в руки шло, привозил. О Бродском, как-то попытался вывести на разговор, он только сказал, что некоторые стихи Иосифа хотел бы написать сам. Вообще о литературе говорил мало, уходил, а о политике - много и охотно. Никого никогда не ругал, не обзывал, вообще мат не употреблял в разговорной речи. К тем, кто его кидал, к тому же Зюганову, относился холодно, но спокойно. Да, тогда, с тех фиалок, лёд, что называется сломался, принёс на следующую встречу, текилу, пакет полный разных закусок. Ну и как-то так, комфортно стало, перешли отношения на другой уровень, пришлись, что ли, друг другу. В общем стал к нему часто ездить, открывали текилу, резали лимон, соль, закуски там. А я незадолго перед этим, издал альбом своих снимков «Фотография, Книга первая, том первый», подарил, она ему понравилась, видно, что не лукавил, начисто был лишён лицемерия, фальши. Я предложил, давайте продолжу серию, «Книга первая, том второй», издам с вами, отсниму различного материала, в жизни, в «Бункере», да мало ли. Он сразу согласился, а в следующую встречу говорит, а что, если все его фотографии, разных лет, с детских и до нынешних, разных мест; Харьков, Москва, Крым, Нью-Йорк, Париж, Югославия, Приднестровье и жёны-подруги, его родители, всё, вообще, издать таким альбомом? Ну, и для ваших снимков место, наверняка, найдётся, говорит, он со мною, как и со всеми, на «вы» был, ни разу не слышал, чтобы он кому-то «ты» говорил, кроме своих девушек, ему иногда говорили, разные личности. Я сразу же оценил идею и согласился. Это было у него, в Калошином. Я сначала пытался перефотографировать все отобранные им фотографии, не очень-то получилось, поэтому он мне их все доверил, я отвёз их в типографию, там всё правильно сделали. Лиза Блезэ собрала замечательный макет, молодец, «Лимонку» она тоже макетировала тогда. Немного денег подкинули спонсоры, остальное своей картиной, «Возвращаясь в это время», оплатил. Тираж поделили, я на своих выставках им торговал, интересующимся людям дарил. Эдуард свою часть, в книжный киоск Госдумы пристроил, среди прочего. Несколько раз он договаривался и устраивал автограф-сессии в лучших, самых больших, столичных книжных магазинах. Были и приятные моменты и не очень, не только поклонники подходили. Я с женой Ларисой, он с Лизой, после с милой девушкой Наташей, работала в Госдуме, ещё после – маленькая Настя была такая. Эдуард ставил металлические стопочки, я вручал ему вырезки-заметки, всё, что мне попадалось о нём в печати, а если в книгах, книги вёз, разливал, выпивали, закусывали. Он просматривал, читал, комментировал добродушно или язвительно, всегда с юмором, что там про него пишут. Ну, и уже после говорили о своих совместных делах, сначала издал с ним две открытки чёрно-белые, ужасного, правда, качества: «Твоё браток!» и «До последнего!».

- Я такие у одного знакомого видела!

- Выпустили качественную, в цвете, забавную открытку «Россия должна быть с зубами». Я там в образе «дяди Сэма», в звёздно-полосатой рубашке из его рассказа «Эксцессы», а он, весь в чёрном, меня, сзади, в шею кусает. В моей, предоставленной мне мастерской снимали. А мы с Ларисой сделали звёздно-полосатый «цилиндр». Эдуард, как его увидел, сразу же попросил ножницы и на пару полос его укоротил. Нашёлся в мастерской парик. Сначала его, перед съёмкой одел Эдуард и выдал такое супер выступление! Мы все, Лариса, Лиза, фотограф Саша Веселухин, на слайдовскую большую плёнку снимал, настоящее удовольствие получили! Блеск! Вначале Эдуард держал благодарственную речь к Лужкову, (та моя мастерская тоже была в полуподвале, как и «бункер» НБП), за его заботу о культуре. От лица, такого зашуганного и забитого, убогого деятеля культуры, вынужденного всю жизнь по сторонам оглядываться и держать ухо востро! После стал изображать Кейта Ричардса на сцене. Базлал! Дорогие воспоминания и прекрасные впечатления! Эдуард приходил на все мои выставки, тоже устраивали его автограф-сессии. У меня тогда всё время шли в том, прекрасном ещё, крутом, ЦДХ. Помню сижу за столом, весь стол, открытки, альбомы, книжки, альбомчики. В центре стола альбом с Эдуардом и три открытки. Идут двое, такого замшелого-замшелого вида, художнички. Меж собою о чём-то толкуют, остановились, увидали альбом, открытки, застыли. Оглянулись на полотна по стенам и один другому говорит, просвещает: «Так это Лимонов ещё и картины пишет!» И дальше, сердяги, двинулись. Много всего разного хорошего было, не омрачённого, я ничем его не напрягал, всегда был максимально корректен, искренне к нему с самым большим уважением относился, без намёка на амикошонство, не лез с вопросами и расспросами, в душу, старался быть максимально полезен.

- А в Национал-большевистскую партию вы не вступили?

- Пришло время, вступили. Тогда был важен каждый голос, чтобы набрать десять тысяч для регистрации, Дума приняла такой закон. Он попросил, мы с женой паспорта взяли, к нему приехали и вступили, влились. На державу мы смотрели одинаково, сильная, независимая. От него услышал слова Петра Первого «Русский тот, кто любит Россию и верно ей служит». Правда активной партийной жизнью, конечно, заняты не были. Пару раз сходили с сыном на демонстрацию, да ещё один раз помогали доделывать транспарант, в «Бункере», говорил уже. А! Как-то приняли участие в партийном съезде, это когда Дугин откололся и с ним какое-то количество народа покинуло ряды, интересно было, атмосферно, выкрики с места, жаль стенограмму не почитать сейчас, можно было бы с удовольствием. Ещё ходил на доклад Эдуарда в Совет Федерации и Жириновский, тоже там выступал, страшной жути на собравшихся нагонял. И какой-то тоже был «круглый стол» в Госдуме, помню Гейдар Джемаль там о чём-то говорил.

- А сейчас чего-нибудь перечитываете Эдуарда?

- Стихи. А как-то, было дело, перечитал «Молодого негодяя», полез, по этому случаю, в интернет, нашёл стихи харьковского поэта Мотрича. Иллюстрированы были чёрно-белыми фотографиями с видами зимнего Харькова, заснеженные ночные дворики, вечерние улицы – хорошие снимки. Захотелось туда съездить, пройтись. И буквально, совсем скоро уже, через месяц-другой интенсивные боевые действия в Салтовском посёлке, понеслась.

- А какие-нибудь ещё проекты, совместные, у вас кроме рекламного бюро, были?

- Как же, были, в планах только остались. Обычно, после полбутылки текилы, я начинал генерировать, что неплохо бы создать из подходящих членов НБП музыкальную группу с названием, типа, «Ледоруб» и свою звукозаписывающую студию организовать, брать под своё крыло весь спектр близкой нам музыки. Организовывать концерты и фестивали, гастроли и прочее.

- А ещё?

- Ещё издательство, своё, можно было бы запустить, переиздать всего Велимира Хлебникова, со вступительной статьёй Эдуарда, комментариями. Книги крупных политиков, философию, публицистику и историю. «Диалоги» Игоря Стравинского, художественные альбомы, всё написанное им. Пойдём, покажешь, чего здесь где?

Встали и неспешно двинулись по асфальтовой дорожке, серебристо-серой, положенной здесь никак не менее лет сорок тому. Виолетта не забывала кратко сообщать предназначение тех или иных построек.

- Так вот, когда я что-нибудь предлагал, типа про студию, издательство - он смотрел, с лёгкой улыбкой, интересовался, а кто выступит организатором, кто взвалит себе на плечи? Понятное дело, из нас четверых – никто. Ну, и как бы игра начиналась, все же творческие личности, было такое приятное, лёгкое время. Как-то я предложил, в ЦДХ сделать совместную нашу выставку, рекламных идей, после пришла идея, киноафиш, условно штук двадцать пять-тридцать, как будто бы уже снятых нами фильмов. Лиза Блезэ, уже говорил, была отличным дизайнером, так что можно было бы, вполне, сделать. Какие-то придуманные нами газеты, с совершенно отвязными заголовками-статьями-сообщениями, реклама отпадная, а Лиза поверх края бокала с улыбкой смотрела и предлагала, чтобы мы с Ларисой холстов с десяток написали, у неё есть очень актуальные темы, идеи…

- А вот здесь, - указывая на очередное здание сказала девушка, - можно сейчас взять радиоприёмник. Вам не нужен, у меня ключ есть?

- Очень нужен; радиоприёмник, велосипед и чашка риса, как завещал великий кормчий - должны быть у каждого китайца и, равно, сочувствующего, так что вещь необходимая.

Вошли в здание, она приложила палец к небольшому экранчику и открыла серьёзную обитую железом дверь, на полках чего только не было из техники, и магнитофоны, и проигрыватели для винила, просто глаза разбегались, он выбрал себе итальянский приёмник, периода «дольче вита», пятидесятых годов, в очень хорошем состоянии, красный лак, золото, слоновая кость и перламутр, совершенство линий, сверху к нему была приделана блестящая тоже под золото табличка с выгравированной надписью на итальянском. Гибкий шнур в шёлковой оплётке, «вилка» той же «слоновой кости». Обеспокоился, а подойдёт ли к нынешним розеткам?

- Всё подойдёт, - успокоила Виолетта.

На одной из ближних полок стояли кофейные автоматы, кофемашины, от больших, до парочки самых современных.

Девушка заметила его взгляд, спросила: Кофе?

- С большим удовольствием, буду благодарен, - отвечал Юрий.

Получив вскоре маленький бумажный стаканчик с восхитительным напитком, насладился. Вышли, девушка направилась готовиться к ужину, а он заглянув к Толику и Валере, сказав им, что будет у себя устроил радио на тумбочку, включил аппарат в сеть и стал прочёсывать практически пустой эфир. Из приёмника доносились помехи, слова на самых экзотических языках, где ещё осталось вещание на длинных и средних волнах, (коротких и ультракоротких не имелось). Какие-то необычные ощущения, экзотические виды, окрашенные в изысканные цвета наполнили внутреннее пространство Юрия. Растянулся на кровати, а радио продолжило жить своей жизнью, из него доносились то одиночные помехи, писки, шорох, продолжающегося поиска-путешествия по волнам, то пробивающегося чтения культурных программ, сводки погоды посмотрел на колёсико-тумблер настройки, оно самостоятельно вращалось, в том же темпе, что вращал и он. Не придал этому значения, мало ли каких моделей наизобретали ушлые итальянцы, пока не нахлынул «неореализм», а после и вообще всё перешло в цифру.

Решил озаботиться этажеркой под книги, на ней будет только поэзия, то, что ещё не читал, совсем чтобы ему не знакомая, та же бирманская, или Лаоса.

Замечает на стене изображение Александра Сергеевича Пушкина, графика, встаёт, смотрит; работа Валеры, необычно, очень здесь уместно. Нужно будет сказать Валере, классная вещь, делает заметку в памяти Юрий.

Снова ложится на кровать, закинув руки за голову, поглядывая на рисунок, слушая радио. Сознание растворяется в окружающем, впитывая его, наполняясь им. Постепенно начинает проявляться нечто, что шевелится на самом дне памяти, скорее всего и не его совсем памяти, общей такой, может где-то в эфире. Какие-то отголоски сложные, но красивые, запутанные. Нечто прямо перед глазами начинает поблёскивать, мягко сверкающее, шёлковое, флуоресцируя. Ветерок слегка шелестит-играет тюлевыми занавесками.

Деревья здесь странные, как будто разумные, - отмечает он про себя, - и спортивная площадка тоже хорошая, сильная энергетика, если говорить штампами, посетить что ли, с утра, вернуться в форму? Ещё через какое-то время принял душ, горячая вода присутствовала. Всё, нужно будет обживаться, - окончательно решает.

Вернулся, повесил полотенце на спинку кровати, устроился поудобнее. Много солнца, за забором река, ветерок, щемящая нежность и грусть, на речку бы после ужина или спать, самолёт высоко в небе, пока не улыбнётся, не откинет прядь волос, не посмотрит, игриво-лукаво, не на него, ему что.

Стук в дверь, заходит Виолетта, говорит: Я тут дежурством поменялась, можно я до ужина у вас побуду?

- Конечно, рад тебе.

- А о чём вы думаете? – спрашивает присев у него в ногах на кровати.

- Не думаю, вижу, яснее ясного, море, шумят за ускользающей волной камешки и галька, по убывающей, ш-ш-ш-ш-ш, долго так. С козырька крыши спасательной станции, льются на землю тонкие струйки тихого, неслышного дождя. Когда придёт поздняя осень станцию разберут на время зимних штормов, до весны, но до этого ещё так далеко. У самой линии прибоя ходит несколько нахохленных чаек и много чаек сидят на воде, поплавками, мягко качаются на волнах. Тепло, много огней, всё побережье, под высокой набережной, в каких-то верандах, кафешках, открытых мансардах, пьём твой, каким ты меня угощала, самый вкусный в мире кофе со взбитыми сливками. Дождик кончился, идём к морю, простой день или воскресенье, может быть праздник, гуляем. После подымаемся на набережную, широкая, мощная, на века, старинная. Чугунные фонари, кто-то играет на саксофоне, в миноре.

(С какого-то момента, говорит уже не Юрий, слова идут из радиоприёмника, но, странно, голос, оттуда льющийся - его.)

Всё словно в хрупком сосуде, который крепче всего. Идём куда-то, похоже на замок, аккуратный такой, даже строгий. Входим, антикварная мебель, на стенах много живописи, графики, дореволюционных чёрно-белых фотографий. Много вазочек, статуэток, бронзы, многие из вещиц накрыты стеклянными колпаками. В нём всё, вкуснейшие, неведомые сорта мороженого, конфеты и торты, всё - шедевр. Речка-ручей рядом в море впадает, в мелодии огней, дрожащих в плотно-сыром мягчайшем воздухе, содержащем все виды и оттенки чистых наслаждений, радости, верности, удовольствия, удач, света, здоровья, побед, самых правильных из возможных путей. Он нам нужен, как тихая виолончельная музыка, негромкий ветер в печной трубе, проводах, радиопомехи этого радио, спокойный женский голос читает новости культуры. Синий виноград на столе, девять бордовых роз. Города больше не строят, они растут сами. Цветок и роса.

Радио больше не говорило, только шорохи и лёгкий фон.

Юрий посмотрел на Виолетту, незаметно для него, но она уже лежала рядом с ним, на боку, совершенно целомудренно, улыбнулась хорошей улыбкой, слегка смущённая, сказала: - Пройдёмся ещё?

Спустились вниз и Юрий продолжил, извлекая из закоулков памяти бывшее когда-то:

- А ещё приносил к столу Эдуарда различные экзотические, тропические плоды, ягоды, тогда они только стали появляться в приличных магазинах; рамбутаи, папайи, маракуи и прочее. Поставил себе за правило пробовать их вместе, в каждый свой новый приход, чего-нибудь новое, что для себя не стал бы искать, покупать. Внимательно слушал его мнение, иногда воспоминания, ел такое тогда-то и там-то. Видно, что и ему это было интересно, ломтик, дольку или мякоть. Все вместе пробуем, внимаем ощущениям, пытаемся уловить аромат, оцениваем. Где-то это записывал, думал что-то, после, сделать…

Так и ходили Юрий и Виолетта в неспешной беседе по дорожкам. Увидели девушку из её группы выгуливавшую своего кролика, рассказала, что того чуть не унёс ястреб, или коршун, теперь, без неё, никуда, хорошо охрана успела выстрелить в хищника. Посмотрели на гипсовые скульптуры разных эпох, ждущих реставрации стройной шеренгой у стены одного из корпусов. Виолетта что-то вспоминает и просит его ещё раз посетить склад, где они уже были. Прошли туда, она сняла с одной из полок, небольшую, светло-оранжевой кожи, коробку. Несёт, ставит на письменный стол, открывает. Там, укреплённый специальными распорками, находится какой-то аппарат, не похожий ни на что виденное им ранее, ни в жизни, ни в фильмах, нигде. Производит впечатление чего-то живого, какой-то неизвестной формы жизни, не агрессивной, безопасной, давно забытой, но нужной и полезной. Ощущение, что предмет пытается им что-то сказать, выйти на связь.

Девушка говорит: Может быть вы его возьмёте к себе, а после посмотрите? Вы ведь чувствуете?

- Хорошо, попробую, - без долгих раздумий соглашается он, - А этажеркой какой-нибудь нельзя мне разжиться? На приёмник его как-то неправильно будет ставить, а больше-то и негде. В тумбочку же не поместится.

Идут за этажеркой, после к Юрию, затем на ужин.

После ужина снова гуляют по территории, услышав относительно вдалеке выстрел, (соль, -поясняет девушка), мерцают и благоухают какие-то из детства белые раскрывающиеся ночные цветы. Яркая половинка Луны и, странно, никаких комаров, уж слишком обильных этим летом, закатные блики в чистых стёклах. Прохлада от реки, заблудившиеся бабочки порхают не суетно, великолепный, дивный вечер наступил-наступает. Всё как лёгкие круги на глади водной от упавшего легчайшего листка, как караван слоников на комоде. Теперь девушка расспрашивает его о нём самом, идут к нему. Он снова ложится на кровать, на груди у него аппарат из коробки, девушка без стеснения ложится рядом, их ладони на неизвестном аппарате. Он не завершает фразу: … Ну, а после первой персональной выставки и сразу - в Кремлёвском дворце съездов… , - поворачивается к ней, в то же мгновение и она, внимательно смотрят друг другу в глаза. У него успевает пронестись резкое: Да ну его на фиг, чего я им, святоша какой?

Энергично, как по команде, встают, он достаёт весло, собирает его и блокирует открывающуюся наружу дверь. Вот уже они оба без одежды.

Чтобы дальше не происходило, но они, совершенно реально, въяве идут сейчас по Ялте от набережной к улице Дражинского. Уже зажёгся маяк, сияют первые вечерние огни, белые здания, сизая дымка дальних гор, гармония всего. Он покупает билеты, идут в крошечный кинотеатр, ведь не было в их жизни ещё киносеанса в 7D, следует в кинозальчик, их усаживают в два кресла, (больше кресел здесь нет, получается – зал полон!) Во время сеанса, оно качается и подпрыгивает, трясётся. Остальные "Дэ" - это брызги воды из пульверизатора, дым-туман, мыльные пузыри, ароматы из ароматизаторов, лазерные всполохи, имитация снега и прочего в том роде. Зрелище состоит из небольших клипов, что-то с динозаврами, доисторическое, что-то ещё, шумное оглушающее чересчур, гонки, какой-то сумбур, и вот после всяких ненужных активностей действительно срабатывают все семь.

Самого высокого уровня чинный загородный клуб, где все персонажи, выглядят и одеты, как из самого дорогого каталога одежды, все без малейшего изъяна, идеальные, но каждый со своим характером, ангелоподобные дети, так и приятнейшие взрослые, от прелестных юных особ, самых различных типов и романтических или спортивных юношей, до цветущих персонажей в возрасте, всех – человек тридцать, так сказать, «сливки общества», аристократы, в своём роде. Живописнейшая лужайка, цветущие кусты и прочее великолепие, длинный, без ненужного стеснения, обильно сервированный стол, белая скатерть. Музыка поддерживает нужный ритм, темп, отличное сопровождение, все вкушают, беседуют, флиртуют. Появляется процессия официантов с десертами, во главе процессии, удалой малый, заговорщицки подмигивает на камеру, что-то незаметно делает или пуляет вишнёвой косточкой, или ещё что-то такое же мелкое, смешное и одновременно, подлое, на что нельзя не ответить. И мало-помалу начинается "война тортов", всё более и более разгораясь, где все против всех, под соответствующую моменту музыку, славное, жизнеутверждающее зрелище! Захватывающая, затягивающая стихия с апогеем, высшей точкой и постепенно затихающая, плавнее, тише…

И они оба в этих кренящихся, ёрзающих креслах, помогающим им уворачиваться от пролетающих мимо в нескольких сантиметрах, тортов, пирожных и прочего гастрономического великолепия, весело хохочут, они там, ох и супер!

Какое-то время лежали рядом, обессиленные, после освободил дверь, душевно попили у Толика с Валерой чай. Виолетта, с глубоким, ярким румянцем и сияющими глазами ушла, совсем другим, обновлённым, уверенным в себе, радостным человеком.

По радио, в какой-то передаче, прозвучали слова Ван Гога: Человек приходит в мир не для того, чтобы прожить жизнь счастливо, даже не для того, чтобы прожить её честно. Он приходит в мир для того, чтобы создать нечто великое для всего общества, для того, чтобы достичь душевной высоты и подняться над пошлостью существования почти всех своих собратьев.

Юрий вполне одобрил заявление самобытного голландца.

Ещё где-то в эфире еле слышно легчайше, стеклянно шелестела гитара и ещё несколько щипковых струнных (домры, лиры, гусли?) словно декорация из яблонь в бело-розовом цветенье, с серебристым бархатом крошечных листьев. Спать совсем не хотелось, махнул рукой, встал, снова извлёк аппарат из коробки и положив себе на грудь, накрыв и прижав двумя ладонями сказал, и представил и подумал: Снова хочу его увидеть, поговорить, если можно!

В то же мгновение, идёт по улице небольшого приморского городка, знает, что прилетел совсем недавно. Вспоминает большой международный аэропорт, довольно необычный, множество творческих личностей несколько запущенного вида, плотно застрявших в ожидании нужного рейса. Многие его знают, но никто не подходит поговорить, вообще не реагируют, заняты исключительно собой. Две яркие девушки, певицы, хотели, чтобы он выбрал одну для дальнейшего знакомства, возможных отношений, в спутницы, но слишком уж уснащали свою речь ненормативом. Предстоит отчего-то лететь в Болгарию, надолго, но ему категорически это не в радость, пытался разными путями покинуть аэропорт, не получилось, но всё же как-то отпетлял. Это, сейчас, в России, на юге, родная земля. Добирался сюда на автобусе, жаль заснул, немного устал, не посмотрел за окно. Ничего, - думает он, -после, когда устроюсь, то выберусь, там, направо, понятно - порт. А здесь, где он спокойно шагает размеренным шагом русского солдата, высокие заборы, за которыми крыши роскошных вилл, домов отдыха, пустынно, никого.

Останавливается перед роскошной привратницкой, в обе стороны от неё, высокая решётка ограды, в глубине старинный небольшой дворец, плюс служебные здания. Постучал в массивную дверь, с вставками гранёного, радужного от времени стекла, удобно ложащейся в руку большой и блестящей, начищенной латунной ручкой-кольцом в виде двух переплётшихся ящериц. Дверь открылась сама, за ней никого, сделал шаг за порог. Дверь закрылась, пахнет - приятно, чем-то знакомым, какими-то специями, то ли шафраном, то ли сушёным зелёным базиликом. Ступеньки, появляется молоденькая, приятная, смутно-знакомая девушка, радостно ему улыбается, говорит:

- А мы вас с самого утра всё ждём, ждём. Хозяин звонил, ругается, что за вами никого не отправили встретить, вы уж нас простите!

- Всё нормально, всё хорошо, - ответно улыбнулся.

- Я вас провожу, где вы пока будете жить, хозяин вернётся через неделю или две, скорее всего во дворце вам жильё предоставит, на ваш выбор.

Легко преодолел ступеньки, заметил в руках девушки журнал-сборник кроссвордов, закладку в виде шариковой ручки, спросил шутки ради: А как называется вот эта скрепка, на колпачке шариковой ручки? Чтобы цеплять, фиксировать, вот эта вот.

- Сама целое утро вспоминаю, шесть букв. И уже реку в Италии подобрала и валюту государства Белиз. И не прищепка и не защепка…

- Тоже забыл, ничего, вспомним. А вас зовут?

- Галя, а вас все знают, - улыбается и продолжает, - Вон там берёзка растёт, ни у кого больше здесь нету, к нам приходят смотреть, на ней ещё самочка беркута, или ястреба, одна живёт. У нас хорошо, а вы почти у самого моря. Здесь мало кто купается, в город на пляж ходят, но бывает, или на доске какой или лодке маленькой, не байдарка, одним веслом, то с одной стороны, то с другой, как называется, не помните?

- Каяк? Четыре буквы?

- Точно, вот вы молодец, ура, подходит! – отвечает девушка быстро сверившись с нужной страницей.

Здание, куда они приходят, напоминает спасательную станцию, впечатляет размерами, архитектурным решением, оборудованием, видно, что не экономили. Всё продумано, всё основательно, только самое лучшее. Ключи висят рядом с входом.

Девушка открывает, подробно показывает, вводит в курс дела, рассказывает о местном распорядке, когда завтрак, обед, просит его, после того, как отдохнёт с дороги, идти в главный корпус, поесть с дороги, получить всё необходимое, что пожелает, оставляет его обживаться.

Окидывает взглядом близлежащую территорию, морской пейзаж, ему всё нравится. Решает завтра пойти в город, интересно. Интересно и что это за горы, откуда он, по-идее, приехал и стоит ли туда махнуть на пару дней, куда-нибудь метров так на тысячу-полторы от поверхности. Заходит внутрь, большое помещение и впрямь, как спасательная станция, даже приличных размеров телескоп имеется, ракетницы, оранжевые спасжилеты и т.п. Проходит в следующее, не меньше, большая кровать, застеленная свежайшим бельём, полки с книгами, подходит, читает на одном из корешков «Капулевич и фигуранты», морщится. Столы письменный и обеденный, пахнет каким-то хорошим цветочным одеколоном. Решает со временем, если здесь останется, повесить другие шторы, такие, как были у него в детстве, в детстве, когда он мечтал о почти таком вот жилище. Решает искупаться в море, скидывает всё с себя и совершает, уверенно, небольшой заплыв, лежит немного на спине, любуясь на всё окрестное. Ощутил полное спокойствие, никуда не нужно спешить. Вода – что надо, да и спуск, берег, хорош. Оделся у себя, пошёл в замок. Около крыльца заметил девушку лет четырнадцати-пятнадцати, поглядывала на него из-под чёлки.

- Здравствуйте, а у вас случайно не будет одной сигаретки? Пожалуйста?

- Нет, давно уже не курю.

- А давайте завтра вместе в город пойдём. Я вам там всё покажу? – состроила забавную, жалобную гримаску.

- Ну, посмотрим, как получится, - улыбнулся, легко преодолевая ступени парадного входа.

- Тогда я к вам ещё загляну. Если пойдём, то я вас отведу на зыбучие пески, слышали?

- Я с дороги, извини, устал, давай, точно, не сегодня. А чего это за пески, что там такого?

- Жалко, ладно.

Открыл большую дверь, вошёл. Направился на доносящееся музицирование на нескольких струнных, на стенах много живописи в затейливых рамах, графики, антикварные шкафчики, буфеты и прочее, названия чего известны точно не ему. Много вазочек, статуэток, бронзы, какие-то из вещиц накрыты стеклянными колпаками, но без перебора, без суеты. Обращает внимание на большой альбом, на котором стоит - Заповедник «Зыбучие пески». Начинает припоминать, что-то такое он о нём когда-то слышал, главным образом про озеро там, туманное, нет, не помнит, нужно будет спросить, хоть и у этой вот, давешней, девчушки.

Его встречают улыбками девушка Галя, мужчина средних лет Игорь и молодая женщина Татьяна, освобождают руки от скрипок и виолончели и ведут в малую гостиную, где составляют ему компанию, потчуя изысканными блюдами и экзотическими фруктами, ягодами, знакомыми ему рамбутайями и папайями. Интересуются у него всякими незначительными мелочами и все, как один советуют укреплять и, по возможности, развивать память.

На блюдце рядом с заварным чайником из совсем-совсем забытого далёка, самое любимое лакомство, из раннего детства, после они куда-то пропали, совсем он о них и забыл. Небольшой прямоугольник, завёрнут в жёсткую бумажку-обёртку, в одну светло-синюю краску рисунок, пищевой концентрат какао-сахар-молоко-ваниль, самое вкусное из детства, что было. Выпускался такой же и кофе, обёртка светло-коричневая, нравился меньше. Папа приносил.

Спрашивает про город, интересуется, что это за девочка-подросток. Девочка - родственница хозяев замка, со сложным характером, никто ей не указ, после парочки серьёзных проступков, определили её жить с ними, обслуживающим персоналом.

- Говорит, что знает дорогу в «Зыбучие пески», - произносит Игорь задумчиво.

- Ай! – досадливо машет рукой Татьяна, - больше её слушайте, она ещё и не такого вам наговорит, мне тоже обещала.

- Что это такое вообще, я кажется когда-то о них слышал, заповедник? – интересуется новоприбывший.

Старожилы мнутся, пока Галя вспоминает: Да как же мы про мороженное то забыли, у нас же оно такое, самое вкусное, как в Москве! – срывается с места.

Игорь решается и осторожно говорит: Толком-то никто не знает, там вон альбом лежит, но это, извините, полная ерунда, - подымается, уходит, возвращается с фолиантом в руках, открывает на случайной странице, читает, с иронией: Встретиться у нас в заповеднике, с милым и дорогим человеком, что может быть лучше! Нам, сотрудникам, так приятно на них смотреть, как долго они стоят взявшись за руки, смотрят на водную гладь, на отражения. Вглядываются, как в чистейшей воде на фоне песчаного дна, в сторону ярко-зелёных водорослей важно проплывёт франт и красавец крупный окунь или линь, а то и голавль, да и крупный пескарь может себя им явить. Присядут на скамейку, в лёгкой задумчивости, всё хорошенько обдумывая. Удивительное множество птиц, от самых простых - колибри и райских, до самых изысканных иволг и соловьёв. Все птицы, что самое удивительное, непрестанно поют, с чувством меры и в общей гармонии. Хороводы бабочек, мотыльков… - Игорь остановился, положил альбом подальше от себя, завершил, - Сплошное издевательство, - и, заметно расстроенный, не став ждать мороженного, откланялся.

Вернулась Галя с четырьмя креманками. Поблагодарив за угощение, внимательно огляделся, всё-всё запоминая, и молча кому-то благодарно кивнув в пространство, улыбнулся и сказал Гале: Клипса.

- Что клипса? – удивилась девушка.

- Держатель ручки для письма, шесть букв, клипса.

- Точно! Ну вы гигант!

Спокойно пошёл к себе, заметил на небе бледный ободок Луны. В комнате тепло и сухо, за окном в светло-синем самого благородного оттенка небе. Открывает окно, немного усиливается ветер, шумят листья деревьев и шелестит трава. Солнце ещё совсем тёплое, почти горячее, но тень от облаков уже холодная. Взял с полки книгу стихов французского поэта, чьё творчество любил и сел у окна, стал читать, но читал не долго. К окну подошла давешняя девчушка, разжалованная, за мнимые или действительные прегрешения из родственниц хозяев в обслугу, печальная, с поникшей головой, в образе невинной страдалицы. Он спокойно посмотрел на неё и без слов продолжил чтение. Тогда она дерзко, настойчиво предложила: - Айда в город!

Он посмотрел на неё и что-то до боли родное, почти забытое прочитал в её лице, интонации, глубоко вздохнул и ответил: - Айда.

Без проблем покинули территорию и пошли в сторону центра, она вела, забирая направо, от моря. Он смотрел по сторонам, спрашивал, девочка коротко отвечала. Шли парками, мимо кварталов, небольшие площади, отдельных зданий, машин почти не было, но имелся трамвай. Вскоре она привела его к высокому бетонному забору, но не сплошному, кое-где имелись проломы, заделанные решетками или просто перевитые проволокой, в один из таких девица и нырнула, посмотрев на свои странные наручные часы приглашающе махнув розовой ладошкой, полез и он.

Они оказались на заброшенной территории то ли планетария, то ли обсерватории, цилиндрического здания под куполом высотой с четырёхэтажный дом. Он подумал, будь он художник-монументалист, точно бы расписал его, по форме – почти голова человека. Дальше шли уже со всеми мерами предосторожности, девушка сказала:

- Собаки сейчас спят, это ночью они ушлые, а охрана ужинает, всего пятнадцать минут у нас и есть.

Он наконец удосужился спросить, куда они двигаются: Куда идём мы?

- Настоящие «Зыбучие пески», а не та … , что те всем говорят.

Подошли к самому зданию, несколько проёмов в стенах были заделаны кусками листового железа. Девушка показала на один из листов и сказала:

- Здесь, отгибайте.

Он взялся осторожно, чтобы не поранить руки и приложив немалые усилия освободил проход, девица тут же туда скользнула и упёршись спиной, перебирая ногами держала преграду пока он тоже не просочился внутрь.

Внутри посреди огромного, много больше, чем казалось снаружи, помещения, без этажных перекрытий, лишь винтовая лесенка по стене стояли огромнейшие песочные часы, да и то, только верхняя половина.

Пошли по лестнице вверх, разглядывая причудливые, яркие, фантастические изображения, «картины песком», за стеклом часов. Поднялись на самый-самый верх, оттуда открывался завораживающий вид, ночной город, словно из иллюминатора воздушного лайнера, на шевелящийся в центре, совсем живой песок. Он не успел никак среагировать, как уже она прыгнула туда и махнула ему рукой, мол, давай, смелее. Посмотрел, она крепко стояла в своих кроссовках, чего там, один же он всё равно не вернётся, прыгнул сам.

Девушка сказала: Чем ближе к центру, тем больше света.

- Чего? – не понял он.

Но она резко, с места бросилась бежать почти через самую середину, он кинулся за ней и …

Юрий проснулся, жена ещё спала, кот Вася требовательно шкрябал лапкой по его голой спине. Потянувшись, встал, пошёл на кухню, достал корытце с паштетом, покормил нежно любимое существо и решил больше не ложиться, а первым автобусом выдвигаться к реке. Когда уходил встала и жена, спросила: как спал, когда ждать?

- А чего ждать, позвоню если не сегодня, то завтра, сама мне не звони, не нарушай гармонии. Васенька разбудил, а спал хорошо, Эдуард немного снился, аэропорт, лагерь кажется какой-то заброшенный, пионерский, «Орбита» что ли, но ты же знаешь, я сны почти не запоминаю.

- И охота тебе, одной мяты пять сортов…

*оставлена в стороне долгая, но бесплодная попытка наладить взаимодействие «Ста лимонов» и концерна «Феррейн»